Камера №6

КАМЕРА №6

Пыль висела в воздухе густым, удушающим саваном, смешиваясь с запахом сырого камня, пота и страха. Четверо сидели за массивным дубовым столом, освещенные лишь одной коптящей керосиновой лампой, бросившей их тени – искаженных, дрожащих великанов – на стены подвала. Стол был пуст, если не считать старого нагана образца 1895 года, лежащего точно по центру. Его синеватая вороненая сталь тускло поблескивала в полумраке, словно холодный глаз неведомого существа. Барабан, зловеще полуоткрытый, демонстрировал пять пустых камор и одну, скрывавшую смерть. Рядом с оружием лежала пачка денег в целлофановом пакете – толстая, жирная, пахнущая новой бумагой и происходящим здесь безумием. Сумма, способная перевернуть жизнь. Или оборвать ее.

Правила были чудовищно просты. Взять наган. Приставить к виску. Крутануть барабан. Спустить курок. Если щелчок – передать следующему и ждать своей очереди снова. Если грохот… Игра продолжалась до последнего живого. Один забирал все.

Первым был Константин. Крупный мужчина с обветренным лицом, на котором застыло выражение тупого, звериного упорства. Его пальцы, толстые и неуклюжие, дрожали, когда он потянулся к нагану. Холод металла обжег кожу. Он поднял оружие, ощутив его неожиданную тяжесть. Грубо приставил дуло к правому виску. Шероховатая сталь вжалась в кожу. Мир сузился до черного круга дула в периферии зрения, до гулкого стука собственного сердца.

Он крутанул барабан – сухой, зловещий треск разорвал тишину. И вдруг, подвал исчез. Перед ним пронеслось лето. Деревня. Запах сена и речной воды. Отец, сильный, как дуб, учит его рубить дрова.

- Крепче держи, Костик!

Мать несет ведро парного молока, улыбается солнечными морщинками у глаз. Потом – война. Отец уходит в серой шинели, машет с телеги. Больше его не видели. Голод. Мать тает на глазах, как свечка. Он, пятнадцатилетний, идет в город. Бьют. Унижают. Голодные глаза в темных подворотнях. Первая кража. Сладкий, пьянящий вкус во рту и страх, сжимающий кишки. Потом – первая работа. Защита «точки». Кулаки, сжатые в камень. Первый нож. Теплая кровь на руках, липкая и отвратительная. Страх сменяется ознобом власти. Крики. Боль. Деньги. Много денег. Дорогие женщины, водка, которая не берет. Пустота. Всегда пустота. И вот этот стол. Этот проклятый наган. Деньги, которых хватит, чтобы сбежать. Начать все сначала. Или просто напиться до смерти в тепле…

Щелчок. Сухой, резкий, как сломанная ветка. Константин вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Пот ручьями стекал по его лицу. Он медленно опустил наган, его рука тряслась так, что оружие застучало о стол. Он оттолкнул его к следующему игроку, не глядя, тяжело дыша, уставившись в темноту за кругом света. Жив. Пока.

Следующим был Сергей. Поджарый, с острыми чертами лица и глазами, в которых светился холодный, расчетливый ум. Он взял наган с отточенным, почти эстетическим движением, как хирург берет скальпель. Приставил к виску аккуратно, почти небрежно. Барабан провернул одним быстрым щелчком пальцев. Тьма подвала снова расступилась. Белые стены кабинета. Вид на Москву-реку из окна небоскреба. Запах дорогих сигар и нового кожаного портфеля. Он – Сергей Петрович, «король тендеров». Улыбки льстецов. Шепот за спиной. «Безжалостный». Он гордился этим. Победа любой ценой. Жена в бриллиантах, купленных на деньги, отнятые у вдов. Дочь в элитной школе в Швейцарии. Он не обманывал – он просто играл лучше. Пока не сыграли лучше него. Поддельные документы. Сговор конкурентов. Банкротство. Мгновенное, как удар ножом. Шок на лицах бывших друзей. Презрение в глазах жены.

- Папа, что случилось? – голос дочери по телефону.

Он не нашел слов. Позор. Тень отца, героя труда, смотрела со старой фотографии с осуждением. Кредиторы, как стервятники. Угрозы. Не просто деньгами. Жизнью. Его жизнью. Жизнью дочери. Этот стол – последний шанс. Все или ничего. Азарт, знакомый с детства, когда он ставил на кон карманные деньги, зажигал в нем холодный огонь. Риск – его стихия. Или была…

Щелчок. Тихий, но оглушительный в тишине. Сергей не дрогнул. Только уголок его рта дернулся в подобии усмешки. Он аккуратно поставил наган перед следующим игроком.

- Твоя очередь, Игорь.

Голос был спокоен, почти бесстрастен. Игорь. Худой, почти прозрачный, с впалыми щеками и огромными, лихорадочно блестящими глазами. Он схватил наган, как утопающий хватает соломинку. Его пальцы, длинные и костлявые, художника, обвили рукоять с болезненной жадностью. Он прижал дуло к виску так сильно, что кожа побелела. Барабан крутанул с лихорадочной поспешностью. Видение нахлынуло яркое, болезненное. Запах масляных красок и скипидара. Студия под крышей, залитая северным светом. Кисти в банках. Незаконченный портрет Лены – ее смех, как звон колокольчиков, волосы цвета спелой пшеницы. Первая выставка. Восторг критиков. «Новое имя!» Потом – вторая. Треск провала. Шепот. «Выдохся». «Вторично». Бутылка. Дешевое вино, чтобы заглушить голоса в голове. Голоса, которые твердили: «Бездарь». Лена уходит. В ее глазах больше не любовь, а жалость. Самое страшное. Он пил. Пил, чтобы не чувствовать. Чтобы не помнить краски, линии, композицию, которые ушли, словно вода сквозь пальцы. Руки дрожали. Кисть больше не слушалась. Долги. Квартира – закладная. Последняя надежда – заказ, дешевый пошлый портрет нувориша. И он не смог. Не смог заставить руку вывести хоть одну достойную линию. Он сжег холст. И пришел сюда. Деньги? Да. Но больше – шанс. Один выстрел. Или конец мукам. Избавление. Пусть барабан решит. Боже, пусть решит…

ГРОХОТ. Оглушительный, чудовищный, разрывающий тишину и барабанные перепонки. Стол дрогнул. Лампа запрыгала, бросив безумные тени на стены. Что-то теплое и липкое брызнуло на лица Константина и Сергея. На столе, там, где секунду назад сидел Игорь, осталась лишь кровавая лужица, медленно растекающаяся по дубу, и кусочки чего-то белого и алого. Его тело откинулось на спинку стула, голова – страшная, неполная маска – запрокинулась. Глаза, еще секунду назад лихорадочно блестевшие, смотрели в потолок подвала пустым, удивленным взглядом.

Тишина наступила абсолютная, тяжелая, как свинец. Даже дыхание замерло. Константин застонал, низко, по-звериному. Сергей вытер ладонью щеку, смотря на красный след. Его лицо было каменным. Их осталось трое. Вернее, двое и она. Анна. Ее не сразу замечали в полумраке. Невысокая, скромно одетая, с темными волосами, собранными в тугой пучок. Лицо – бледное полотно, на котором страх боролся с ледяной сосредоточенностью. Глаза, огромные и темные, смотрели на наган, лежащий теперь перед ней, как на гигантского паука. Руки ее не дрожали. Они были сжаты в кулаки на коленях.

Она медленно протянула руку. Ее пальцы, тонкие и удивительно нежные, коснулись холодной, заляпанной кровью стали. Она подняла наган. Вес был чужой, враждебный. Она приставила дуло к левому виску, глубоко вдохнула и крутанула барабан. Звук был громче, чем у других. Тьма поглотила ее, но не страх. Ощущение было иным – как падение в бездонный колодец. Маленькая девочка в платьице с рюшами танцует перед зеркалом. Мама хлопает в ладоши.

- Моя принцесса!

Потом – больница. Запах антисептика и смерти. Мама бледная, как простыня.

- Будь сильной, Анечка.

Похороны. Черное платье, слишком большое для нее. Отец. Сначала – слезы. Потом – водка. Запах перегара и злобы.

- Ты вся в нее!

Первый удар. Потом привычка. Побеги. Улица. Холод. Голод. Женщина в яркой кофте.

- Пойдем, детка, согреешься.

Теплая комната. Другие девочки. Пустые глаза. Первый «гость». Боль. Унижение. Деньги, которые забирает Хозяйка. Потом – навык. Пустота внутри, как выжженное поле. Умение улыбаться, когда хочется выть. Накопленные купюры, спрятанные за облупившейся плиткой в ванной. Мечта – уехать. Далеко. Начать с нуля. Купить домик у моря. Молчать. Никогда больше не касаться мужчины. Предательство. Хозяйка нашла тайник. Избиение.

- Ты мне должна за все годы, шлюха!

Угрозы выдать в милицию, поставить на учет. Этот стол – единственный выход. Выиграть или умереть. Смерть не страшна. Страшно – вернуться туда. В этот ад. Пусть крутится барабан… Щелчок.

Анна открыла глаза. Она была жива. Она медленно опустила наган. Ни одна мышца на ее лице не дрогнула. Только в глубине темных глаз мелькнуло что-то – облегчение? Разочарование? Она беззвучно поставила оружие перед Константином. Его очередь. Цикл повторился.

Щелчок. Константин снова видел отца в шинели и кровь на своих руках. Еще Щелчок, и Сергей снова услышал презрительный смех жены и голос дочери. Щелчок - Анна снова почувствовала боль и холод улицы. Передача. Щелчок. Передача. Очередь Сергея. Он взял наган. Его лицо, прежде каменное, начало покрываться мелкой дрожью. Капли пота выступили на лбу. Он приставил дуло. Крутанул. Дочь. Ее лицо в экране ноутбука во время редкого звонка.

- Пап, когда ты приедешь?

Он лгал. Красиво. Теперь она узнает, что ее отец – не просто неудачник, а труп, погибший за грязными деньгами в подвале. Или победитель? Он должен выиграть. Для нее. Он ДОЛЖЕН! Щелчок. Он выдохнул, резко, с присвистом. Передача. Щелчок.

Анна положила наган перед Константином. Взгляды их встретились – в глазах Константина читался животный ужас, в глазах Анны – исступленная решимость, которая, казалось, появилась только сейчас. Константин схватил наган, как дубину. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.

- Не хочу! – прохрипел он. Но правила были правилами. Он приставил дуло. Зажмурился. Крутанул барабан. Мать. Ее руки, костлявые и горячие, гладят его голову в последние дни.

- Прости меня, сынок… что оставляю тебя…

Он не простил. Ни ее, ни отца, ни весь проклятый мир. Ненависть горела в нем, как торфяной пожар. Она и привела его сюда. К этой кровавой луже, в которой лежал Игорь. Скоро он будет там же…

ГРОХОТ. Еще громче, еще чудовищнее в замкнутом пространстве. Тело Константина дернулось, как у куклы, и рухнуло на стол, сбив лампу. Мир погрузился в кромешную тьму на долгие, ужасающие секунды. Анна вскрикнула – коротко, подавленно. Сергей замер. Слышен был только тяжелый стук падающих на пол монет из кармана Константина и жуткое бульканье.

Зажигая спичку дрожащими руками, Сергей поднял лампу. Масло выплеснулось, но фитиль загорелся. Свет, теперь еще более неровный и зловещий, осветил кошмар. Константин лежал лицом в луже своей крови и крови Игоря, смешавшейся в один липкий, черный в полумраке омут. Наган валялся рядом. Их осталось двое. Сергей и Анна. И пачка денег, теперь казавшаяся нелепой, грязной бумажной горой посреди бойни. Сергей, бледный как смерть, но с безумным блеском в глазах, поднял наган. Его рука дрожала теперь неудержимо. Он не стал ждать. Приставил к виску.

- Для Кати… – прошептал он.

Крутанул барабан с отчаянной силой. Его дочь смеется, бежит по зеленому лугу. Солнце. Так много солнца… Он протягивает к ней руки. Щелчок. Сергей замер. Потом захохотал. Резко, истерично, безумно. Звук эхом отражался от каменных стен, сливаясь с тихим всхлипом Анны. Он опустил наган, все еще смеясь, и швырнул его через стол к Анне.

- Твоя… твоя очередь, девочка! – выкрикнул он сквозь смех, который уже переходил в рыдания.

Наган скользнул по кровавому столу и остановился перед Анной. Она смотрела на него. На темную вороненую сталь, заляпанную алым и бурым. На открытый барабан. Там оставалась одна камора. Пятая по счету? Шестая? Пустая? Или роковая? Она медленно подняла руку. Пальцы, тонкие и бледные, дрогнули лишь раз. Она взяла наган. Он был липким, теплым от крови. Запах пороха, крови и страха ударил в ноздри. Она подняла оружие, сдерживая рвотный рефлекс. Вес был знакомым, отвратительно знакомым. Она приставила дуло к виску. Там, где билась жилка – быстро, часто, как крылья пойманной птицы. Металл был ледяным и обжигающим одновременно. Она закрыла глаза. Крутануть барабан? Но барабан был уже крутанут Сергеем. Осталось только одно движение. Палец на спуске. Тишина снова воцарилась в подвале. Даже Сергей замолк, затаив дыхание, уставившись на нее горящими глазами. Его руки сжали подлокотники стула до побеления костяшек. Тьма за веками Анны не была пустой. В ней не было стремительных видений. Только ощущение. Глубокое, леденящее одиночество. Как тогда, на улице, в первый вечер после смерти матери. Как в комнате с «гостем», когда она смотрела в потолок, отделяя сознание от тела.

Это одиночество было ее единственной истинной родиной. Жизнь? Цепь унижений, боль и холод. Смерть? Неизвестность. Но в ней не было грязных рук Хозяйки, не было страха перед следующим ударом. В ней был покой. Или ничего. Она не видела образов. Она чувствовала. Холод дула. Липкость крови на рукояти. Тяжелый воздух подвала, пропитанный смертью. Тиканье карманных часов Сергея – навязчивое, мерное, отсчитывающее последние мгновения чего-то. И бешеный стук собственного сердца. Она нажала на спуск. Тихий щелчок. Анна открыла глаза. Она была жива. Наган все еще у виска. Палец все еще давил на спуск, который уже сработал вхолостую. Против нее сидел Сергей. Его лицо исказилось гримасой невероятного, нечеловеческого разочарования, смешанного с ужасом. Он понял. Он проиграл. Барабан был крутанут им. Последний выстрел был за ним. Или за ней? Логика рухнула перед лицом абсурда смерти. Он вскочил, опрокидывая стул.

- Нет!» – заорал он, хрипло, не своим голосом. – Это невозможно! Дай!

Он бросился к столу, к деньгам, к нагану в ее руке. Анна действовала на инстинкте. Она не думала. Она просто отдернула руку с наганом от виска и нажала на спуск еще раз. Направляя дуло в сторону метнувшегося к ней Сергея. ГРОХОТ. Короткий. Резкий. Как хлопок. Сергей остановился как вкопанный. Его глаза расширились от непонимания. На его белой рубашке, чуть ниже ключицы, появилась маленькая, аккуратная дырочка. И тут же – алая роза, стремительно распускающаяся, становящаяся огромной, мокрой.

Он посмотрел на дыру, потом на Анну, потом снова на дыру. Его губы беззвучно шевельнулись. Он медленно, как подкошенное дерево, рухнул на колени, затем на бок, подтягивая ноги к животу. Хриплое, клокочущее дыхание вырвалось из его горла. Он смотрел в потолок подвала, туда, где дрожали тени от коптящей лампы. В его глазах не было страха. Только бесконечное удивление. И обида. Потом взгляд замер, остекленел. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, тяжелее камня подвала.

Анна стояла, держа дымящийся наган в опущенной руке. Дымок тонкой струйкой поднимался к потолку. Она смотрела на тело Сергея. На тело Константина. На то, что осталось от Игоря. На пачку денег, заляпанную брызгами крови. Она была одна. Одна среди мертвецов. Победительница? Или просто последняя жертва? Она опустила наган на стол. Звук металла по дереву прозвучал невероятно громко. Она сделала шаг назад. Потом еще один. Она обернулась и пошла к лестнице, ведущей наверх. Шаги ее были ровными, но пустыми. Она не смотрела на деньги. Она не чувствовала ничего. Ни радости, ни горя, ни облегчения. Только ту самую, знакомую до боли пустоту. Выжженное поле внутри. Она поднялась по ступеням, отодвинула тяжелую деревянную дверь. Свежий, холодный ночной воздух ударил в лицо. Где-то далеко лаяла собака. Анна шагнула в ночь, оставив за спиной открытую дверь в подвал, где коптила лампа, освещая стол с мертвецами, деньгами и старым наганом М1895, барабан которого, казалось, еще тихо шипел от недавнего выстрела.

Она шла по темной улице, не зная куда. Деньги остались там. Они были пропитаны кровью и ужасом. Она не хотела их. Она хотела только одного – чтобы холодный ветер сдул с нее запах пороха и смерти. Но он не сдувал. Он лишь проникал под тонкую одежду, заставляя ее содрогаться. Она шла, и пустота внутри звенела, как разбитый колокол. Победительница? Нет. Просто та, кого смерть обошла стороной. На этот раз. А барабан жизни крутится бесконечно. И где-то в нем всегда есть заряженная камора.