Жил-был Человек с пылесосом. В полосатой пижаме.

Жил-был Человек с пылесосом. В полосатой пижаме.

Человек был праведный... почти. По крайней мере, ему казалось, что он ещё не идеален. Он говорил немного, выверяя каждую фразу. Стоило ему заметить небезупречность слога или почувствовать тот самый, видимый лишь ему, шершавый след, как в висках начинали стучать молоточки, а пальцы судорожно сжимались. Он тут же нажимал «Delete». Было слово — нет слова.

Благо, его мир был виртуальным, и он мог совершать свой магический ритуал в любой момент, вечно корректируя Хаос одной клавишей: «Delete», «Delete»… и снова «Delete». Он выдыхал с облегчением, когда оставалась чистая, безличная пустота. Окружающие, хоть и пожимали плечами, находили эту причуду забавной и продолжали его любить — со словами и без слов.

Однажды случилось необъяснимое... Он поймал на себе чужой взгляд — не плоский, с экрана, а настоящий, полный сострадания. Может, Небеса сжалились, а может, туман иллюзий рассеялся, и он просто осознал, что зазеркалья не существует. И в этом взгляде он увидел свое отражение. Земное, живое — дышащее. Цифровая пелена рассыпалась, не выдержав простоты этого понимания. Он проснулся. На него нахлынула оглушительная реальность. Резкий запах земли ударил в ноздри. Он сидел в луже, мутная вода просачивалась сквозь пижаму.

В душе что-то шевельнулось... он мысленно вжал голову в плечи, ожидая знакомого укуса внутренней плети, что гнала его стирать любой след, не сиявший чистотой алмаза. Но было лишь странное, бархатистое спокойствие, окутавшее его изнутри, словно тёплый плед. Его потянуло прикоснуться к мутной луже-зеркалу, ставшей вдруг окном в забытое измерение. Протянул руку и осторожно дотронулся. Приятная прохлада — и больше ничего. И это было хорошо. На мгновение тело охватило изумительное ощущение, знакомое с детства. Он не поверил и прикоснулся ещё раз, погрузив ладонь глубже. Всё замерло в ожидании. И в этой невесомости из глубины памяти всплыли неожиданно отголоски далёкой песни:

Они, быть может, сами не хотели,

Но знали б то, как стали непохожи

На тех, кто они есть на самом деле,

Я их люблю, любовь ещё быть может…

И тут же потекли слёзы — как живая вода, возвращая к жизни и смывая страх несовершенства. Это были слёзы радости — первые капли акварели на палитре. И тогда он шлёпнул! Шлёпнул двумя руками по грязной луже, подняв фонтан тяжёлых, сверкающих капель! Мир вздрогнул и заиграл всеми цветами, дремавшими в его мутной глубине. Ещё. И ещё! В душу ворвался восторг... как в детстве. Брызги взлетали живым салютом, рассыпаясь по земле, оставляя на сухой глине тайные письмена. Но это не пугало, это наполняло до краёв щемящим счастьем. Он чувствовал, как его душа наконец расправляет крылья в ликующем полёте, ловя взглядом в каждой капле уникальный узор мироздания, совершенный в своей мимолётности.

И он вскочил! Вскочил, улыбаясь и любуясь тем, как с него стекают ручьи грязи. Сделал робкий шаг, оглянулся на отпечаток и осознал: это прекрасно! Что-то в нём вздрогнуло от красоты этого несовершенства. Он сделал ещё шаг, затем ещё и ещё! Сердце ликовало и рвалось из груди.

Он побежал по земле. Три шага вправо — два влево. Короткий прыжок…И снова: два вправо, шаг назад, три вперёд.

Его танец, хаотичный и ликующий, сеял всё новые следы. Он бежал и бежал, заземляясь в каждой луже, врезаясь в каждый водоём, прикасаясь ко всему, что могло оставить память о его мгновенном, настоящем «я».