Праздник палача

Площадь называли Скверной то ли за дурные события, произошедшие в незапамятные времена, то ли за то, что находилась она в низине, где скапливались весенние воды и осенние туманы. Сейчас Скверная площадь была чисто выметена, украшена гирляндами из бумажных цветов и флажками. Посреди неё возвышалось нехитрое сооружение из тёмного дерева — эшафот. Рядом, словно ожидая своего часа, стояла плетёная корзина, выстланная свежей стружкой.

У края площади, под навесом ветхой лавки, сидели две старухи. Анфиса Игнатьевна, тяжеловатая, с лицом, напоминавшим печёное яблоко, и острыми, всё подмечающими глазками, поправляла на плечах пуховый платок. Фёкла Александровна, худая и сутулая, с вечно скорбным выражением лица, копошилась в своём кульке.

— Двадцать копеек за редьку, Анфис, — вздохнула Фёкла, покачивая головой. — Прямо не знаю, куда мир катится. В прошлом году по пятнадцать брала, и то казалось, грабёж. А молоко? Сорок копеек бутылка! Я уж варенец вчера купила, подешевле, да кислятина страшная. Внучок попробовал — скривился.

Анфиса Игнатьевна фыркнула, поправляя седую прядь, выбившуюся из-под платка:

— А ты, Фёклуша, не жалобись. Всё дорожает. А что делать? На праздник, глядишь, понижение сделают. Или подкинут что лишнее за старую верность, — она кивнула в сторону наряжаемой площади. — Главное — порядок. Помнишь, как было? Вечером на улицу выйти боязно. То кошелёк срежут, а то в подворотне придушат за сапоги. А теперь? Благодать сплошная.

— Порядок-то порядок, — согласилась Фёкла, но в голосе её звучала неуверенность. — Только… топором-то… за любой проступок… Как-то оно… — она не договорила, боязливо оглянувшись. — Фома-то наш, конечно, аккуратный. Говорят, раз — и готово. Не мучает. Но всё ж…

— Но всё ж что? — насупилась Анфиса. — Закон един для всех! За то и голосовали. Кто виноват, что люди совесть потеряли? Вот и пусть отвечают, по закону это! Только вот Фома… — она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Какой-то он странный всё ходит, невесёлый. Его дело тяжкое, кто ж спорит, он ведь столп закона! Но стоит и ему постараться, когда весь город в его честь фестиваль устроил. Он опора, без него анархия настанет! Помнишь Гришку-рыбака? Укоротили за трёх карасей! С тех пор ни одной пропажи на пристани. Вот тебе и цена карася.

— Да уж, цена… — Фёкла вздохнула снова, глядя на свои кулёчки. — На праздник-то пойдём? Детки песни петь будут. Говорят, специально для Фомы сочинили. Красиво. И представление будет. Эшафот бутафорский смастерили. Смешной.

— Пораньше пойдём, а то на площади яблоку упасть негде будет, — сказала Анфиса. — Я ещё пряников хотела купить к праздникам. Внуков порадовать.

Они замолчали. Солнце, словно набравшись смелости, осветило эшафот. Тот стоял тёмный, незыблемый, будто укоряя людей за затеянный ими праздник.

К полудню площадь наполнилась народом. Торжество набирало обороты. Дети в накрахмаленных белых рубашках и тёмных штанишках, с неестественно серьёзными лицами выстроились хором на ступенях ратуши. Учительница, маленькая, юркая женщина с остреньким носом, нервно поправляла им воротнички и шикала:

— Тише! Слушайте вступление!

Заиграл гармонист, и под его напевное лирическое звучание дети торжественно начали петь, никак не гармонируя с аккомпанементом:

Фома, ты страж закона суровый,

Твой топор — справедливости меч!

Ты стоишь на защите Закона,

Чтоб злодею не скрыться от сечь!

Голоса детей звучали как речитатив, и слова могли бы заразить толпу верным боевым настроением, но то и дело заунывные ноты гармони заглушали их и всё портили. Впрочем, толпа слушала, не возмущаясь. Мужчины поглаживали бороды, женщины утирали слёзы умиления. Анфиса и Фёкла стояли в первых рядах, подпевая знакомому мотиву. Анфиса вытянула шею, пытаясь разглядеть Фому.

Тем временем у противоположного края площади участники кружка «Умелые руки» заканчивали последние приготовления к своему «сюрпризу». Они возвели из фанеры уменьшенную шуточную копию эшафота. Рядом стояла маленькая плетёная корзинка. Основатель кружка, румяный и потный Степан Лукич, хлопотал больше всех.

— Петька! Где бутафорский топор? Давай сюда! Васька, не садись на плаху, она картонная! Сломаешь! — он вытер лоб и продолжил: — Красота-то какая! Народ ахнет! Главное — Фому уговорить. Для праздника точно согласится.

Они собирались разыграть сцену казни. Петька, сын лавочника, вызвался быть «осуждённым». Он уже репетировал жалобные гримасы, вызывая смех товарищей. Оставалось найти «палача». Идея состояла в том, чтобы уговорить Фому «казнить» Петьку деревянным топориком.

Лавки, окружавшие площадь, сегодня были востребованы. Особенно та, что торговала праздничной атрибутикой: флажками, бумажными гирляндами и… деревянными топориками. Мальчишки с визгом носились между взрослыми: «Чик-чик! Голова с плеч! В корзину!»

Родители снисходительно улыбались: растут надёжные граждане.

Фома стоял в тени арки ратуши, прислонившись к холодному камню. Он наблюдал за происходящим, и каждое звонкое «чик-чик» отдавалось в его висках тупой болью. Каждый восторженный возглас в его адрес был как пощёчина. Он видел, как Степан Лукич что-то оживлённо объясняет у бутафорского эшафота, жестикулируя в его сторону. Фому тошнило. Он хотел бежать. Куда угодно… Но ноги были как свинцовые. Он был прикован к этому месту, к этой роли. Столп закона. Опора. Палач.

— Дорогие сограждане! — раздался звонкий голос через рупор.

На настоящий эшафот, ко всеобщему удивлению, поднялся городской глава, Сидор Савельевич Колобов, человек внушительных габаритов и не менее солидных усов.

— Сегодня знаменательный день! День, когда мы чествуем того, кто стоит на страже нашего спокойствия, нашего благоденствия, нашей священной Законности! Фому Никитича!

Толпа взорвалась аплодисментами.

«Фо-ма! Фо-ма!» — скандировали дети.

Фома вздрогнул, будто его ударили. Степан Лукич уже пробирался к нему сквозь толпу, сияя.

— Фома Никитич! Голубчик! Пойдёмте! Настал ваш звёздный час! Народ ждёт! Сыграем смешную сценку для души, — он схватил Фому под локоть и почти потащил к картонному эшафоту.

Фома шёл так, словно казнить собирались его. Он видел Анфису Игнатьевну, которая энергично ему махала. Видел детей с деревянными топориками. Видел Петьку, уже стоящего с преувеличенно скорбным видом у бутафорской плахи и прикладывающего ладони к сердцу.

— Вот, держите! Не лёгонький! Наши мастера постарались, чтобы как настоящий, — хвастал Степан Лукич. — Сейчас Петька будет умолять о прощении, а вы махнёте — чик! Он смешно упадёт, а вместо головы у нас мячик в колпаке! — Степан Лукич захлёбывался от восторга. — И все засмеются! Праздник же!

Фома взобрался на фанерный постамент. Море ожидающих лиц глядело на него. Завтра все эти люди могли с тем же восторгом смотреть за тем, как он отрубает голову одному из них. Они учили своих детей «чикать» и петь гимны топору.

В руке он сжимал топор, выполненный с достоверной точностью. Но вдруг что-то лопнуло внутри Фомы, что-то долго копившееся, сжатое как пружина. Горячая волна отчаяния и бешенства поднялась от живота к горлу. Фома швырнул топор, и тот упал к ногам «осуждённого». Толпа, ожидавшая веселья, затихла. Наступила напряжённая тишина.

Фома поднял голову. Его лицо, обычно бледное и замкнутое, было искажено страданием и какой-то страшной решимостью. Голос, глухой и редко звучавший на публике, сорвался, набирая силу, прорываясь сквозь тишину:

— Вы… Вы все с ума сошли? Кто вам сказал, что это… праздник? Что это можно… праздновать? — он обвёл толпу отчаянным взглядом. — Вы славите смерть? Целуете топор? Да вы… вы просто безумцы!

Тишина после его неловких обвинений была оглушительной. Тысячи глаз смотрели на него с недоумением, с обидой, с зарождающимся страхом и даже гневом. Слова Фомы разбились о непонимание толпы. Они пришли праздновать, а им говорят, что они сумасшедшие. Это было неприемлемо.

Напряжение было почти осязаемым, и когда Фома уже было решил, что его распнут, из первых рядов, где стояли самые ретивые горожане, раздался звонкий, нарочито весёлый голос молодого приказчика из галантерейной лавки:

— Ох, и шутник наш Фома Никитич!

Сначала послышалось недоумённое хихиканье. Потом — облегчённый смех. Потом — громовой хохот и аплодисменты.

— Да он просто скромничает!

— Не любит почестей, наш палач!

Напряжение мгновенно испарилось. Кризис миновал. Фома — просто скромник и чудак, не умеющий принимать благодарность. Всё было в порядке.

Степан Лукич, бледный от пережитого волнения, теперь тоже смеялся, утирая пот со лба и делая Фоме ободряющие жесты:

— Ну, Фома Никитич, шутить вы изволили! Напугали!

Однако Петька, стоявший рядом с упавшим деревянным топором, не смеялся. Его лицо, только что изображавшее комический ужас, теперь было бледно по-настоящему. Он смотрел на Фому, в его глаза, полные муки, слышал дикий, неистовый смех толпы.

Петька поднял топор, который ранее отбросил Фома. Тот был гораздо тяжелее, чем ожидал мальчишка. И вдруг подумал о том, что Фома так и не сделал того, зачем его вызвали на эшафот. Вот здорово будет, если не он Петьку казнит, а наоборот! Его вновь охватили радость и ликование.

— Теперь я тоже палач! — закричал Петька, и это был уже не детский голос, а какой-то сиплый, искажённый визг.

Он рванулся вперёд, не к бутафорской плахе, а к Фоме и вскинул топор.

Глаза Фомы расширились от ужаса.

— Стой! — вырвался его хриплый вопль.

Лезвие, тупое, но страшное в неумелых яростных руках, со свистом рассекло воздух. Удар пришёлся не по шее, а чуть ниже, наискосок, по ключице и горлу. Не чисто. Не по правилам. Раздался ужасающий хлюпающий, хрустящий звук: «хлюп-хрусть».

Голова Фомы не упала в корзину — она покатилась по фанерному помосту с глухим стуком, оставляя тёмный, быстро растекающийся след из крови. Тело рухнуло как подкошенное, судорожно дёрнулось и замерло.

Тишина, казалось, длилась вечность, но на самом деле всего лишь секунду. За ней последовало тысячеголосое «А-а-а», оно прокатилось по площади и сменилось гробовым молчанием.

Анфиса Игнатьевна вскрикнула и схватилась за сердце. Фёкла Александровна закрыла лицо руками. Степан Лукич замер с идиотской улыбкой, не веря глазам.

Петька, дрожа, стоял с окровавленным, нелепо блестящим серебрянкой рукоятью топором в руках. Глаза его были дикими, невидящими. Он смотрел на голову Фомы, на бездыханное тело, на остолбеневшую толпу. Кровь капала с лезвия на ярко-красный картон «плахи».

Вдруг лицо мальчишки исказила гримаса странного нечеловеческого торжества: смеси ужаса и восторга. Он высоко поднял окровавленный топор, а голос сорвался на визг:

— Теперь я тоже палач! Видали?! Я — палач!

* * *

Суд над Фомой Никитичем, бывшим палачом города Серебрянска, состоялся через три дня. Заседание проходило в том же зале ратуши, где обычно собирался совет старейшин для вынесения вердиктов. Тело Фомы лежало в морге. Его голова была аккуратно пришита. На скамье подсудимых стоял пустой стул.

Обвинителем выступил сам Сидор Савельевич Колобов. Голос его звучал торжественно и скорбно:

— Граждане судьи! Мы собрались здесь по делу тягчайшего преступления — убийства. Убийства, совершенного в результате чудовищной халатности и преступной неосторожности подсудимого Фомы Никитича, известного всем нам как Палач нашего города. Рассмотрим пункты обвинения.

Пункт первый. Неосторожное обращение с орудием труда, приведшее к летальному исходу. Подсудимый Фома Никитич, обладая смертоносным орудием — топором палача, не обеспечил его должную сохранность и безопасность. Допустил, чтобы данное орудие попало в руки несовершеннолетнего лица в состоянии сильного душевного волнения. Факт: орудие, пусть и видоизменённое (рукоять), но сохранившее свою основную поражающую функцию — лезвие, оказалось доступно ребёнку. Вина подсудимого — полная.

Пункт второй. Непредумышленное убийство. Подсудимый Фома Никитич своими публичными высказываниями подрывающего устои законности характера, а также своим неадекватным поведением на праздничном мероприятии, спровоцировал несовершеннолетнего Петра Сидорова на совершение действий, повлёкших за собой трагическую гибель самого подсудимого. Фома Никитич вызвал у ребёнка сильнейший испуг и неконтролируемую агрессию, что и привело к роковой развязке. Таким образом, прямая причинно-следственная связь между действиями подсудимого и его собственной смертью — налицо. Вина — несомненна.

Слово предоставили защитнику — старику-нотариусу, который обычно составлял завещания. Он пробормотал что-то о тяжёлой доле, психическом состоянии и смягчающих обстоятельствах, но без особого энтузиазма. Все понимали: процесс — формальность.

Совет старейшин удалился на совещание. Вернулись быстро. Приговор был единогласным и ожидаемым: смертная казнь. За убийство. Прямое следствие действий подсудимого привело к его гибели, что подпадает под статью закона. Закон един для всех. Никаких исключений. Подсудимый Фома Никитич приговаривается к высшей мере наказания — отсечению головы топором палача. О том, что топор был не бутафорским по причине отчаянной попытки мастеров Степана Лукича сделать тот правдоподобным, предпочли не упоминать. Степан Лукич был шурином главы города Колобова.

Толпа горожан, заполнившая зал и площадь перед ратушей, выслушала приговор в тишине. Потом раздались робкие, но набирающие силу аплодисменты. Закон торжествовал. Справедливость восторжествовала. Анфиса Игнатьевна шептала Фёкле Александровне:

— Видишь? Закон-то какой строгий. Даже палача не пощадил. Порядок.

Фёкла Александровна молча кивнула, глядя в пол. Ей почему-то вспомнилась дорогая редька.

Казнь назначили на рассвете следующего дня. Настоящий эшафот был выскоблен и вымыт до блеска. Корзина выстлана свежей стружкой. Нового палача нашли быстро — им стал угрюмый дровосек с окрестных холмов, славившийся силой. Мальчика Петьку отправили на перевоспитание в губернский город.

Народу собралось меньше, чем на праздник. Было холодно и сыро. Туман опять стелился по Серебрянке. Анфиса Игнатьевна и Фёкла Александровна отстояли обедню «за упокой» и теперь стояли в толпе, кутаясь в платки. Тишина казалась неестественной. Никаких песен, никаких деревянных топориков. Только тихий шёпот и шарканье ног.

Новый палач, широкоплечий и мрачный, поднялся на эшафот. Он выглядел неуверенно. Ему вынесли топор — тот самый, с заменённой рукоятью, тщательно вычищенный. Он взял его, взвесил в руке — не его инструмент.

Глашатай зачитал приговор. Вынесли гроб и поставили его продольно у плахи. Крышку сняли. Внутри лежал Фома с аккуратно пришитой головой, одетый в его лучший, чуть тесноватый сюртук. Лицо было бледным, восковым, с закрытыми глазами. Кто-то из толпы всхлипнул.

Новый палач растерянно посмотрел на старшин. Те кивнули: продолжать. Ритуал должен быть соблюдён. Палач подошёл к гробу. Как «приложить» к плахе мертвеца? Новый палач неловко приподнял плечи Фомы, пытаясь подсунуть их под деревянную колоду. Тело было тяжёлым, неподатливым. Получилось криво. Голова лежала боком.

Палач отступил на шаг. Взял топор. Замахнулся. Ударил. Лезвие вонзилось в тёмное дерево рядом с шеей трупа, не задев её. Палач дёрнул за рукоять, вытаскивая топор.

— Промах, — послышался сдавленный смешок.

Палач побагровел и снова замахнулся, прицеливаясь тщательнее. Второй удар. На этот раз лезвие чиркнуло по воротнику сюртука, срезав пуговицу.

Толпа зашевелилась. Шёпот стал громче. Старейшины переглянулись.

Третий удар. Топор со звоном ударил по краю плахи, отскочив рикошетом. Палач чуть не выронил его.

— Да что же это?! — не выдержал кто-то из толпы.

Наконец, четвёртый, отчаянный удар пришёлся в цель. Лезвие с хрустом рассекло уже мёртвую плоть и позвонки на месте старого шва. Голова отделилась и скатилась… но не в корзину. Она упала на помост эшафота рядом с гробом и покатилась к самому краю. Новый палач, тяжело дыша, опустил окровавленный топор. Он смотрел не на «казнённого», а под ноги.

Глашатай хрипло прокричал:

— Приговор исполнен!

Гул толпы прозвучал, но как-то вяло и неуверенно. Не было в нём прежнего удовлетворения. Была лишь тягостная неловкость и какое-то смутное ощущение неправильности. Как будто что-то важное сломалось в хорошо отлаженном, беспощадном механизме правосудия.

Анфиса Игнатьевна крепко сжала руку Фёклы Александровны.

— Ну, вот и всё, — сказала она, но в голосе её не было прежней уверенности. — Порядок восстановлен. Пойдём, Фёклушка. Может, у Степана сегодня скидка на муку… к празднику.

Они поспешно зашагали прочь от эшафота, не оглядываясь.

Туман с реки Серебрянки сгущался, заволакивая площадь и эшафот. Над пустой корзиной медленно кружила ворона.