Мимолётка

Знал бы прикуп – жил бы в Сочи. А я вот в автовокзале торчу, в Кузьмовке, жду рейса на Бийск. Дело к вечеру. Слякоть, грязь по колено, не то дождь, не то снег – обычная осень в Алтайском крае. В голове сумбур: то по хозяйству соображения крутятся, то про жизнь, про её ухабистый путь.

В зале душно, пахнет махоркой, мокрым брезентом и чем-то кислым. Народу – тьма. Бабы с узлами, мужики угрюмые, шофёры в замызганных фуфайках кричат что-то про рейсы. Сижу на скамье, дерево уже до лоска истоптано людьми, гладкое, как кость. Думаю: «Вот жизнь-то, вся вот в этих ожиданиях. Ждёшь взрослой жизни, потом ждёшь любви, потом ждёшь покоя… А оно всё мимо, как этот автобус, что сейчас в Барнаул укатил».

И вижу – в углу, у киоска с газетами, стоит женщина. Лет сорока, небось. Лицо усталое, доброе такое, с морщинками у глаз. Пальто синее, протёртое на локтях, платок тёмный. Смотрит в окно, на мокрый асфальт, и в глазах у неё – тоска. Не кричащая, а тихая, прибитая, привычная. Такая тоска, когда уже и не ждёшь ничего, просто смотришь.

И что-то во мне дрогнуло. Знакомое что-то. Будто я её где-то видел. Может, в соседнем селе? Может, на какой ярмарке? А может, и не видел вовсе, просто тип такой, русский, знакомый до боли. Женщина, которую жизнь помяла, но не сломала. У неё в руках сетка с пустыми банками – видно, гостинцы кому-то везла, варенья, огурцов своих, а теперь вот обратно тару волокёт.

Подошла к расписанию, смотрит, губы шепчут. Я вижу – запуталась она, не может разобрать, где ей стоять. Подошёл и я, кашлянул для порядку.

– Вам куда? – спрашиваю.

– В Солоновку, – говорит голосом тихим, сипловатым. – А тут не написано…

– На пятый перрон, – говорю. – Это который с краю. Через час, по расписанию. Только он, как правило, опаздывает.

Поблагодарила она меня кивком. Стоим молча. Неловко как-то. Хочется сказать что-то человеческое, а слова все корявые, не те.

– Далеко едете? – выдавливаю наконец.

– Домой, – говорит она. – В гостях была, у дочки. В городе она живет. Ну, сноха у них… тяжёлая. Не прижилась я там.

И взгляд у неё такой, что всё понятно без слов. И про тесноту в хрущевке, и про косые взгляды, и про то, как хочется на своё подворье, где каждая щель в полу знакома.

– Понимаю, – говорю. И правда, понимаю. Сам-то я от земли оторвался, в городе живу, а тянет, чертяка, назад, к реке, к своим полям. Там душа на месте.

– А вы? – спрашивает она.

– Я? По делам. Хозяйственные всякие, по мелочи.

Опять молчим. Шум вокруг, гул голосов, а у нас – островок тишины. Два незнакомых человека, которым вдруг есть что сказать, да не знают как. И не надо, пожалуй.

Потом она вдруг говорит, глядя куда-то мимо меня:

– Сын у меня там, на севере. Вахтовик. Пишет редко. Думаю, завтра банок ему отправить… Он любит мои солёные грузди.

И улыбнулась. Впервые. Всё лицо сразу преобразилось, помолодело, глаза засветились. Вся тоска куда-то слетела. На секунду. Вот ради этого, наверное, и живёт человек. Чтобы вспомнить про сына и про его любимые грузди.

– Хорошо это, – говорю. – Когда есть кому банку отправить.

Объявили мой рейс. Я встал, потоптался на месте.

– Ну, счастливо оставаться.

– Счастливого пути.

Пошёл к выходу, обернулся. Она сидит уже на скамье, достала из сетки яблоко, протирает его краем платка. Сидит и ждёт своего автобуса в Солоновку. Ждёт терпеливо. Как ждала, наверное, всю жизнь.

Вышел на перрон. Слякоть теперь даже приятна, свежо. Сел в автобус, устроился у окна. Думаю о ней. Ни имени её не знаю, и она моего не спросила. А поговорили, как родные. И сейчас мне и легче как-то, и тяжелее одновременно. Потому что снова мысль в голове: о том, что народ наш – золотой. Терпеливый, добрый, с огромной душой. И вся наша жизнь – вот такие мимолетные встречи на автовокзалах, где в двух словах – целая судьба.

Автобус тронулся, фонари поплыли за мокрым стеклом. А я всё смотрел туда, где оставался огонёк зала ожидания, и та женщина с банками, вспоминающая про сына-вахтовика.