Шаг в Пустоту

Январский снегопад яростно накрывал вечерний город плотным, слепящим покрывалом. Казалось, снег не падал с неба, а поднимался из самой земли — вихрился у ног, закручивался в воздухе, лип к одежде и лез в лицо. Белая пелена глотала улицы, стирала очертания домов, фонари тонули в мутных ореолах, будто светили не наружу, а в саму себя. Дорога исчезала прямо под ногами — шаг за шагом я шёл почти наугад, ориентируясь лишь по тёмным пятнам силуэтов домов и однотипным улицам спального района.

Мелкие, колючие хлопья били в лицо, забивались в глаза, в рот, под воротник. Я жмурился, отворачивался, но от этого становилось только хуже — снег находил меня в любом положении, настойчиво, упрямо, как будто хотел остановить, заставить замереть посреди этого белого шума. Ветер тянул за одежду, путал шаг, и в какой-то момент мне показалось, что город исчез — остался только я и этот бесконечный, слепой, холодный поток.

Дошёл до нужного подъезда и немного подождал, пока житель панельной клетки откроет дверь изнутри и сменит меня в этом блуждании по бледной, выстывшей зимней тьме города.

Поднялся на третий этаж и нашёл нужную мне квартиру. Придавил кнопку у двери, и противный треск звонка послышался за дверью.

Шаги.

Шорканье дверным глазком.

— Кто? — послышался глухой, но до боли знакомый женский голос за дверью.

— Это я, Егор. Открой дверь. Поговорим.

Анжелика вышла в подъезд в старых резиновых тапочках. Торопливо закрыла дверь, стараясь не хлопать и не шуметь.

Её растрёпанные рыжие волосы сочетались с белоснежным махровым халатом. Зелёные глаза начали сверлить меня, словно сканеры. Живот был слегка выпучен холмиком и образовывал небольшой шарик в области пупка. Она старалась быть солидной и привлекательной, но тяжёлый ежедневный труд карьеристки и возраст делали своё дело.

— Егор, блин… Как ты меня нашёл? — раздражённо начала она.

— Фомин сказал, где ты сейчас.

— Лёша?.. Ох, твою за ногу! — Она отвернулась в отвращении. — Я ведь просила…

Её голос был знакомый. Именно знакомый, а не голос близкого мне человека. Три года слушал его по утрам, когда она просила принести кофе. По вечерам, когда мы смотрели глупые сериалы. В ночи, когда она шептала, что сильно устала. А теперь этот голос звучал так, будто я случайный, непрошенный гость.

Я смотрел на неё и не узнавал. Где та женщина, которая говорила, что я — её воздух?

— Давай уже заканчивай с этим. Я нашёл хорошую работу, — соврал я. — Думаю, скоро всё наладится. Я же… — голос сбился. — Я же скоро отцом стану. Уже прошло почти четыре месяца, и ты просто испарилась, помахав ручкой и вычеркнув наши три года отношений?

Она холодно взглянула на меня.

— Ребёнок не твой, Егор, — холодно отрезала она, прижавшись спиной к входной двери и скрестив руки на груди.

— В смысле?

— Ребёнок Ромы.

— Этого?.. — мой голос поплыл.

— Этого самого. Сори, я думала, ты понял.

— Ты… ты, блядь… Почему молчала? — голос чуть не сорвался на хрип.

— А зачем? Ты сам ничего не понял?

— Подожди… подожди, ты сейчас серьёзно? Ты что сейчас сказала?

— Не твой он. Я залетела от него и ушла к нему. Сразу.

— Жель, я три месяца…

— Три месяца ты ходил с круглыми глазами и строил иллюзии. Я думала, ты догадаешься, когда я ушла.

— А если бы не догадался?

— Ну вот теперь знаешь. Ребёнок от Ромы. Не веришь — ДНК-тест после родов. А пока… — она пожала плечами. — забудь этот адрес. И спи спокойно.

— Спокойно? Ты залетела от другого и так спокойно говоришь? И предлагаешь мне спать спокойно?

— Ну а что ты хотел? Мне кажется, ты тут только в плюсе. Я думала, тебе станет легче. Гора с плеч, как-никак, — так же холодно продолжала она.

Она сказала это так, будто речь шла о старой мебели, которую наконец вынесли на помойку. Отряхнули руки и забыли.

— Гора с плеч? Ты… ты ненормальная? Я думал, я стану отцом. Нахуй так делать?

— Отцом? Егор, посмотри на себя. Ты пишешь тексты для новостных блоков всю жизнь. На одном и том же месте. Спасибо, что привёл меня к Лёше — это дало реально толчок моей карьере. Но в эпоху нейросетей… Кому сейчас нужны твои тексты? Как ты собрался содержать семью, ребёнка? Ты не растёшь как спец, моя зарплата была выше твоей раза в три. Журналист из тебя так себе.

Я молчал. Гул в ушах превратился в пульсацию. Я чувствовал, как кровь стучит в висках. Слегка оформляющийся живот перечеркивал нарочитую жесткость и деловитость Анжелики. С ним она не была той акулой. Сейчас она больше походила на хрупкий цветок, что только-только прорезался ранней весной и старается пережить холода.

— Ты три года топчешься на одном месте, а я уже за эти годы развиваю свой личный журналистский блог, канал, уже даю интервью. Просто… — Она прижала пальцами веки. — Ты меня тянешь назад своими проблемами. Ты — неудачник.

— Ладно… Но почему нельзя было нормально сказать?

— Да я говорила. Да и можно было самому догадаться. Не чувствовал ничего странного, когда твоя девушка нанимала по пять таких копирайтеров, как ты? И платила больше, чем твой шеф? Ну это же стыдно должно быть!

— Если это реально тебя так задевало, то я мог найти другую, более оплачиваемую работу.

— Неее, — она отмахнулась, — уже не важно, Егор. Даже не в этом дело… Просто, боже, посмотри на себя. Я тебе изменила, залетела от другого, а ты ведь умудрился найти мой адрес, прийти и уговаривать вернуться? Я ведь не просто так не выхожу с тобой на связь. Знаю тебя и знаю, что ты бы сюда пришёл. Ты всегда был таким…

Она выдержала паузу, и её лицо скривилось в сожалении и отвращении.

— Зай, кто там? — послышался твёрдый и громкий голос за дверью.

Анжелика открыла дверь и протянула голову в квартиру.

— Соседка. Сейчас вернусь.

Вновь захлопнула дверь c раздражением и с какой-то злостью.

— Каким таким? — продолжил я.

— Нытиком. Соплежуем. Филолог, который не может даже шумного соседа послать на три буквы.

— А твой этот Рома?..

— Он может. Он много чего может. Поэтому мы стоим тут, а не в квартире.

— Я не был нытиком. Да, у меня последний год совсем туго с работой, но…

Она вздохнула и закатила глаза.

— Да задолбал ты уже со своим «туго», — резко оборвала она. — Просто ты, пиздец, за последнее время странный был. Тебя Фомин сократил, потому что ты стал закрытым, нелюдимым, вечно в своей голове, начал писать в статьях не пойми что. Ты же журналист или кто? У меня карьера сейчас на пике, а ты, походу, скоро окажешься в дурке.

— Ты не понимаешь, — тихо сказал я. — Я сплю на таблетках. Я…

— Вот! — она ткнула в меня пальцем. — Таблетки, плата за жильё, кредиты, жалобы. Ты в этом застрял. Ты же не спал сегодня, да? У тебя мешки под глазами. Жесть какие…

Она начала осторожно, с прищуром, осматривать моё лицо. В ней читалась не жалость, а презрение. Женщины напоминают реки, которых не повернуть вспять. Когда женщина по-настоящему начинает тебя презирать, её расположение ничем уже не вернуть.

— Короче, — она вытянула ладони в знаке «стоп», — я от тебя ушла. Ребёнок не твой. Тебе всего хорошего и давай, успехов в новых начинаниях. Или нет. Как хочешь.

Она лениво помахала рукой и зашла в квартиру. Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Я слышал, как удаляются её шаги — сначала быстрые, потом воркование с Ромой, потом тишина.

Я остался стоять, переваривая цепочку информации в голове, но почему-то эмоций не было… Или я их просто заглушил. Была какая-то опустошённость, и я знал, что ничем хорошим встреча не кончится, но я бы пожалел, если бы не попытался найти и поговорить с ней.

Зашёл в бело-красный магазин. Прихватил бутылку ноль-пять коньяка.

Фонари горели вполнакала. Их свет оставался мёртвым — он только обозначал границы тьмы, не пытаясь её победить. Пятна света падали на пустые скамейки, на качели, застывшие в неестественных позах, на голые стволы тополей, похожие на выброшенные кости древних исполинских существ.

Дошел до своего дома.

Лифт не работал. Я пошёл пешком, считая ступени. Раз, два, три… Некоторые лампочки на лестничных клетках погасли — кто-то выкрутил, кто-то забыл поменять. Я шёл, держась за ржавые перила, параллельно посасывая мерзкий на вкус спиртосодержащий продукт. Поднялся до девятого этажа.

Вид из окна дома, где я жил не первый год, открылся мне с новой стороны. Я жил на третьем. Но с девятого видно было всю улицу и огни города на горизонте.

Я смотрел куда-то вдаль города. В эти маленькие светящиеся огоньки и пытался думать. Прошедшие месяцы сливались в памяти в комок отжившего, поблёкшего прошлого. Цепь одинаково мёртвых дней.

На улице шла семейная парочка. Мужчина толкал коляску — новую, блестящую, с большими колёсами, которые бесшумно катились по утрамбованному снегу. Женщина шла рядом, чуть ближе к проезжей части, будто защищая коляску от ветра. Она не смотрела на мужа — она смотрела вниз, на ребёнка, поправляла одеяло, наклонялась, чтобы заглянуть под капор.

Они прошли мимо моего подъезда, и коляска скрылась за углом. И снова остался только я и этот холодный, слепящий город.

Пытался сложить пазл своей никчёмной жизни воедино и понять, куда и как мне двигаться дальше. Мне уже тридцать четыре. Весной день рождения, работы нет уже несколько месяцев. Девушка ушла с моим, и уже не моим, ребёнком. Вроде бы всё не так плохо. Вроде бы всё это мелочи, но мир для человека рушится чаще всего не из-за глобальных ударов, а из-за мелочей — вроде бы ничтожных, почти незаметных… Тут удар на личном, там удар на карьере, тут удар со стороны новых технологий и просто творческие кризисы. И вот в один момент я перестал строить планы на будущее. Есть ли оно у меня? И поражают такие люди, словно роботы, как Анжелика, которые прут и прут вперёд.

Эти месяцы, когда я знал, что она беременна, у меня вроде бы появился смысл и мотивация двигаться. Куда? Без разницы — главное, был мотив, энергия. Сейчас же разум хаотично переваривал мой архив ценностей жизни и пытался найти хоть что-то, что даёт мне силы двигаться вперёд, но тщетно.

Объективно вроде бы не так плохо, но почему я всматриваюсь в асфальт перед подъездом и представляю, как моё никчёмное тело размазывает по нему? И, что странно, мне от этого легче…

Почему мне не страшно умирать, а жить страшно? Это я сам себя до такого довёл?

Страшно рожать детей и думать, какими помоями их накормят в школе. Страшно заболеть и лечиться в наших больницах. Страшно дожить до старости и «жить» на пенсию. Страшно смотреть на бесконечное оружие, которое мы опять для чего-то делаем. Страшно знать, что ничего не изменить.

Я допил бутылку коньяка и поставил на грязный подоконник рядом с чьей-то пепельницей. Опьянение ещё не догнало мой разум, но кровь уже разогрела кожу, так что хотелось расстегнуть куртку.

Я открыл окно, и холодный ветер со свистом прорезал тишину тёмного подъезда. Лицо обожгло ледяным ветром.

Я взглянул вниз.

Расчищенный серый прямоугольник асфальта перед подъездом. Фонарь освещал его ровно настолько, чтобы разглядеть выбоины, трещины.

А по бокам от дорожки — сугробы снега.

Я представил, как моё тело падает. Сначала мелькание этажей, потом глухой удар. Кровь растекается по трещинам, заливает резинку, смешивается с солью и песком. Меня не будет — останется только мокрое пятно, которое уберут дворники к утру.

Несколько секунд потрепыхаться, а дальше — блаженная пустота.

И почему-то от этой картины внутри разливалось тепло. Не то, что от коньяка — другое, глубокое, настоящее. Облегчение. Будто кто-то сжал мою голову в тиски и наконец отпустил.

— Вроде бы не так плохо… — шёпотом повторил я мысль, что крутилась в голове снова и снова.

Но почему, блять, так хреново?

Почему я не чувствую страха?

— Ну что, — сказал я тихо, и голос мой прозвучал довольно буднично. — Пора?

Забрался на крохотный подоконник, придерживаясь за косяк окна. Коленки слегка потряхивало, словно тело начало осознавать, что мой больной разум собрался с ним сотворить. Я развернулся спиной к улице и высунул тело в окно, правую ногу поставил на откос. Не хочу видеть приближающуюся землю. Буду падать и смотреть на звёзды, а гравитация сделает всё за меня.

Ветер донёс запах выхлопных газов, чужого ужина, шум трассы где-то вдалеке улицы. Где-то хлопнула дверь подъезда — кто-то вернулся домой. Я смотрел вниз и чувствовал, как кончики пальцев холодеют, как сердце бьётся ровно, без паники, как в голове, наконец, наступает тишина.

Я разжал руки. Тело медленно, как стрелка метронома, падало в один конец.

Ещё секунда. Ещё одна. Ветер трепал волосы, я не закрывал глаза.

Этажи мелькали серыми пятнами. Пятый, четвёртый, третий. Я успел разглядеть облупившуюся краску на стенах, трещину в бетоне, чью-то забытую перчатку на козырьке. Время замедлилось, растянулось. Каждая секунда длилась вечность. Я успел подумать обо всём: о маме, которая водила меня в первый класс; о море, где я впервые увидел медузу; об учителях, которым я врал про домашку; о поцелуях с первой девушкой в универе, когда её губы пахли энергетиками и сигаретами.

Потом мысли исчезли. Остались только картинки — быстрые, рваные, как обрывки старой плёнки. Мои руки, перебирающие клавиши ноутбука в три часа ночи. Пустая кружка на столе. Грязный снег за окном.

Второй этаж. Первый.

Асфальт приближался лениво, будто тоже торопиться не хотел. Я успел разглядеть каждую трещину, каждую выбоину, каждое чёрное пятно на стене дома. Заметил мерцающие звёзды на небе. На них я и решил сконцентрироваться перед самым концом.

Всегда любил космос…

Я закрыл глаза и почувствовал удар.

Тело словно погрузилось в воду, но боли не было. Только тепло, разлившееся по телу, как после хорошего глотка горячего чая. И тишина. Абсолютная, полная, такая, о которой я мечтал все эти годы.

Затем по лицу пронёсся холод, затем по шее, кистям рук и щиколоткам.

Я открыл глаза. Вокруг лежал снег. Я лежал в сугробе, смотрел на чёрное небо, усыпанное звёздами.

— Блять! — воскликнул я дрожащим от адреналина голосом.

Я вскочил из сугроба, отряхнулся. Сердце колошматило рёбра с какой-то яростью и злобой. Огляделся — никого.

Я провёл рукой по лицу, по груди, по ногам — всё цело. Ни переломов, ни крови. Только лёгкое онемение в кончиках пальцев, какое-то давление в груди и этот дурацкий сугроб, который спас меня от того, чего я так ждал. От шока к горлу подступила тошнота.

Глупость какая-то. Нелепая, издевательская случайность. Или неслучайность? Я посмотрел на свои ладони — они дрожали от того, что даже здесь, даже в этом последнем, самом честном шаге, мир отказался меня отпустить.

Я посмотрел вверх, на окно, с которого я сделал самое важное решение в своей жизни.

Какого чёрта? Я не долетел до асфальта? Я был уверен, что лечу прямо в него.

Вышел к подъезду. Нет, буквально дополз, так как ноги не слушались и дрожали от шока. Отряхнулся и доковылял внутрь дверей подъезда. Уселся на ступени у первого этажа.

Шок и холод трясли всё тело. Одна половина разума говорила мне: «Что за конченный придурок, даже не смог упасть куда нужно». Другая половина ликовала от того, что я ещё жив.

С входной двери подъезда посвистывал ветер и доносился тонкой струйкой сквозняка до моих дрожащих рук. Адреналин спадал, и разум прояснялся. С каждым ударом сердце замедлялось и входило в нормальный ритм.

Я встал на ноги и поковылял к себе в квартиру. На третий этаж, не поднимая головы и дыша ртом. На девятый снова я не пойду. Точно не сегодня. Точно не на этой неделе. Точно не в этот раз.

Щёлкнул ключом в замочной скважине и зашёл в душную квартиру. Хлопнул дверью и сразу, обессиленный, рухнул на табуретку рядом с ковриком для обуви.

Может, я уже мёртв? Или удар был сильным, несмотря на сугроб, но из-за шока я не чувствую переломанных рёбер и органов?

Я распахнул куртку, оттянул свитер к подбородку. Вроде цел, но было странное ощущение в области груди и рёбер. Не боль и не дрожь, а будто давление пальцами рук… Но давление не снаружи, как на массаже.

Цел. Точно цел.

Выдохнул.

Хочу пить. Во рту пересохло, и вся жидкость вышла с потом.

Я разулся и направился по коридору к кухне. В квартире было темно — только уличные фонари пробивались сквозь щели в шторах, оставляя на стенах бледные, дрожащие пятна. Вдруг, без всякого звука, загорелся свет на кухне.

Я подумал о перебоях электричества — мало ли, старая проводка. Но свет горел ровно не мигая. Я вошёл на кухню, внутренне сжавшись в ожидании чужого присутствия, но там никого не было. Только одинокая, голая лампа на проводе без абажура, тускло освещала пустой стол и грязный подоконник.

Я пощёлкал выключателем, но лампа оставалась гореть. Я пожал плечами, жадно выпил полграфина воды и уселся на стул.

Снова уставился в россыпь огоньков ночного города. В голове был вихрь мыслей, но ведущая была лишь одна — какой же я дурак? Только не мог понять: потому что выжил или потому что прыгнул?

А может, за то, что вообще родился?

На кухне было нездоровое ощущение, будто за мной кто-то наблюдает. То самое чувство, когда чешется затылок от чужого взгляда.

Я обернулся, оглядел тёмный коридор, прислушался к тишине в комнате. Затем медленно перевёл взгляд на кухню. Тень на стене привлекла моё внимание своей неестественной глубиной — пепельно-чёрная, она словно впитала в себя весь свет. Абсолютно чёрная. Даже жёлтые стены под ней исчезли, растворились в этом ничего, будто их и не было аккурат под моим силуэтом.

Я смотрел на эту тьму и не мог отвести взгляд. Она оставалась живой, объёмной — дышала, пульсировала, как живая рана в стене, которую никто не замечал до этого момента.

А потом тень шевельнулась.

Края, а затем вся целиком, будто кто-то потянул за невидимую нить, и густая, липкая тьма начала сворачиваться, сжиматься, обретать форму. Сначала сгусток — плотный, маслянистый, без очертаний. Потом в нём проступили неестественно прямые линии, будто кто-то чертил их по линейке, но в самом воздухе.

Он выходил из стены медленно. Сначала плечо — узкое, костлявое, обтянутое чем-то серым, похожим на старую, потрескавшуюся кожу. Длинная рука, с пальцами длиннее, чем положено, и в каждом суставе, в каждом изгибе чувствовалась хищная грация.

Голова появилась последней, и это оказалось самым страшным. Лицо отсутствовало — только гладкая, серая поверхность, на которой угадывались черты, спрятанные, затянутые, будто под толстым слоем ткани. И в том месте, где должны быть глаза, горели две белые, холодные точки, похожие на звёзды. Они смотрели на меня и прожигали. От его тела шли струйки чёрного дыма, словно об него потушили десяток горящих спичек.

У него не было ног — они были где-то там, в черноте, в другом измерении. Фигура торчала из стены, слегка изогнувшись, как кобра перед атакой. Она чуть склонила голову и смотрела на меня.

Я отступил прямо к углу кухни и упёрся в подоконник. Хотел закричать, но голос пропал. Только смотрел на неё, на эту тень, что выросла из моей собственной, и начал осматривать комнату, затем начал щупать себя в надежде очнуться в постели или, на край — в реанимации.

— Не ищи меня вовне. — начала говорить тень шипящим рычанием — Я пришёл не из тьмы угла. Я вышел из твоего естества, из того, что ты называешь «собой». То, что ты слышишь меня, — это дар тебе, ничтожество.

Его голос словно царапал мою душу. Он шёл изнутри, из самой середины черепа — холодный, жестокий, рычащий. Я зажмурился на секунду, но, когда открыл глаза, демон оставался на месте.

— Ты думал, что можешь распоряжаться своею жизнью, как ветхою одеждой? Нет, смертный. Ты лишь замахнулся на дар, который тебе не принадлежит. Повинуйся моей воле. Искупи свой долг передо мной.

Я слышал про животный страх, но не знал, что он бывает таким. Это был не тот страх, что догоняет тебя ночью в подворотне, когда за спиной шаги. Тот страх острый, всем понятный — от него бегут, от него дерутся или стоят как вкопанные. Этот был другой. Медленный. Безнадёжный. Как страх человека, который только что понял, что у него рак четвёртой стадии.

В животе свернулось что-то липкое, горячее. Я понял, что коньяк вот-вот выйдет обратно, и судорожно сглотнул, еле удерживая внутреннее содержимое.

Мочевой пузырь свело судорогой. Я стоял, прижавшись спиной к подоконнику, и понимал, что ещё немного — и описаюсь, как больная собака. Колени дрожали мелкой, частой дрожью, которую я не мог остановить. В груди стало тесно будто кто-то невидимый сидел у меня на рёбрах и давил, давил, давил.

— Долг? К-какой долг? — Выдавил я, и голос мой прозвучал тонким, как у ребёнка.

— Передо мною, раб! — Он склонился ко мне своей фигурой. Длиной своих рук он мог обхватить всю комнату. В размытом черном сгустке тумана виднелся блеск нечеловеческих глаз. Смотря на них, он будто читал весь мой поток мыслей, и кто я такой.

— Быть рабом моим это ли не честь для смертного и столь слабого душою как ты?

— Я — я не понимаю… кто ты? Дьявол?

— Зови меня как хочешь. Имена здесь не важны.

Тень помолчала, будто давая мне время осознать — с кем я говорю. Потом подняла руку. Длинный палец указал вверх, к лампе под потолком.

— Видишь свет?

Я не ответил. Не смог.

— Он — завет меж нами. Пока теплится, ты пребываешь в мире живых. Но не думай, что пламя сие — от щедрот моих. Оно мера твоего долга предо мной. Ослабнет воля — померкнет свет. А угаснет вовсе — истлеешь во тьме, где буду лишь я. И ты. Вечно.

Последнее слово он растянул. Оно повисло в воздухе кухни, как запах гари.

— Я не требую того, что выше сил твоих. Приведи ко мне тех, кто носит в себе грех, который суд человеческий взвесить не в силах. Их души — плата. Топливо для пламени твоей жизни. Огонь будет гореть ярче. Время твоё продлится.

Я перевёл взгляд на лампу. Она висела так же, как вчера, как неделю назад, как десять лет назад. Обычная лампочка на голом проводе, без абажура. Но теперь я видел: внутри, где полагалось быть только вольфрамовой нити, теплился маленький язычок пламени. Живого пламени. Он подрагивал, будто от чьего-то дыхания.

— Души… Ты хочешь, чтобы я убивал людей?

— Убивал. — сказала тень медленно, будто пробуя слово на вкус и дегустируя каждую букву. — Уничтожал. Лишал жизни. Как хочешь.

Я коротко и нервно засмеялся. Это не могло быть правдой. Это вообще не могло быть. Я, Егор, филолог, который ни разу в жизни никого не ударил, — буду ходить и убивать людей? Потому что тень на моей кухне так сказала?

— Это бред, — сказал я, и голос мой прозвучал уже тверже. — Это галлюцинация. Я сошёл с ума после падения. Мне надо в больницу.

Я отвернулся к окну. Хотел увидеть обычный город, с его огоньками и машинами. Хотел доказать себе, что мир на месте, а то, что за моей спиной, — только работа разума, поврежденного от падения с девятого этажа.

Но окно подвело меня.

В тёмном стекле, в отсвете лампы, всё отражалось слишком чётко. Чёрный, змеевидный силуэт, занявший половину кухни. Две белые точки глаз. И между ними — моё лицо. Бледное, потное, с глазами, какие бывают у зверя в капкане.

— Ты можешь звать меня галлюцинацией, — сказал демон за моей спиной, и его голос теперь звучал спокойнее. — Назвать можно, как угодно. От этого не изменится ничего. Откажешься — будешь истлевать, как этот свет. Болезненно. Медленно. Каждая клетка твоего тела узнает, что такое настоящая боль.

— Я хотел убить себя, — огрызнулся я, не оборачиваясь. Губы плохо нервно дрожали. — Час назад прыгал с крыши. Ты меня смертью пугаешь?

— Смертью? — в голосе демона скользнуло что-то, похожее на улыбку. — Смерть — милость. Я говорю не о ней.

Я резко развернулся и махнул рукой — хотел ударить, рассечь эту дымную мерзость, прогнать. Рука прошла сквозь него, как нож через масло. Почувствовал только секундный, обжигающий холод. Демон на миг поплыл, очертания его смазались. Но почти сразу собрались обратно.

— Не дерзай более поднимать руку на жизнь свою, — произнёс он, и в голосе теперь не было улыбки. — Она отныне не твоя. Отдашь её мне — уйдёшь в муку вечную. Будешь служить — обретёшь облегчение… Может быть.

Я молчал и слышал только, как в висках бьётся кровь.

— Кого, — выговорил я наконец. Язык царапал нёбо. — Кого я должен убить?

— Того, кто заслуживает. Ты сам вспомнишь. Тебе есть что вспомнить, Егор.

Он произнёс моё имя — и это было хуже всего. Будто до этой секунды он был кем-то извне, чужим. А теперь стал частью меня. Знал меня. Может, всегда знал.

— Приступай.

Одно слово. Констатация.

Дым сгустился, заклубился у потолка и исчез без звука. Просто не стало. Кухня вернулась к себе: пустой стол, запыленный подоконник, лампа на проводе. Только лампа горела сама по себе. Тёплый желтый свет, маленький язычок пламени внутри, подрагивающий словно подмигивающий мне.

***

Небо было ясным, густо-голубым, словно вода в глубоком колодце, на дне которого никто не хотел бы оказаться. Сквозь любое открытое окно прорывалась его обманчивая глубина, где подтаивали белые облака — призраки, сотканные из холодной материи снов, от которых земля отказалась навсегда.

Голову пронзила боль быстрее, чем я успел увидеть редкое зимнее солнце. Как же я вчера нажрался? Или это последствия падения? А может, и то и то? Не помешало бы сходить и проверить — вдруг сотрясение или ещё чего похуже.

Сел на кровать — голова кружилась, слегка тошнило. Лучи солнца ласково грели лицо.

Еле встал с кровати, тело ломило. Боль шла от позвоночника, отдавалась в бедро, в шею, в руки.

Тело наказывало меня болью после каждого торопливого шага. Я доковылял до кухни, держась за стену, и застыл у входа.

В голове всплыли образы вчерашнего вечера: демоническая тень, что объяла всю кухню, голос, что терзал не то разум, не то душу.

Я поперхнулся и закашлялся, когда события вечера пронеслись в голове, словно камни рухнули с обрыва, сминая всё на своём пути.

— Нет, я думал, это был кошмарный сон? — сказал я вслух, оглядывая стены на кухне. — Наверное, сон…

Я вгляделся в лампочку на потолке. Она не горела, не работала, в ней не было пламени. Стекло отражало солнечный свет, и словно та жизнь, что пылала прошлым вечером, — уснула, спряталась и выжидает момент. Я щёлкнул выключателем — ничего.

От воспоминаний — слова демона-тени, его взгляд, эта холодная чёрная материя всего его существа — вызывали у меня мелкую холодную дрожь.

Коктейль из попытки самоубийства и пол-литра коньяка сотворит и не такое с расшатанным рассудком?

Начал пить воду из-под крана, как дворовая собака из водоколонки. Пустой желудок начал наполняться водой, и по телу пошли мурашки. Я жадно забивал рот водой ещё и ещё, не успевая глотать, но остановиться не мог.

На лбу прошиб пот. Тело будто смазали машинным маслом, и сердце забилось сильнее.

Лучше. Уже чуть лучше.

Я уселся за стол. Есть не хотелось. Аппетит отбило, но нужно поесть и что-то делать…

Я вновь взглянул на лампу, огляделся ещё раз.

Всё, как всегда.

Какой план? Что делать? Позвонить главреду Лёше Фомину и позориться, проситься обратно на работу? Или, может, пойти на федеральные новостные каналы журналистом или автором новостных колонок на сайте, если там, конечно, не заменили проклятым искусственным интеллектом? А возьмут ли меня, если узнают, что я работал в «Север-инфо»? Подумают, что я засланный.

Что-то нужно делать, но будто даже нет энергии хоть что-то придумать, сделать какой-то шаг. Нужны силы, но даже сейчас нет энергии.

Жизнь катилась себе незаметно, вроде бы сама собой, как камень по пологому склону, а потом забуксовала и плюхнулась в сугроб. А толкать её дальше — ни сил, ни желания. Да и зачем, в сущности? Куда? К старости, к немощи, к маразму, к пенсии, на которую всё равно ничего не купишь.

Твою же мать!

Я взял телефон, нашёл Фомина в списке контактов. Подождал, думал: ну вот, может, сейчас мозг выдаст новую идею, что изменит мою жизнь?

Нет.

Пара томительных гудков — и я услышал уже почти родной и звонкий голос шефа.

— Да, Егор, привет. Слушаю! — деловито выдал Фомин.

Он не спросил, как дела. Не поинтересовался, где я пропадал. Сразу — «слушаю». Как приёмный покой.

— Лёш, доброе утро… — Я запнулся. Слова застревали в горле. — Слушай, такой вопрос…

— Ну, не томи, у меня работа.

— Мне тоже работа нужна, Лёш. — Я выдохнул, собираясь с силами. — Может, хотя бы на полставки? Кто тебе сейчас нужен в команду? Я быстро переучусь, ты же знаешь…

Тишина. В трубке было слышно, как он отодвинул стул, как заскрипело кресло.

— Не, не, братан. — Голос стал мягче, но от этого не легче. — У меня полный комплект, извини. Если что появится — сообщу. Просто сейчас реально проектов новых нет, и финансирование брать неоткуда.

— Да у тебя всегда не было нормального финансирования, но ты же содержал и содержишь штат.

— Да, но сейчас пока глухо. — Короткая пауза. — Короче, давай так: как что-нибудь появится — обязательно позвоню, окей? — Он выдержал паузу. — Ты как себя чувствуешь? Голос странный.

Я молчал и не хотел отвечать. Считал удары сердца.

— Почему ты меня уволил? — спросил я наконец. — Анжелика что-то сказала? Или была реальная причина?

— Нет. — Фомин вздохнул. — Желя Бедулева — отдельная история… Ты, кстати, нашёл её? Поговорил?

— Да. — Я сглотнул. — Ребёнок не мой. Но это уже не важно.

— Ух как! — В его голосе мелькнуло что-то — то ли наигранное сочувствие, то ли любопытство. — Но от неё другого и не ожидаешь.

— Так почему? — Я почувствовал, как внутри поднимается злость. — Что я делал не так? Ладно, когда ты рыжей давал более серьёзные проекты. Но когда к тебе приходит молодняк, и ты меняешь меня на них — это же какая-то хуйня, тебе не кажется?

Пауза.

— Нет, Егор, не кажется. — Фомин говорил медленно. — За почти десять лет ты нормальный материал выдал по «Титан-строю» и по тому детскому реабилитационному центру. Там ты выложился по полной. Да, это была долгая история, но ты написал её в начале карьеры. А дальше — будто самоповторы. Или хуже и хуже.

— Либо?..

— Либо тебе это надоело, — перебил он. — Либо ты исписался.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.

— Давай так, — сказал он уже устало. — Будет работа — дам знать. Если пойдёшь куда-то, хоть на ТВ, хоть в веб-журналистику, я дам рекомендательное письмо. Сейчас у меня реально нет времени на это всё, Егор. Пока!

Он бросил телефон до того, как я успел хоть что-то сформулировать.

На выходе из подъезда посмотрел на спасительный сугроб. Он был промят, с глубокой вмятиной в форме человеческого тела — там, где я рухнул этой ночью.

Я присел на корточки, провёл рукой по снегу. Он был холодным, мокрым, липким. Тут, на этом месте, я должен был умереть. Но не умер.

Я отвернулся и пошёл в больницу. Снег хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался ноющей болью по всему телу.

***

Очередь двигалась медленно, как гусеница по холодному асфальту. Терапевт принимал по пятнадцать минут на человека — я засёк по часам над дверью кабинета. Пятнадцать минут на всё: температуру, давление, жалобы, рецепт, карточку, штамп. Конвейер по выписыванию парацетамола.

Я сидел третьим. Передо мной — молодая девушка лет двадцати. Она сухо, лающе кашляла, сгибаясь при каждом приступе.

— Только бы не пневмония, — сказала она вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Господи, только бы не пневмония.

Женщина напротив, лет шестидесяти, в пальто с меховым воротником, сочувственно покачала головой.

— У внука моего в том году было. Сразу в больницу положили. Ничего, выкарабкались, слава богу. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Она трижды постучала по деревянной ручке своей сумки. Девушка оглядела старуху и тоже постучала по подлокотнику стула. Потом спохватилась, что забыла, и постучала ещё раз.

Я смотрел на них и думал: вот оно. Вот как это работает.

Люди разучились радоваться. Разучились что-то загадывать на будущее. Каждый разговор о завтрашнем дне непременно сопровождается оговоркой — если бог даст, если ничего не случится, если здоровье будет и лишь бы не хуже. Любая хорошая новость — шёпотом, в сторону, чтобы не сглазить. Любое «всё хорошо» — с оговоркой «пока что». С ожиданием, что сейчас придёт ответка — за что, неизвестно, но обязательно придёт.

И вот это мерзкое, дрожащее «тьфу-тьфу-тьфу», которым крестятся не на икону, а на пустое место. Стучат по дереву, отрекаясь от православного креста, будто за ними зорко следит кто-то более древний — языческий, лесной, болотный. Кто-то, к кому обращается страх, когда бог уже не слышит.

Это обратная сторона веры. Это уверенность, что мир устроен против тебя, и если ты расслабишься хоть на секунду, если позволишь себе обрадоваться, то вселенная, невидимые силы это заметят и отнимут.

— Следующий! — крикнули из кабинета.

Я встал. Ноги затекли и не слушались, колени подрагивали. Женщина в пальто подняла на меня глаза — и в них мелькнуло что-то вроде сочувствия.

Терапевт, блондинка лет сорока, лишь при входе просканировала меня глазами, а затем уткнулась в монитор компьютера и что-то безостановочно печатала, задавая односложные вопросы, будто мы играем в «горячо-холодно»: «Когда простыли? Голова где конкретно болит? Упали с гаража, когда снег чистили? Ну это… к травматологу сходите, снимок надо, вдруг перелом или сотрясение. Температура с утра какая была? Ну померьте сейчас. А знобит давно?»

Она вручила мне электронный, видавший виды, градусник, практически не отводя взгляд от экрана монитора. Затем взяла бумагу для справок или рецептов и начала строчить своим неповторимым почерком.

— Если не поможет, то купите эти жаропонижающие. Симптомы снимет, но лечиться не забывайте. Обильное питьё, сон и к травматологу сходите.

Градусник противно запищал, разрезая звук клацанья клавиш клавиатуры. Я, не глядя, передал градусник. Она взглянула на показатели, затем перевела взгляд на меня с лёгким прищуром.

— Отоспитесь хорошенько. У вас уставший вид. И да, можете пропить комплексные витамины. Я напишу название.

Она жёстко провела ручкой по тонкой желтоватой бумажке, вписав ещё пару слов, и вручила её мне в руки.

Я только хотел начать говорить про жуткие видения, про тень на кухне и лампу, но, пока лихорадочный кипящий суп в моей голове пытался выдать хоть какую-либо мягкую формулировку того, что я видел, врач уже крикнула в сторону двери:

— Следующий!

На выходе из кабинета коридор забился с десяток новых пациентов. В основном пенсионерки, у которых под шапкой виднелся туго замотанный платок под подбородком, словно сдерживая последнее тепло их увядающих тел.

Западный край неба ещё тлел багрянцем — последним отблеском уходящего дня, но город уже тонул в сизой, густой полумгле зимнего вечера. Фонари не успевали разогнать тьму: их жёлтые, больные зрачки только начинали разгораться, когда мрак уже просочился в переулки, заполз под арки, укрыл крыши плотным, бархатным одеялом. Снег под ногами впитал в себя вечерний свет и теперь отдавал его обратно — тусклым, холодным сиянием, словно кости, вырытые из вечной мерзлоты.

Окна домов горели одинокими звёздами. Ещё мгновение назад здесь можно было разглядеть лицо, а теперь — только силуэт, тень, сгусток холода. Ветер стих, но мороз крепчал, сковывая дыхание, выстилая на стёклах машин тонкий, игольчатый иней.

Шаги давались тяжело. Даже вымолвить хоть пару слов в аптеке я не смог — просто вручил ту рецептурную бумажку от врача, и фармацевт набрала мне необходимые лекарства, вкратце объяснив, что от лихорадки, что следует пить два-три раза в день.

Уже пройдя метров двадцать, я осознал, что мне нечем запить таблетки. Я выдавил с блистера пару штук и забил в рот снег с более-менее чистого сугроба.

— Дай бог, если поможет, — вымолвил я шёпотом.

Я не нашёл желанного облегчения в квартире. В помещении была сильная духота, и она только усиливала жар.

Расстегнул куртку с большим усилием и скинул одежду на пол. Сбросил с ног ботинки и ринулся к тумбочке с лекарствами. Нашёл градусник, зажал в подмышке и рухнул на диван, сдерживая лихорадочную дрожь в теле.

Спина была в капельках пота. Я чувствовал это отчётливо. Сначала озноб сжал позвонки, заставил зубы выбивать дробь, будто меня выкинули на мороз без одежды. Потом, через секунду, внутренности наливались огнём: живот, грудь, пах — всё горело. Капельки пота на спине превратились в струйки. Они стекали по позвоночнику, задерживались в ложбинке, падали на простыни, оставляя влажные, тёмные пятна. Я чувствовал каждую из них — холодную, противную, как прикосновение чужой руки. Пальцы онемели, в висках стучало, и этот стук отдавался в глазных яблоках, заставляя их пульсировать в такт сердцу.

Я закрыл глаза. Перед веками плыли красные круги, сменялись чёрными, потом снова красными. Где-то на границе сознания и бреда мелькнуло лицо — чёрное, с белыми, словно сияющие звёзды на ночном небе, холодными глазами.

Оно улыбалось беззубой пастью.

Я вскрикнул, дёрнулся, ударился затылком о спинку дивана.

Достал градусник — тридцать шесть и пять.

— Бред какой-то! Не может быть! — проскулил я.

Как же хочется пить!

Я слез с дивана, встал на карачки и дополз до кухни. Каждое движение отдавалось гудящей болью в голове.

Налил стакан холодной воды и дрожащими руками выпил залпом. Глотки давались тяжело — судороги где-то в диафрагме будто сопротивлялись или не хотели принимать хоть какую-то помощь организму. Я налил ещё стакан и сел за стол. Выдавил из блистера три таблетки жаропонижающего и через силу запил.

Холод и давление в животе стали сильнее. Если бы у боли был звук, то это был бы скрипучий звук открывания старой ржавой двери — тягучий, тяжёлый и с каждой секундой всё более невыносимый.

Боль в животе становилась сильнее и терзала мышцы, становилось трудно дышать.

Я задрал свитер и увидел движение под кожей.

Их было две, они росли изнутри. Я чувствовал, как длинные, тонкие, костляво-острые пальцы раздвигают ткани, разрывая связки, давя на мышцы, отодвигая их в стороны, как штору, за которой скрывалось что-то чужое, не моё, но всегда там бывшее.

Я закричал хриплым голосом и рухнул на пол, сжавшись в клубок, словно младенец.

— Оно хочет выйти, — голос послышался где-то из угла кухни. Там, где никого быть не должно.

Я сжимал живот изо всех сил, боясь отпустить хватку и выпустить нечто наружу. Пот застилал глаза, подмышки и пах были липкие. Кожа жутко чесалась.

— Так это было по-настоящему, — выдавил я, не разжимая зубов.

Из самого сочленения стен, где сумрак сгущался в острую, почти осязаемую грань, потекла тьма. Она изливалась, как смола из треснувшего сосуда — густая, маслянистая. Из угла, как из горнила, вытягивалось нечто — сначала подобие плеча, обтянутого серой, подёрнутой инеем кожей, потом рука с пальцами, чья длина превосходила всякое человеческое мерило. Череп, лишённый черт, но с глубокими провалами глазниц, из которых сочилось белое, ледяное сияние, венчал это тело, и весь он, сотканный из пепельного света и чёрной, дымящейся мглы, завис в углу, касаясь потолка выгнутым хребтом, и смотрел вниз на меня, съёжившегося на полу.

— А ты думал, это видение? Дурак, идиот. Видишь, что с тобой происходит?

— Я… я умираю?

Я не хотел закрывать глаза. Демон наклонился ко мне ближе, приложил ладони к моим глазам, и я окунулся в пучину темноты, обнажая свою ментальную плоть.

—Мама ушла на ночную смену, оставила тебя и своего друга одних. Своего очередного потенциального жениха…

— Хватит… — прошептал я, но голос не слушался. Тело не слушалось.

— Запах лёгкого перегара. Его руки на твоих плечах. Слишком твёрдые для такого хрупкого создания как ты! Они двигались ниже и ниже. Ты замер, не понимая, что происходит. Или понимал, но ничего не делал?

— Я… я не помню… почему я тогда?..

— Не кричал? — перебила тень. — Не сказал матери. Ты боялся, что кто-то услышит. Что мать узнает. Что дядя Витя причинит боль твоей матери. И ты молчал. Ты лежал и смотрел в окно на небо, изучая звёзды и рисуя карту вселенной, пока он не закончит.

Я сжал виски ладонями. В голове пульсировало.

— Но тело помнит. Каждое прикосновение. Его волосы, его запах, его противный, скользкий язык. Тело помнит твою дрожь по ночам. Страх оставаться дома одному. Ты перестал появляться дома, даже когда мать его вышвырнула после очередной пьянки.

Ледяной судорогой свело грудь. Я хотел закричать, но из горла вырвался только хрип. Горячие, солёные слёзы потекли по щекам.

— Слёзы? — удивлённо произнёс демон. — Так долго держал слёзы в колодце омута боли? Это хорошо. Если бы люди не сдерживали горечь внутри, то весь мир утонул бы в слезах.

Я болезненно сжимал зубы от того, как гнойник памяти разорвали и размазали содержимое толстым слоем по серому веществу.

— В один момент разум похоронил эту память, дабы защитить твою душу, — сказал демон спокойно. — Но он жив. Ты можешь найти его. Он больше не дядя Витя. Одинокий, жалкий, никому не нужный старик. И каждую ночь засыпает с мыслью, что тебе это понравилось.

Демон приблизился, и я почувствовал холод, исходящий от его не-тела.

— Я даю тебе шанс, червяк.

Он указал на белую стенку холодильника. Словно невидимый художник чёрной гуашью начал рисовать портрет мальчика лет одиннадцати. Он моргал, дышал, смотрел на меня до боли знакомыми заплаканными глазами.

— Ради того мальчика, который застыл в собственной кровати лицом в подушку и не мог пошевелиться. Мальчика, что винит и ненавидит себя, — голос демона щекотал моё ухо, — убей его! И тогда, может быть, ты перестанешь ненавидеть себя за то, что жив.

Демон отступил во тьму. А я остался сидеть за столом, смотря, как портрет мальчишки размывается и исчезает.

В голове проносились обрывки — тёмная комната, запах пота, тяжёлая рука на затылке, ночное небо и двадцать лет искусственной амнезии.

Теперь я вспомнил. Всё. До последней детали.

И внутри, в самой глубине, разгорался огонь, который топил горечь старой обиды.

И странное ощущение: только лишь думая о том, как я убиваю этого козла, у меня прояснялась голова и спадал лихорадочный жар.

***

Имея опыт работы журналистом и кучу слитых баз данных по нашим гражданам, найти человека не составляет труда.

Виталий Семёнович жил в Ленинском районе недалеко от производственных заводов, где и работал.

В этом районе никто не бегал. Все шли медленно, как по минному полю, даже если торопились морозным утром на работу. Летом тут пахло пылью и дешёвыми сигаретами, а зимой — старыми сапогами, канифолью и гарью с ближайших производств.

Эхо Советского Союза было совсем рядом с крупными индустриальными лабиринтами — это островок старой жилой малоэтажной застройки.

Ветхий барак стоял в глубине двора, прижавшись к земле, будто боялся поднять голову. Рядом стояли ещё два таких же, но уже давно покинутые жильцами. Окна заколочены, двери закрыты на замки и опечатаны.

Деревянные стены, когда-то выкрашенные в нечто неопределённое, выцвели до цвета старой, промокшей газеты. Кое-где доски отошли друг от друга, и в эти тёмные щели задувал ветер, забивая в утробу дома колючие хлопья снега.

Крыша, крытая когда-то шифером, давно потеряла геометрию. Листы покоробились, кое-где зияли провалы, заткнутые тряпками и кусками рубероида, похожие на чёрные глазницы. Снег на такой кровле не задерживался — он сползал неровными пластами, обнажая прогнившую дранку и ржавые гвозди.

Я поднялся по крыльцу.

Ступеньки, стёртые миллионами шагов, прогнулись, а доски на них почернели от времени и сырости. Перил не было — лишь торчали обломанные столбики. Дверь была обита выцветшим дерматином, который местами оторвался, обнажая труху и паклю.

Нашёл нужную квартиру на первом этаже и уверенно постучал.

Шоркающие шаги приближались к двери, послышалась возня у глазка.

— Здравствуйте, Виталий Семёнович! Это новостной канал «Север-Инфо». Вы звонили по поводу вашей проблемы с ветхим жильём. Хотим пообщаться, осветить проблему в СМИ!

Заскрежетал в замке ключ, словно кто-то в мозгу начал ковырять стальным штырьком. С болезненным писком распахнулась дверь, выпуская из квартиры затхлую духоту — смесь старческого тела, пережаренного масла и дешёвого табака.

Я еле узнал дядю Витю.

Сначала выглянуло морщинистое лицо, словно обезображенное шрамами. Кожа на скулах обвисла, собралась в мелкие, частые складки, которые тянулись от уголков глаз к подбородку. Щёки ввалились, и от этого нос казался длиннее, острее, почти хищным. Маленькие, блеклые глаза, с красными прожилками, смотрели настороженно, но в их глубине, в самом зрачке, теплилось липкое, хитрое любопытство.

Он уставился на меня, прищурившись. Мне на секунду почудилось узнавание. Но он промолчал. Только отступил на шаг и сказал сиплым, старчески дребезжащим голосом:

— Заходите. Только разувайтесь, у меня полы мытые.

Я вошёл. По ощущениям, тут ничего не изменилось с начала девяностых, разве что был лёгкий косметический ремонт.

— Как звать-то тебя? — спросил старик, не оглядываясь.

— Михаил. Журналист я.

— Понятно, Михаил, ну проходи. — он махнул рукой за собой.

Мы прошли на кухню. Маленькая, метров шесть, с жёлтыми обоями в мелкий цветочек — такими клеили ещё при Ельцине, и с тех пор никто не переклеивал. Стол у окна, покрытый клеёнкой с вытертым узором. Газовая плита «Гефест» с почерневшими конфорками. На холодильнике — пожелтевшая магнитная картинка с кошкой, календарь за позапрошлый год. Подоконник заставлен: два горшка с геранью, банка из-под кофе с крышкой, пустая бутылка из-под «Боржоми», керамический ёжик с отколотым ухом. В углу у раковины — сушилка с единственной тарелкой и кружкой.

Виталий Семёнович уселся за стол и взял ложку, собираясь уплетать суп, но оглядел меня с ног до головы.

— Садись, садись, — он махнул рукой на табурет. — Чаю хочешь? Или супа? Я как раз сварил. Куриный.

— Нет, спасибо Виталий Семёнович. Я сугубо по делу.

Я сказал так, что услышал в себе тот нарочито профессиональный тон Анжелики, в котором она всегда выходила на интервью.

— Я всю жизнь на заводе оттарабанил. — Начал старик — И вот теперь — нищий пенсионер. Надо же как, у государства на всякую ерунду деньги находятся, а тружеников переселить в нормальное жилье уже места нет. Хотя вон — дядя Витя махнул рукой куда-то на улицу. — высотки свои строят эти как их?.. — он пощелкал пальцами — застройщики эти драные куда они все строят? Я как не выйду погулять вечером, домам лет шесть уже, а половина окон даже не горят в квартирах. Еще и называют так, будто издеваются! Ну видел же! — он снова махнул рукой куда-то в сторону — ЖК токио, жк скандинавия, ЖК Бостон. Будто издеваются! У нас обычный человек в Скандинавию в жизни не поедет, а тут вон — в соседнем дворе двадцатиэтажная Скандинавия в ипотеку под сорок лет. Почему не ЖК Ставрополь или ЖК Приморско-Ахтарск, например?

— Звучит не так круто. Приморско-Ахтарск на сорок лет под ипотеку не продашь — ответил я.

— Это точно!

Он старчески махнул рукой, что-то вдогонку пробурчал и хлебнул жидкости из стакана рядом с тарелкой супа.

— Так… с какого ты канала, говоришь?

— Независимый новостной портал — Север-Инфо

— В интернете что ли? — лицо дяди Вити исказилось не то в недоумении, не то в отвращении.

— Да, вы писали к нам обращение может год назад — соврал я

— Я уже и не помню. Всем писал. И администрации, и президенту, и мэру, и новостникам. Отписки одни. А тут соседи мои кто съехать смог, кто помер уже. Один я везунчик вот остался. Будто забыли все про меня. Дом рухнет и меня тут и похоронят, похоже.

— А вы всю жизнь тут живете?

— Ну как всю… — он задумался и посмотрел в потолок — рос тут с родителями, потом в армии был, потом, где приходилось, где с женщиной жил, где по вахтам катал. Нам с начала десятых еще обещали расселение, но вот, сам видишь.

Он провел рукой по квартире показывая свой музей погребенных надежд на счастливое будущее.

— Ну так… как там зовут то тебя?

— Михаил

— О, забыл уже. — он виновато улыбнулся — Что сейчас от меня нужно то? Ты какой-то репортаж будешь делать или что? Я думал с камерами придёте, снимите этот старый фундамент, гнилье в деревянных стенах. Лестницу на входе сам видел. Каждый раз боюсь провалиться туда и ноги переломать

— Это у нас первичное знакомство. Я просто пришёл узнать о вашей ситуации из первых уст. Далее я позову операторов, репортёров. Возьмём у вас интервью и дадим огласку в СМИ, как положено.

Виталий Семёнович понимающе кивал, сжимая губы.

— Прецеденты в моей карьере уже были: сделали серьёзный репортаж, поднялась огласка среди населения. Расселили один барак прямо при мэре.

— Хорошооо стелешь, Миша, — протяжно сказал он, кивая и задумчиво глядя на меня. — Хорошо бы, если получилось всё, а то у меня уже седьмой десяток. Здоровье уже не то, чтобы двери в администрации отбивать.

Тишина повисла в комнате, как тяжёлая, влажная простыня. Слышно было только, как капает вода из крана, будто отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.

Я не отводил взгляда от Виталия Семёновича. Он тоже не моргал. В его глазах медленно начинало тлеть узнавание.

Капля. Кап… Кап… Кап…

— Ты ведь сын Машки Демидовой, а, Мишенька? — прервал паузу дядя Витя.

Я взглянул на него, как мышонок, которого застали врасплох.

— Вееерно! — протянул он. — А я думаю: ты иль не ты! А чего же Миша? Тебя же Егорка зовут?

— Егор, да, — невозмутимо ответил я.

Он самодовольно кивнул.

— Я помню Машку. Хорошая баба была. Как она сейчас?

— Умерла пару лет назад, — холодно ответил я.

— Опа… А что случилось? — дядя Витя надел маску сожаления.

— Гепатит. Печень.

— Ух… — он покачал головой. — Ведь моложе меня на десять лет была. Вот как бывает, а?

Он выдержал паузу, не отводя от меня глаз. Лицо расплылось в хитрой улыбке.

— А как так — ты меня не узнал, что ли? Или специально нашёл?

— Узнал. Сразу узнал, — еле слышно выдал я.

— У меня тоже память хорошая, как видишь, — он поджал губы, затем провёл по ним языком. — Я запоминаю глазки всех моих мальчиков.

Я замер, как статуя, не отводя взгляда от его мелких глаз. Дядя Витя сначала едва коснулся моей руки кончиками пальцев, а затем аккуратно положил свою ладонь на мою кисть, слегка приглаживая.

— Глазки никогда не меняются. Кожа грубеет, голос меняется, может, и характер. Но взгляд я помню. Я очень, очень рад, что ты меня помнишь, мой котёнок.

Я молчал и смотрел ему в глаза, не моргая. Челюсти сжались от напряжения и гнева, что топил горечь и обиду внутри меня сильнее любого лихорадочного жара.

— Скажи, ты не смог меня забыть? Помнил все эти годы? Помнил своего старика, ммм? Мне сейчас так одиноко. Люди не понимают такой любви, но я рад, что ты меня нашёл, — сказал он ласково, будто не поживший мужичок, а родная бабушка. — Я очень часто вспоминаю ту ночь. Ты у меня среди любимчиков, Егорка…

— Тихо! — звонко оборвал я вереницу его слов.

Я смотрел на его крупную морщинистую ладонь, что укрыла мою. Жёлтую, с уже начинающимися пигментными пятнами, с вздутыми венами. Смотрел, чувствовал его потную кожу своей тыльной стороной кисти.

— Я всё думал, встречу ли я кого-нибудь — тебя или Машку — где-нибудь на улице, узнаете ли меня. А тут ты сам меня нашёл.

— Я не хотел. Ты меня изнасиловал. Мне было одиннадцать…

— Не-е-т, нет-нет-нет, — он замотал головой с отвращением. — Если бы заставлял, то почему ты молчал? Маме ничего не сказал, верно? Ты, наверное, никому не сказал, ммм?

Улыбка дяди Вити растянулась ещё сильнее. Он незаметно, как змея, приближался всё ближе.

— Вееерно! — вновь протянул он.

— Я не смог никому рассказать.

— Это уже не так важно, Егорка. Ты действительно журналист, что ли? Или брешешь мне, как и с именем, ммм?

— Реально журналист. А ты думал, что я к тебе по детской любви пришёл? А? — я отдёрнул его руку. — Ты не понимаешь, Виталий?

— Я всё понимаю, Егорка. Злишься, может, или ещё чего… Но в глубине души ты сам себе признайся, что что-то между нами осталось.

Я уставился на него в изумлении. Дыхание перехватило, и головная боль усилилась.

— Я ведь любил Машку… но с тобой было… особенное. Ты был особенный, котёнок…

Я вскочил, схватил Виталия Семёновича за затылок и ударил его лицом в тарелку с супом. Крупные осколки разлетелись по столу, и суп с маслянистыми пузырьками начал растекаться по столешнице.

Старик взвыл, но звук получился придушенным — рот забила горячая жижа с кусками разваренной курицы. Он забил руками, пытаясь оттолкнуться, но я прижал его затылок сильнее, вдавил лицо в осколки, и один из них, наверное, вошёл в щёку — по подбородку потекла алая струйка, смешиваясь с жёлтой пеной супа.

— Ай, мелкий урод! — рявкнул дядя Витя. — Ты тоже хотел! Тоже хотееел!

Его ладонь дёрнулась, скользнула по моей руке, попыталась уцепиться за запястье. Я отбросил её, не глядя. Левая рука всё ещё держала его за жидкие седые волосы, с противной маслянистостью у корней.

Я оглядел стол. У нарезанного хлеба лежал старый нож с синей ручкой. Уже сильно сточенный — видно, что им пользовались не одно десятилетие.

Я схватил нож правой рукой. Держал так, что лезвие было со стороны мизинца. Хватка вышла неудобной, но правильной — такой, чтобы рука не соскользнула на лезвие.

Я нанёс удар по оголенной шее с Виталия Семёновича прямо чуть ниже уха, придавив рукоять большим пальцем. Клинок вошел полностью и даже пара сантиметров рукояти скрылась в ране. Ощущение, будто проколол бутылку с горячей водой.

Старик захрипел.

Дядя Витя схватился за шею обеими руками, но пальцы только скользили по ране, не в силах зажать её. Его глаза — маленькие, блеклые, с красными прожилками — смотрели на меня с недоумением, будто он не мог поверить, что это происходит на самом деле.

Он пытался что-то говорить, но речь была непонятна из-за булькающих звуков в гортани. Губы шевелились, пытаясь сложить слово, но из них выходила только розовая пена.

Я вдавил его голову в стол еще сильнее и нанес следующие удары. Механические, одинаковые будто игла старой швейной машинки: вверх вниз, вверх-вниз, вверх вниз. Кровь плескалась в такт моему движению рук образовывая жуткий фонтан. Удары сначала пришлись на пальцы старика, разорвали его истонченную кожу и скребли по костям. Затем его силы ослабли, руки повисли под столом — удары пошли по шее до того момента, пока вместо бледной морщинистой плоти не образовалась огромная рваная полость из множества проколов, в которой перемешались ошмётки кожи, жира и мышечных волокон.

Кровь покрывала мои пальцы до самых запястий, и она была горячей. Очень горячей. За стеной работал телевизор — голос диктора рассказывал о погоде на завтра.

Я разжал свою жертву, отошел и уселся на пол опершись на духовку.

Стол был залит кровью. На скомканной старой глянцевой скатерти, прямиком с советских времён, скопились целые лужицы крови, расползающиеся, как карты неведомых материков. Среди них плавали осколки тарелки, кусочки багровой картошки и что-то мягкое, похожее на свёрнутый лоскут — то, что осталось от его шеи.

Тело больше не подавало признаков жизни и лежало на столе неподвижно. Руки висели, едва касаясь пола и по ним по-хозяйски будто колония муравьев стекала кровь на пол. Пахло железом и калом. Умирая, он обгадился, словно пытаясь насрать на свои поступки, на мои чувства, но это ему не удалось.

Удивительно как же легко убить человека. Даже странно, что большинство доживают до старости… особенно такие уроды, как дядя Витя.

Только в этот момент, в момент покоя я заметил, что у меня пропали все болезненные симптомы.

Внутри, где годами гноилась тишина, вспыхнул холодный, ясный огонь. Лихорадка, бившая меня последний день, вдруг отступила, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Голова прояснилась. Я посмотрел на свои руки — они не дрожали вовсе.

Моё лицо растянулось в улыбке. Тело затрясло, и я зажал рот ладонями, но хохот вырвался наружу. Я больше кричал, чем смеялся: горло рвало, слёзы смешивались с кровью на щеках, и между приступами я хватал воздух долгими, судорожными вдохами.

— Мразь! Тварь! Слышишь? Ты слышишь, падаль?

Я кричал, обзывал дядю Витю всеми оскорблениями, которые я мог вспомнить в надежде, что его угасающий мозг еще слышит меня.

Я бил кулаком по его спине, в собственное бедро — лишь бы заглушить этот смех, но он только крепчал. А потом осознание ударило снова: он мёртв. Я сделал это. Моими руками.

Из горла вырвался новый приступ смеха. Я рухнул на пол, скользя в луже крови, и схватился за живот. Мышцы свело судорогой, рёбра заломило, но я не мог остановиться. Каждый спазм выжимал из меня хохот, похожий на всхлип. Я катался по полу, мокрый, липкий от крови, и смеялся до боли, до хрипа, до того момента, когда лёгкие отказались принимать воздух.

В глаза ударили слёзы. Вместо смеха изнутри начала вырываться горечь и колючая боль. Рот исказился и уголки губ опустились. Я видел комнату в грязном расфокусе из-за собственных слёз. Смех сменился плачем, рёвом и каждый судорожный выдох сопровождался похрапыванием. Захотелось взять нож и воткнуть себе в шею, перегрызть вены, но я обнял, сжал себя в свои же окровавленные руки, забившись в угол кухни.

Тишина в квартире стала полной — только мелкие мушки едва слышно жужжали под остывающей люстрой. Видно, она ещё хранила остатки тепла, и чуткие твари жадно льнули к этому потустороннему огню, не смея требовать большего. Из окна открывались облака, что надвигались с запада, хотя минуту назад их ещё не было. Свет просачивался внутрь, как вода сквозь пробоину в корабле, и мне чудилось, что дом вот-вот завалится набок, а вороны ворвутся в комнаты и примутся разбирать по нитке то, что мы называли своей жизнью… Но нет. Время шло, а дядя Витя обмякший лежал, уткнувшись мордой в кровавый суп.

Мальчик на своей кровати наконец-то смог закричать во всё горло, старик же замолчал навсегда.

***

Панельная девятиэтажная клеть напоминала пчелиные соты. И в одной из них — и я даже начинал гордиться этим — свет горел ярче всего. Неестественно сильный, будто призрачный сварщик в полной тьме моей кухни мастерит неведомое доселе орудие.

— Вы это видите? — окликнул я мимо идущую женщину.

— А? — она оглядела меня, снимая наушник.

— Вы видите этот свет? Он такой сильный, — я указал на своё окно на третьем этаже.

Она посмотрела на моё окно, затем оглядела соседние. Снова посмотрела на меня — с каким-то абсолютным безразличием. Пару секунд о чём-то думала.

— Да, молодой человек. Действительно сильный свет.

Она пошла дальше по тротуару.

Я даже не стал вызывать лифт — побежал по лестнице, как в четвёртом классе, когда стараешься перепрыгнуть три-четыре ступени одним рывком.

Яркий белый свет отражался от стен в коридорах и комнатах, заполняя квартиру своим присутствием. Я зашёл на кухню — и некогда слабый язычок пламени, боровшийся с любыми порывами ветра, превратился в стойкий, яркий столб сияющего огня, заполнив всю пустоту стеклянной лампочки.

Я стоял заворожённый, словно огонь в ней питал меня, а я — её.

Вот так должен чувствовать себя нормальный человек? Так должен чувствовать себя я — без какой-либо тьмы вокруг, не видя даже своей тени, а вокруг лишь яркий свет?

— Ты здесь? Тень?

Мой голос утонул в панельных стенах и исчез без ответа. Я оглядел кухню в поисках демона или хотя бы его ярких глаз-звёздочек на чёрном небе.

— Это всё? Я тебе больше не должен? — спросил я громче.

— Пока что нет… — ответил то ли демон из глубины стен, то ли это сказал я сам.

Это сейчас уже не так важно.

***

Главный офис федерального канала нашего города находился почти в центре города. Близ оживленной восьмиполосной дороги стояло высокое здание, что в советское время было большим универмагом. Теперь бесконечные офисные ряды — телевидение, радио разных эфиров.

Я вошёл через главный вход, миновал турникет, получил пропуск у скучающей охранницы в тёмно-синей форменной куртке. Лифт поднял меня на седьмой этаж. Двери открылись, и я шагнул в мир, которого давно не видел. Открытое пространство, залитое ровным, белым светом десятков светильников в потолке. Сотни мониторов мерцали новостными лентами, видеомонтажёры склонились над таймлайнами, редакторы переговаривались вполголоса, держа в руках распечатки правок. Запах кофе, бумаги, озона от работающей техники — этот запах я помнил по «Север-инфо», но здесь он был гуще, наваристее, пропитанный чужим успехом и деньгами с госбюджета.

Я шёл по широкому проходу между столами, стараясь не смотреть по сторонам. Кто-то из молодых корреспондентов провожал меня любопытством, кто-то из старожилов — отстранённым высокомерием. Ни одного знакомого лица. Кабинет директора находился в конце коридора, за матовой стеклянной дверью с табличкой «Вадим Сергеевич Кравцов, генеральный директор».

Перед дверью стояла секретарша — молодая, стильная, с идеальным макияжем. Она взглянула на меня поверх монитора, сверилась с расписанием, кивнула:

— Проходите. Вас ждут.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кабинет оказался просторным, с панорамным окном, выходящим на дорогу. Внизу, как заворожённые муравьи, ползли машины, не замечая высоты. Стены украшали дипломы и фотографии — Кравцов с губернатором, Кравцов с мэром, Кравцов с известными телеведущими. Мебель из тёмного дерева, кожаное кресло, на столе — ничего лишнего: ноутбук, стакан с ручками, семейное фото в серебряной рамке.

Из-за стола поднялся статный мужчина, чуть за пятьдесят. Пиджак сидел идеально, часы на запястье блеснули дорогим, сдержанным металлом — такие не носят люди, которым есть что доказывать. Их носят те, кто уже всё доказал. Такое трудно было представить на Лёше Фомине, который вечно ходил в застиранных рубашках и пил кофе из кружки с отколотой ручкой.

— Добрый день. Меня зовут Егор Демидов. Я по вакансии журналиста.

— Да, у нас как раз открылось место. — Вадим бегло осмотрел меня, оценил костюм, причёску, осанку. — Вы вовремя. Какой у вас опыт?

— Около десяти лет. Два года был заместителем главного редактора.

— Серьёзно? — бровь приподнялась. — Где?

— «Север-инфо».

Улыбка сползла с лица Вадима, как старая краска со стены. Он откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. Тишина повисла в кабинете.

— Допустим, — произнёс он наконец, и голос его стал ниже, осторожнее. — А что вы конкретно писали для них? Какой материал считаете своим главным достижением?

— По «Титан строю». — Я выдержал паузу. — Я раскрывал коррупционные схемы застройщиков и правительства.

— О как! — Вадим чуть подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Так это ваша работа?

— Да.

Он замолчал. Медленно кивнул, словно примерял услышанное к своим внутренним расчётам. Потом встал, подошёл к окну, и я увидел его спину — прямую, напряжённую.

— Понимаете, — сказал он, не оборачиваясь, — «Титан Строй» был нашим хорошим спонсором долгое время. Его основатель, Михаил Дименко, щедро платил нам за рекламу и своё продвижение в министерство строительства… Земля ему пухом.

— Я знаю. — Я сглотнул, чувствуя, как в горле пересохло. — Но поймите, владелец бизнеса не имеет права проходить на пост депутата или министра. Это же запрещено законом!

— Да это уже не важно, Егор! — Он резко развернулся, и в его голосе впервые проступила резкость. — Компания по продвижению среднего депутата стоит около миллиона минимум. Вы думаете, туда обычный Вася с завода пойдёт? Конечно, у них за спиной что-то есть. — Он замолчал, прошёлся по кабинету, остановился у стола, взял ручку, покрутил в пальцах, положил. — Так вот, ваш материал сильно подпортил репутацию «Титана» в тот момент. И мы лишились части финансирования.

— Вы так говорите, будто я ваш враг? — Я услышал, как мой голос дрогнул, но взял себя в руки. — Это было давно. Я теперь готов работать на вас. Вы же сами сказали, материал был сильный?

— Я такого не говорил, Егор. — Вадим посмотрел мне прямо в глаза с ледяной, спокойной неприязнью. — Я сказал, что этот материал подпортил нам финансирование. Мы знали, что это «Север-инфо», но мы не знали, как они… — он сделал паузу, подбирая слово, — как вы накопали столько информации.

Тишина снова заполнила комнату. Я слышал, как гудит лампа дневного света, как где-то за стеной переговариваются сотрудники, не повышая голоса.

— Я могу применять эти навыки для вас, — сказал я тихо. — Вы получите профессионала высокого уровня.

— Нет.

Он отвернулся к окну. В стекле отразился его жёсткий, неподвижный профиль.

— Во-первых, вы из независимой журналистики. У нас другая редакционная политика. — Он помолчал, будто давая мне время осознать вес каждого слова. — Во-вторых, у меня сейчас сильное желание внести вас в чёрный список работодателей, Егор. Благо мы из федерального канала, а не частники.

— За что? — Я почувствовал, как внутри закипает обида.

— Это личное. — Вадим повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тень чего-то, похожего на боль. — Михаил Дименко был моим близким другом. А вы плясали на его костях.

— Что? — Я не верил своим ушам. — Это же бред. Я пришёл с открытыми картами, а вы хотите меня топить?

— Называйте это как хотите, Егор. — Он сел за стол, пододвинул клавиатуру, и его голос стал деловым, отстранённым. — На этом наша беседа окончена. Всего доброго.

Я поднялся. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только сжал челюсти и вышел, чувствуя, как дверь за спиной закрывается с тихим, почти ласковым щелчком.

***

Я сидел на кухне и перебирал номера в контактах телефона раз за разом. У меня никого нет? Как так получилось за годы карьеры и связей, у меня не осталось настоящих друзей?

Вроде выстраиваешь коммуникации, работаешь не один год. Но в момент ненужности тебя просто забывают! Но, справедливости ради, я веду себя также! Идеология бабла и вечного потребительства ведёт к обрубленным судьбам, страхам, бессонным ночам и чувству, что мир уже давно живёт без тебя. А ты живёшь один. В тюрьме собственных надежд и воспоминаний.

— Ты бесполезен, ты же знаешь это? — прошипел демон, не то спрашивая, не то констатируя факт.

Он выглянул из моей тени и занял пространство над столом.

— И что мне сейчас делать? Мне же нужно что-то делать?! — спросил я, не отрывая глаз от телефона.

— Служить мне. Не забывать меня, — почти жалобно протянул демон.

Может, Фомин был прав, что я исписался, или я бестолковый журналист? Может, я действительно ничтожество, как говорил демон? Может, я действительно соплежуй и язык постоянно в жопе, как сказала Анжелика?

А может, и нет никакого я? Может, я умер в тот вечер, попал в это чистилище, а демон — мой проводник в ад?

Я взглянул на лампу. Свет в ней изрядно потух, и огонь горел не так сильно, как раньше.

— Что будет, если лампа погаснет?

— Я уже говорил — ты станешь моим навсегда.

— Куда я попаду?

— В темноту. Ты не выйдешь оттуда. Эта темнота в твоей голове.

Я почувствовал какой-то страх. Страх иного рода, не страх увольнения, страх предательства любимой.

Страх первородный, природный.

Живущий в современном мире человек зависит от подачи электричества, заводской выпечки хлеба и работы общественного транспорта, но не осознаёт этого в каждый миг, поскольку, пока всё идёт нормально, он чувствует только свою подчинённость начальству, страдает от нехватки денег, боится сильных врагов и, если уже испытал, болезней, но никак ни холода, тьмы, голода, непроезжих пространств и диких клыков — словом, как раз того, что действительно страшно, не боится.

— Я не могу больше делать то, что ты хочешь.

Демон слегка отдёрнулся, и его тело повело в стороны, словно сильный ветер начал тревожить ровный дым от костра.

— Ты очень хорошо справился с первым. Мне казалось, тебе очень понравилось, не ври мне. Каждый удар — как проникновение. Как возвращение того, что он сделал с тобой. Только теперь ты был сверху, а он — снизу. Ты входил в него не плотью, а сталью. Ты трахал его смертью. И тебе это понравилось.

Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота от понимания: он был прав.

Не просто гнев. Жажда равного унижения. Заставить его почувствовать то, что чувствовал я, когда лежал в собственной кровати и не мог пошевелиться.

Я промолчал, но уже начал чувствовать головную боль, ломоту в теле и лёгкий озноб.

— Ты не решишься сделать первый шаг, поэтому я направлю тебя, как с твоим любимым дядей Витей, ничтожество.

— Кто тебе нужен? — спросил я.

— Ты знал, что самый страшный грех — это не убийство и не отречение от своей веры? Это предательство. Твоя рыжеволосая ведьма, мне нужна она.

Я почувствовал, как мир сузился до этой проклятой чёрной кухни, и взглянул на демоническую черноту.

— Нет. Я не буду этого делать! Убей меня тут и закончим. Если я ничтожество, то и жить я не вижу смысла.

— Я вижу смысл в её смерти. И могу обещать — тебе станет лучше, как с дядей Витей.

Демон изогнул меня своим дымчатым телом, словно змея свою жертву.

— Забавно: при тебе она детей не рожала, предпочитая шелест разливающегося вина по бокалам, зову детских голосов. А при встрече более достойного — решила обременить себя дитём. Может, ты не достоин продолжения своей крови на этой земле? Тебя не охватывает злоба?

Я попытался вспомнить, когда меня действительно брала злость, кроме как в доме у дяди Вити. Единственное, что могу вспомнить, — это как кто-то написал паршивый рассказ в интернете, и я увидел слово «салафан» вместо «целлофан». Моя филологическая ярость выплеснулась в комментариях, но я так и не понимаю до сих пор — почему вообще меня это вывело из себя? Разве не было других проблем?

— Может, и так… — ответил я демону. — Можешь изводить меня своей лихорадкой, болезнями, чумой, блять. Ни Анжелику, ни кого-либо ещё я убивать не хочу. У меня есть на это право.

— У тебя нет прав, червь. Тобой всю жизнь использовали. Ты был красивым атрибутом для матери, ты был игрушкой для похотливых игрищ, ты был инструментом для первой любви, тебя выжимали на работе, затем просто выкинули. Сейчас ты жрёшь себя. Послушай меня и отдайся мне.

— Нет. У меня есть последняя воля.

— Какая же? — прошипел демон, и я услышал в вопросе его смешок.

— Право на смерть. У меня есть право на жизнь по конституции. Могу же я отказаться от этого права? Это же не закон.

— Мы не говорим о человеческих законах, идиот. Тут законы для тебя пишу я.

Я уставился в его звёздочки где-то в форме материи, похожей на голову.

— Мы не договоримся, — отмахнулся я, чувствуя поднимающийся жар в теле.

— Волю того, кто уничтожает сам себя изо дня в день, сломить легче в разы.

Его рука оформилась из темноты в нечто более материальное. Длинные костлявые руки появились почти перед моим лицом.

Пальцы длинные, узловатые, с суставами, выступающими как галька на пересохшем дне реки — пришли в движение. Каждый щелчок был сухим, отчётливым, как ломание сухой ветки в ночном лесу. Первый щелчок сковал мои лодыжки и ноги налились свинцом, приросли к полу, превратились в два безжизненных столба. Стул подо мной рухнул спинкой на пол. Второй щелчок поднялся выше, остановил дыхание в груди — не перекрыл, а заморозил, заставил воздух застыть прозрачным камнем в лёгких. Третий — скрутил позвоночник, выпрямил его в неестественную, мучительную струну, так что голова сама собой запрокинулась к потолку, а руки, повинуясь невидимой силе, раскрылись, как крылья подбитой птицы.

Рука демона, уже явленная плоть, скользнула в воздухе, оставляя за собой чёрный, дымящийся след. Она не касалась моего тела, она вела невидимый оркестр, дирижировала окаменением. Пальцы вращались в запястьях, выгибались дугой, и каждый новый жест отзывался в суставах сухим, тоскливым хрустом. Вот правое плечо застыло в неестественном развороте, вот левая рука замерла над головой в вычурном, балетном изгибе, вот пальцы скрючились, превратившись в коряги, в которых уже не теплилось ни капли жизни.

Моё тело замерло в причудливой, неестественной позе похожей на сухое дерево, которое забыло, как растут листья. Демон опустил руки и замер, наслаждаясь своей композицией. В наступившей тишине слышалось только слабое, едва уловимое гудение — яростный вихрь ночной зимы вибрировал за окном. Я стоял, превращённый в статую, в памятник собственной беспомощности, и лишь судорожное, слишком редкое моргание век выдавало, что внутри, в самой глубине окаменевшей плоти, сознание ещё теплится, как свеча в лампе.

— Я там, где твоя память о грехе. Я там, где страх. — злобно прошипел демон — Я там, где ты впервые подумал: „Не хочу жить“. Твоя голова будет ясна, руки — крепки, но всякий раз, когда ты встанешь против моей воли, ты вспомнишь, что свет этот — не твой. А я буду ждать твоего «правильного» решения.

***

Я потерял нить времени. За окном была постоянная тьма, но будто бы просыпаясь от погружения в свой разум я видел багрянец рассвета и поцелуи редких солнечных лучей.

Я бы подумал, что мёртв, если бы не почувствовал, как моча стекает по бёдрам. Она пропитывает штанину, и я чувствую каждую каплю, каждый медленный, неотвратимый путь жидкости от паха к колену, от колена к голени. Я не могу пошевелиться, чтобы остановить поток, не могу напрячь мышцы, не могу даже зажмуриться сильнее. Моё тело превратилось в сосуд, в глиняный кувшин с трещиной, из которого вытекает всё, что держало меня человеком.

Рот приоткрыт, наполняет легкие кислородом, на губах высохла слюна, смешанная с пылью. Я чувствую её вкус. Веки дрожат, но не смыкаются до конца, оставляя узкую щель, через которую в меня сочится тусклый, больной свет.

Я думаю, что умер. Но моча, текущая по ногам, и этот бесконечный, монотонный звук капель доказывают обратное. Смерть стала бы избавлением от такой отчётливости, от такого пристального, въедливого внимания тела к самому себе. Мёртвое не чувствует холода, который сейчас щипает пальцы ног, не ощущает, как затекает шея, не различает оттенков серого на стене, складывающихся в причудливые, движущиеся узоры.

Всё это есть — значит, я есть. Но живу ли я? Получилось ли на второй раз, когда я выиграл лотерейный билет под названием «новая жизнь».

Опять не вышло.

Никогда не получается.

Зачем было пытаться?

Надо было сразу закончить это всё…

Не думать. Холодно. Надо закрыть окно. Надо, а не могу. Не хочу или не могу?

Хочу уснуть и не проснуться. Хочу спать и спать. И не просыпаться.

Никогда.

Язычок в лампе тлел маленькой точкой, но свет еще пробирался сквозь стекло.

Интересно, есть ли у смерти цвет? Может он черный, как моя тень? Или девственно белый, как снег?

А какой цвет у предательства? Красный как лицо, покрытое румянцем обиды, или рыжий, как пламя, выжигающее гневом изнутри?

«Хорошо, тварь. Я сделаю это!» — мысленно проговорил я и в этот момент невидимые узы отпустили меня, и я момент рухнул обессиленный на пол.

Я вдохнул полной грудью, возобновляя кровоток в диафрагму и межреберные мышцы. Голова кружилась и тошнило. Я попытался вспомнить, когда я ел и сколько времени вообще прошло? За окном вечер или ночь. Я бросился к хлебнице, схватил плесневелый кусок и, измолотив ее на крупные куски во рту, проглотил. Запил водой.

Лампа горела еле-еле, но в отсвете лампы на стене я видел фигуру. Нет, это была тень, моя собственная с изощренно изогнутыми руками и искривленным позвоночником с задранной вверх головой.

Это был чертеж моего сломанного естества, предупреждение, отлитое из мрака и света.

Я понял намёк. Второго раза не потребуется.

***

Подходя к подъезду Анжелики, я пытался высчитать окно ее квартиры.

Вроде свет горит…

В подъезде, в полумраке, было ощущение, что жильцы дома приложили свои очи к глазкам и наблюдают за моим следующим шагом.

Выбора нет. Я спешно постучал по двери. Затем позвонил в звонок.

Жесткие щелчки в замке и отсутствие типичного «кто?» за дверью выдали, что я увижу не Анжелику.

Высокий, чуть выше меня ростом. Ближе к сорока, но в форме. С модной щетиной с барбершопа.

— Ты? — Спросил Рома посмотрев на меня, как будто уже прогнал меня с порога дома час назад — Чего ты пришел? Она тебя видеть не хочет и точка.

Рома вгрызался в меня выцветшими, разжиженными зрачками как беззубые десна изрыгающей ярость собаки

— Это личное. Я хочу с ней поговорить. Впусти

Я попытался протиснуться в дверной проем, но Рома жестко толкнул меня плечом и меня повело назад.

— Ты че, придумал такое? Анжелики нету дома, она уехала…

— Анжелика! — Крикнул я в квартиру и голос эхом пронесся по всем девяти этажам. — Нужно поговорить. В последний раз!

Я снова попытался ворваться в квартиру, но Рома оказывал сопротивления, сыпя на меня угрозы. Мы сцепили в друг друга и каждый пытался валить друг друга на грязный бетон.

Я вцепился в его горло, другую руку Рома держал и не отпускал.

— Сука, ты че тварь делаешь! — Рявкал Рома и слюни летели мне в лицо

Я плюнул ему в лицо, и в следующую секунду тяжелый кулак прилетел мне в челюсть, и я рухнул на пол.

Встать на ноги я не успел. Рома оказался быстрее — он подмял меня, прижал плечом к полу, заломил руку за спину. Боль полоснула от запястья до лопатки, и я зашипел, но не закричал. Его пальцы, сильные, с мозолями, сжимали мою кисть, выворачивая сустав.

— Вали отсюда, пока цел! — прошипел он мне в ухо, и его дыхание было горячим, с запахом кофе и чеснока.

Я дёрнулся, попытался высвободиться, но он только усилил хватку. Тогда я сделал единственное, что пришло в голову: ударил затылком назад. Кость встретилась с его ртом. Я почувствовал его зубы на своей голове. Рома взвыл, отпустил руку, схватился за лицо. Я выскользнул из-под него, откатился к стене, вскочил на ноги, тяжело дыша.

Он поднялся следом, из разбитой губы текла кровь, смешиваясь со слюной. В глазах — бешенство, смешанное с неожиданной болью.

— Пошел нахуй, идиот! Ты вообще не понимаешь, что происходит — прошипел я

Рома набросился на меня всем весом, повалил на пол еще раз и скрутил руки.

Я верещал и пытался вырваться, но он был сильнее истощенного меня.

Я не сопротивлялся, когда меня подняли, прижали лицом к стене и защёлкнули на запястьях холодную, уже знакомую по ощущениям сталь. В ушах гудело. Я слышал, как Рома диктует свои данные участковому, как его успокаивает Анжелика, убеждая, что «он сам напал, мы защищались». Их голоса сливались в единый фон, не имеющий ко мне никакого отношения.

Меня вывели на улицу. Снегопад кончился, и в небе, над крышами панельных многоэтажек, проступили редкие, тусклые звёзды.

***

Ночь за окном отделения полиции казалась особенно густой, почти осязаемой — ни фонарей, ни машин, ни случайных прохожих. Только темень, в которой угадывались силуэты тополей и мокрый, подсвеченный редкими бликами асфальт. Внутри помещения горел верхний свет, без единого тёплого оттенка.

Я сидел на жёсткой деревянной скамье, привинченной к полу. Спина затекла, плечи ныли после драки, и каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах, но я не менял позы — не хотел привлекать лишнего внимания. Наручники сняли в машине, но на запястьях остались красные, воспалённые полосы.

Дежурный прятался в своей кабинке — за бронированным стеклом с узкой щелью для документов. Я видел его силуэт: мужчина лет пятидесяти, в форменной рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, в очках с толстыми стёклами, которые поблескивали при каждом движении. Он пил чай из гранёного стакана и листал что-то в компьютере, не глядя в мою сторону.

Монотонно тикали часы на стене. Круглые, с большими чёрными цифрами и тонкими, почти невидимыми стрелками. Их звук заполнял комнату, как вода заполняет пустой сосуд — неторопливо, неотвратимо, будто время само решило замедлиться и продлить это ожидание навсегда.

Пахло в помещении хлоркой, дешёвым мылом и ещё чем-то кислым, въевшимся в стены. Где-то гудела старая лампа дневного света — её гул ложился на тиканье часов, создавая странный, гипнотический ритм, под который проваливались мысли, оставляя голову пустой и лёгкой, как воздушный шар, отпущенный в небо.

Других арестованных не было. Только я, дежурный в своей стеклянной клетке и эти часы, отмеривающие время, которое больше никуда не торопится.

Я смотрел на свои руки, сложенные на коленях. На сбитые костяшки, на грязь под ногтями, на тонкую ниточку засохшей крови, которую не заметил, когда умывался.

Дежурный отхлебнул чай, поставил стакан, поправил очки. На секунду его взгляд скользнул в мою сторону, но задержался не дольше, чем падает снежинка на асфальт. Он тут же вернулся к монитору, что-то печатая двумя пальцами, с тем же бесстрастным, усталым спокойствием.

Открылась дверь, снаружи завыл ветер.

Мужчина торопливо вошёл в отделение, огляделся. Увидел меня, и его палец вытянулся в мою сторону.

— О! Ты! — голос сорвался на фальцет. Тонкий, почти истеричный звук повис в воздухе.

— Мужчина, вам чего? — спросил дежурный из кабинки, даже не поднимая головы.

— Я к Шестакову. Я звонил, а потом мне перезвонили… — мужчина запнулся, вытянул шею, вглядываясь в темноту коридора.

— Давайте, показывайте прямо тут.

Из полумрака вышел мужчина в тёмном свитере, натянутом до самого подбородка. Хорошо сложённый, лет сорока. На поясе джинсов покачивалась кобура. Он остановился, сложил руки на груди.

— Это вы, Шестаков Геннадий?

— Да-да, — пробормотал тот, кивнул и указал пальцем на телефон. — Показывайте, что у вас там.

Мужчина начал суетливо водить пальцем по экрану, бормоча себе под нос. Потом замер.

Тишина.

Из динамика телефона вырвался голос Ромы, резкий, злой:

«Чего ты пришёл? Она тебя видеть не хочет и точка».

Я осторожно поднялся со скамьи, стараясь не греметь, подошёл к решётке и взялся за прутья обеими руками.

Мужчина и Шестаков молча смотрели в экран. Дежурный тоже замер, отложил чай.

«Сука, ты че тварь делаешь!» — снова голос Ромы, уже ближе, с хрипотцой.

— Во-во, сейчас… — начал мужчина, но Шестаков поднял ладонь, останавливая его.

— Вот! — выкрикнул мужчина, ткнув пальцем в телефон. — Он его первый ударил! Я же говорил, что записал. Я этажом выше живу. Как крики услышал — сразу на площадку, всё заснял!

— Почему сразу на месте не показал запись?

Переход на «Ты» задело самолюбие мужчины.

— Ну… — начал он робко — это же соседи, мне с ними еще жить. Не хочу лишних конфликтов.

Шестаков медленно перевёл взгляд на меня. Его брови нахмурились. Тишина затянулась на несколько секунд.

— Встречное заявление писать будешь? — спросил он глухо.

Я машинально кивнул.

— Хорошо. Сейчас принесу бланк.

— Но! — мужчина шагнул вперёд, перебивая. — Это же не за бесплатно. Я вот, от тюрьмы спас, время своё трачу. — Он посмотрел на меня оценивающе, как на подержанную машину. — Это не за бесплатно.

— Сколько вы хотите? — спросил я.

— Нуу…

Мужчина задумчиво уставился в потолок, но Шестаков резко взял его за плечо.

— Так, ну-ка пойдём ко мне.

Он потянул мужчину за собой, держа за куртку, как капризного ребёнка, которого оттаскивают от игрушки. Их шаги стихли в глубине коридора.

Через несколько минут мужчина вышел — бледный, с поникшим видом. Он мельком взглянул на меня, потом, не говоря ни слова, развернулся и вышел на улицу.

Шестаков подошёл ко мне, протянул лист бумаги.

— Так, вот тебе бланк. Запись у меня. Я уже им позвонил, должны прийти и забрать заявление.

— Спасибо, — сказал я, принимая бланк.

Шестаков задержал взгляд на моём лице.

— Я запись послушал. Это твоя жена? Беременная ушла к нему?

— Да, это мой ребёнок, — ответил я, и в его глазах что-то дрогнуло — то ли усталость, то ли сочувствие.

— Вот же сука! — он злобно сплюнул в сторону. — Ладно, пиши. Время не ждёт.

***

Я не заметил, как уснул, но звон ключей и скрежет металлической двери меня пробудили ото сна.

Анжелика стояла позади дежурного. В ее лице было отвращение.

— Что с тобой, Егор? Ты выглядишь как бомж.

— Твой Рома меня отпиздил.

— Боже… — она закатила глаза — Давай выйдем, там поговорим.

Мы уселись на скамейке рядом с отделением полиции. Кутаясь в чёрную пуховую куртку, живот Анжелики уже не скрыть даже за толстым слоем зимней одежды — округлый, будто каменно-твёрдый.

Рядом никого. Только чёрная Тойота на парковке — двигатель заглушен, но в салоне теплится огонёк телефона.

На лице Анжелики стоял такой слой грима, что только ее Рома бы отважился ее поцеловать. Обмажешься — не отмыться. Глаза обмазаны тушью, но сами бесцветны… Как я не заметил этого раньше?

Анжелика смотрела куда-то вдаль и тонкие струйки её горячего дыхания растворялись в морозной тьме. Оно подобно ходу живых часов — воплощению времени, которое медленно пожирало некогда прекрасное девичье лицо, не давая красоте застыть, стать вечной и завершить тем самым замысел природы. Красота не выносила дыхания — воздух был отравлен проклятием времени, и каждый выдох становился крошечной смертью, уносящей с собой частицу той, кем ты была минуту назад.

— Рома забрал заявление. — наконец прорезала она тишину. — Я его попросила.

— Вон в той машине? — я кивнул на черную тойоту.

Анжелика утвердительно угукнула.

— И че мы здесь сидим? Я теперь твой должник? — огрызнулся я

— Я дала обещание, ему, что он забирает заявление, мы с тобой видимся в последний раз. И всё. Если ты появляешься еще раз, то он пишет заявление и ты будешь по уши в проблемах…

Она говорила ровно, заученно, как текст, который отрепетировала перед зеркалом. Но пальцы её теребили край куртки — мелко, нервно. Тупая сука всё еще думает, что я пришел навязывать свою изуродованную жизнь.

— Ой, иди ты, Анжелик! — перебил я, и голос мой, против ожидания, не сорвался, а стал твёрже, глубже. — Какая же ты пиздаболка!

Она дёрнулась от неожиданности. Я никогда так с ней не разговаривал.

— Чего? — изумлённо и слегка шокировано спросила она.

— Ваш сосед сверху всё заснял на телефон. Он отправил запись полиции, а они увидели, что первый удар нанёс не я. Меня поражает как ты врёшь. Ты постоянно врёшь. На работе, в своих интервью, мне, себе.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась — застыла где-то на половине, сделав её похожей на клоуна, который забыл, зачем вышел на арену. Я отмахнулся от неё и уставился в черную тойоту.

— Мало того, что ты садишься мне на уши, будто я у тебя в разработке для следующего сенсационного материала, так ты дура может забыла, что мы с тобой были в отношениях. Блять, ты реально такая мразь или считаешь всех за идиотов?

Я ухмыльнулся, но улыбка моментально слетела с лица осознав, как же я был слеп.

— Почему от тебя так пахнет? Ты сильно похудел… — перевела тему Анжелика.

— Я обоссался, когда на меня напал твой продюсер.

Анжелика покачала головой.

— Рома сказал, что ты уже пришел такой. Я тебя никогда таким не видела. — сказала она, и в голосе её вдруг прорезался нервный смешок — Даже в ссорах ты приходил и извинялся первым, а тут…

— Ты несчастная недолюбленная сучка, что ходит по головам, даже по головам тех, кто тебя любит. Тебе нужно самоутвердиться, ты используешь людей для своей карьеры, но счастливая ли ты? Твое мерило это деньги и успешный успех. Под твоей маской ничего внутри нет. Только карьерная лестница.

Она смотрела на меня, и в её глазах я впервые увидел не презрение, не решительность, а интерес.

— Я всё думал — продолжил я, и голос мой стал хриплым, — почему мне не было обидно, когда ты мне изменила. Уволили? Ничего не добился? Я конченный лошок винил себя. В этом всё и дело. Я всю жизнь виню себя, а ты подливала масла в огонь, потому что ТЕБЕ так выгодно.

— Знаешь, если тебе кажется, что ты конченный неудачник, может так оно и есть?..

Я не дал ей продолжить.

— А тебе не кажется, что ты просто конченная рыжая шлюха, что сдохнет не одинокой, нет. Тебя забудут твои зрители, твои читатели, тебя не буду публиковать, а твой выродок — я кивнул ей на пузо — выкинет тебя в дом престарелых. Тебе еще тридцати нет, но уже теряешь хватку — не учла про свидетелей и пришла качать права. Ты забыла, что я тоже журналист и опыта у меня поболее твоего, хоть я и не умею сосать продюсерам.

После этих слов она рефлекторно прикрыла руками свой живот, защищая плод от моих ругательств.

— Я не понимаю почему я слушаю твой словесный понос, Егор. От меня что нужно?

— Какой-то эмпатии, что ли? Давай тогда на твоём языке.

Я почувствовал, как из темноты мою душу начинает царапать голос демона. Еще немного, и он начнет просить крови, и я вернусь в лихорадочное безумие.

— Ты же крепкий орешек, вела такие дела, что журналистам с федеральных каналов и не снилось. А теперь слушай. Семь лет назад ты подослала одного психопата ветерана с блютуз диктофоном. Прямо в это отделение — я указал на мрачное четырехэтажное здание позади нас — Он смог разболтать начальника уголовки про крышевание наркошопов и его убили на месте. То ли друг его, то ли сослуживец бывший. Уже не помню, но я точно помню, как ты взяла отпуск и уехала из города, когда начались неформальные проверки всех новостных агентств, а главред тебя прикрыл. Не знаю, что ты там сказала Лёхе, но ему удалось спасти твою лживую шкуру. Как я это узнал? Помнишь, у тебя в личном ноуте был вирус? Я чистил систему и нашел старую аудиозапись. Она была длиннее, чем тот, что слили в соц. сети. Я его сохранил на память. — я выдержал паузу и ловил едва заметные движения мышц на лице Анжелики — Ты творила вещи и пострашнее ради гонораров, но тут ты просто зассала выкладывать материал от своего имени. Как думаешь, если я прямо сейчас пойду в отделение и расскажу, что было на самом деле, тебя оставят в живых?

— Ты че, охренел, Егор? — прошептала она не то с злобой, не то с страхом в голосе.

— Чувствуешь теперь?

Я видел, как она переваривает. Сначала — непонимание. Потом — страх. Потом — что-то ещё, что она пыталась спрятать, но не успела. Странно почему прожив три десятка лет меня еще удивляют люди, что не могут поставить себя на место других.

— Ты ведешь себя как капризная обиженная баба, Егор. — перебила она, но голос её уже не был уверенным. Это была последняя попытка уколоть, поцарапать.

— Хорошо. Баба так баба. Дальше, что делаем? Ты зачем меня сейчас пытаешься прогнуть? Ты с этого не заработаешь. Такие как ты ставят деньги превыше всего. Но это не так, иначе бы дети продавались в магазинах. — я снова кивнул на её пузо.

Я замолчал. В голове зашумело. Посмотрел на её растерянное лицо.

— Ты хотела, чтобы я больше к вам не лез? — сказал я тише, почти спокойно. — Окей, иди к ебене матери. Слава богу этот ребенок не мой. Ты пропустила возможность просто жить, не пробивая башкой карьерную лестницу и опустошая себя в погоне за успехом и бабками, желанием чего-то там достичь. Потратив лучшие годы, пытаясь кому то, что-то доказать, строя из себя железную леди вместо того, чтобы просто радоваться и быть собой… Но хорошо, что ты заметила это сейчас, к тридцати годам… — Я взглянул на ее выпуклый живот — ещё не поздно все исправить и показать своим детям то, что действительно важно. У тебя еще есть шанс, мизерный, но есть.

Она молчала. Губы её дрожали, то ли от злости, то ли от чего-то еще, но она не сказала ни слова. Только аккуратно приподнялась с скамейки, отвернулась и медленно, будто у неё болело всё тело, пошла к чёрной Тойоте.

— Жди! — окликнул я её

Она повернулась ко мне верхней частью тела.

— Ты поняла, что я не блефую с записью с ветераном?

Она молча кивнула, сжав губы.

— Вот теперь иди нахуй. — махнул я рукой и отвернулся

И она ушла.

Я стоял на пустынной улице, смотрел, как красные огни тают в снежной пелене, и терпеливо чувствовал злобный взгляд своего демона из темноты и мысленно посылал нахуй его тоже.

***

В квартире было темнее, чем когда-либо. Стены гудели, я слышал в них неразборчивый шепот, иногда я слышал свое имя и какие-то оскорбления.

Вскрыл с блистера таблетки. Штук шесть или восемь. Вскрыл с другой упаковки тоже целый блистер, закинул горсть и запил водой. Знал, что не поможет, но хоть что-то, чем ничего.

— Ты мое самое большое разочарование — голос явился уже не с конкретного темного угла. Голос звучал со всех стен, со всего пространства квартиры и отдавался эхом.

— Ты — безликая черная пыль. — безэмоционально ответил я.

Темный сгусток не то дыма, не то темного облака окутало кухню гнилостным пледом. Я видел огонёк пламени лампы, край стола и блестящий отсвет света лампы на холодильнике и окнах.

— Ты смеешь перечить мне, ничтожный? Я даровал тебе жизнь из милости, а ты дерзаешь торговаться, как на торжище? Знай же: ослушание — не слабость, а гибель. Я сокрушу твою волю, сделаю плоть слабее гнилого древа. Выбирай: служение или небытие. Третьего не дано. — прорычал он.

— Я долго думал о нас с тобой. Мне не нравится твои условия, демон. — твердо ответил я.

— Кажется мне, корень всех твоих бед в раздумьях. Ты слишком много думаешь. Долгие раздумья делают из мужа — труса. Вернись и доделай работу!

— Если у меня нет свободы и прав на эту жизнь, то разбить эту лампу ты мне не запретишь. Это моя воля, на которую у тебя нет прав, тварь!

Я взглянул на лампу, на маленький огонёк пламени моей жалкой жизни в кромешной темноте. Я не знаю, как поддерживать в тебе огонь, у меня просто не получается. Лучше я разобью тебя сейчас, чем разочаруюсь в себе, или буду мучать тебя подливая лживое топливо надежды в твой костёр. В конце концов желание убить себя — не есть желание смерти. Это только поиск лучшего состояния. Что в конечном счёте является крайним выражением желания жить!

Я сорвал лампу с провода на потолке. Желтые искры взорвались словно фейерверк и обожгли пальцы.

Она была отделена от питания электричеством, но всё равно светила. Держа её практически вплотную, я видел это небольшое, но яркое для своих размеров пламя внутри. Она горела в моей руке, маленькая, наглая, живущая своей, непонятной жизнью. Будто спичечная головка, что тлеет, но не сгорает.

— Глупец! — голос демона ударил в спину, но я уже не слушал.

Я размахнулся и со всей силы ударил лампой о край стола.

Стекло лопнуло с сухим, звенящим треском. Осколки разлетелись в стороны, порезали лицо, руки, впились в щёки. Я даже не зажмурился. Смотрел, как свет — тот самый, жёлтый, больной — затрепетал, дёрнулся и погас.

В тот же миг темнота навалилась со всех сторон. Глубокая, как колодец, из которого выкачали само понятие света. Я не видел своих рук, не слышал своего дыхания. Только чувствовал, как под ногами уходит пол, как проваливаюсь, лечу, падаю, но не касаюсь ничего.

Я открыл глаза и понял, что они были закрыты. Или нет? Здесь не было разницы.

Вокруг простиралось царство камня и снега.

Над безмерной равниной простиралась слепящая белизна, уходящая в беспредельность и там, вдали, сливающаяся с серой, давящей пустотой. Снег лежал тяжёлым, безжизненным покровом, тусклым, как остывший пепел. Из его толщи выступали камни — рваные, чёрные, обточенные ветром, с острыми гранями, на которых не находило пристани даже дыхание холода.

Были редкие сухие деревья с мертвенно черной корой, с причудливо кривыми изогнутыми ветвями.

Я поднялся. Ноги утонули по щиколотку в рыхлой, сыпучей холодной массе.

И тут я увидел его.

Вдалеке, там, где снег встречался с пустотой, стоял мой демон. Теперь я понял, что в моей квартире была лишь его тень, его малое подобие. Лишь его шепот. Настоящий он был здесь.

Он возвышался над пустошью, как мачта над кораблекрушением. Метров десять, не меньше. Голова его терялась где-то в серой мути, но я чувствовал его взгляд — две белые звезды, что горели в той вышине, не мигая, не отрываясь. Руки висели вдоль туловища, и кисти их, огромные, с длинными пальцами-сосульками, почти касались земли.

Если у этого места есть центр как на футбольном поле, то демон явно занимает его. Он тут хозяин и больше тут нет никого или ничего, что способно постичь моё естество.

— Ты мнишь, что являешься владельцем своей жизни? Иль я шут и лжец? Cколь удобно для человека списывать на хворь то, что превышает его понимание. Но я здесь, предо мной ты стоишь, и дыхание моё студит твою кровь сильнее ледяного ветра, не так ли? Это не сон, и я в ней столь же истинен, как твоя плоть и твоя же тень. Ты — убогая мерзость и гадость, безнадежная душа.

Он поднял руку — медленно, словно наслаждаясь каждым движением. Пальцы его начали перебирать воздух. Сначала плавно, будто гладили невидимые струны. Потом быстрее, резче, с каждым щелчком, с каждым искривлением, с каждым неестественным изгибом, который не подчинялся законам плоти.

Сначала я почувствовал это в пальцах ног. Они застыли, будто приросли к земле. Я попытался шевельнуть ступнями — бесполезно. Кто-то залил их в бетон, который схватывался прямо сейчас, на глазах, не оставляя ни секунды на спасение.

Потом оцепенение поднялось выше. Лодыжки, икры, колени — все застыло камнем. Не больно, нет. Просто переставало мне подчиняться. Я слышал, как хрустят суставы, как натягиваются сухожилия, но не мог ни ускорить, ни замедлить этот процесс.

— Не сопротивляйся, — донёсся голос демона, но он был уже не снаружи — внутри, в колыбели моих мыслей. — Ты сам хотел покоя. Я даю его тебе.

Пальцы демона продолжали свой танец. Теперь они изгибались под неестественными углами, складываясь в фигуры, которые невозможно было повторить живому существу. И с каждым новым жестом моё тело подчинялось всё больше.

Позвоночник начал выпрямляться, но не так, как при хорошей осанке — с треском, с болью, которая рвала спину изнутри. Я чувствовал, как позвонки трутся друг о друга, как они выстраиваются в одну линию, теряя естественный изгиб. Шея задралась вверх, подбородок замер в одном положении, глаза уставились в пустоту, не моргая, не видя.

Руки пошли следом. Они начали подниматься сами, медленно, будто их тянули за ниточки кукловода. Пальцы мои, ещё недавно сжимавшиеся в кулак, вдруг выпрямились, растопырились. Они замерли над головой в неестественной, вычурной позе, как у балерины, застывшей в пируэте на секунду перед тем, как упасть.

Кожа на руках серела, наливалась тяжёлой грубостью, покрывалась сетью трещин, будто древесная кора проступала сквозь плоть. Я смотрел на свои предплечья и видел, как они обрастают сучьями — корявыми, узловатыми, мёртвыми, словно в них давно угасло всякое движение жизни.

Ногти почернели, вытянулись острыми лезвиями и вросли в подушечки пальцев. Из-под них выступала густая, чёрная смола, вязкая, тягучая, с запахом горелого и приторно-сладкого разложения, от которого поднималась тяжёлая, мутная тошнота.

Я рванулся к крику, но из горла сорвался лишь хрип — глухой, надсадный, пропитанный яростью к демону; звук вышел сухим, скрипучим, будто треснула старая ветка под ледяным ветром.

Стоя посреди ледяной степи, вглядываясь в чёрные, застывшие стволы, я вдруг ясно осознал: гнев, терзавший меня изнутри, и есть моя последняя искра. Последний огонь, удерживающий меня от полного оцепенения. Стоит ему угаснуть — и я останусь здесь, впаянный в эту мёртвую равнину, превращённый в один из этих чёрных, безмолвных стволов.

Что мне остается, кроме как пытаться вырваться из ледяного кокона бессилия? Снова умереть? А если я уже мертв… Уже второй раз. Хочу ли я остаться деревом? Или буду бороться пока не умру в третий, четвертый, пятый раз?

Всё это время я бился о скалы падая в омут собственного бессилия и одиночества и оказался в густой ледяной тьме собственной немезиды. Загоняя гнев внутрь себя, уничтожая себя и свой разум эти годы, я и забыл, что такое энергия жизни.

Энергия жизни не та, что учат в школах — быть добрым, терпеливым, уступающим всем и каждому, уметь прощать. А та, что заставляет сердце биться даже когда всё кончено или всё катится в такой ад, где огню жизни нет места. Я убивал эту энергию в себе годами, а надо было выпустить. Система учит быть удобным. Но удобный человек не живёт. Он существует.

Я больше не хочу быть удобным.

Я хочу быть живым.

Жить — значит пылать. Жить — значит рушить преграды, воздвигнутые судьбой. Жить — значит встретить взгляд того, кого именовал демоном, и узнать в нём собственное отражение. Я готов. Я избираю пламя — пусть оно пожрёт меня без остатка и обратит в пепел.

— Ты мнил, что уничтожил мою обитель? Тщетно. Я живу там, где обитает твой страх и ненависть к себе. — сказал он и слова пронеслись грохотом и эхом по ледяной пустоши.

Я попытался шевельнуть нижней челюстью и что-то хрустнуло в суставах лица.

— К-к-а-а-к… — Язык застыл камнем, но с каждым усилием — К-а-а-к ш-ш-ш… же ТЫ! — челюсть зашевелилась и слезы пошли ручьем по щекам — Как же… ты… меня… заебал!

Я стоял, выгнутый вперёд, как сухое дерево, что мать природа забыла сломить могучим ветром. Это было ошибкой… упущение владыки этого места. Спина натянулась до предела, позвонки упёрлись друг в друга, шея зафиксировалась под углом.

В груди вдруг пробился жар. Пламя внутри той части, где обычно бьётся сердце.

Он грел меня может секунды две, теплота сменилась жгучей болью и снег передо мной блестел, переливаясь оттенками оранжевого, отражая свет с моего тела.

Перед лицом поднялась тонкая струйка тошнотворного дыма и плоть начала тлеть. Пламя изнутри росло, расширились, давило на органы и рёбра. Я почувствовал, как грудная клетка начала выпячиваться вперед и рёбра начали гнуться, трещать, ломаясь одна за другой пропуская нечто наружу.

Моя грудина хрустнула, и этот треск прошёл сквозь меня целиком, отозвавшись в каждой клетке, в каждой ещё живой жилке. Кости и плоть начали осыпаться на землю тяжёлыми, рваными кусками с влажным, вязким звуком. Кровь, не успевшая вскипеть, стекала по ногам густыми потоками, обжигая кожу, будто разлился кипящий отвар.

Из груди изливалась тёмная, густая кровь — тяжёлая, почти чёрная, словно расплавленный металл. Она растекалась по снегу, и тот шипел, плавился, обнажая под собой обуглённую землю, из которой поднимался горячий пар. Сквозь эту вязкую, кровавую дорожку, сложенную из плоти и осколков костей, наружу вырвался тлеющий ком — величиной с человеческую голову. Смесь угля и живой материи, пульсирующая огнём и скрытой злобой. Свет, исходящий от него, был нестерпимо ярким, и я невольно сомкнул веки, спасаясь от его жгучего сияния.

— Что это? — прохрипел демон, глядя на нечто, что вышло из меня. — Что это за пламя? Его не может быть! Ты — пустой! Ты — никто! Ты пришёл ко мне, потому что в тебе ничего не осталось! Пустой сосуд не более! Ты лишь моё оружие, мой раб….

А потом комок начал расти.

Прежде явились кости. Тонкие, игловидные, они прорывались из светящейся массы и складывались в строгий каркас: позвонок за позвонком, ребро за ребром; вырастала черепная коробка, очерчивая глазницы, носовые ходы, линию челюсти. В безмолвии ледяной пустоши скрип и треск их сочленений звучали для меня стройной, завораживающей мелодией. Невидимая воля направляла этот ритм, и каждая частица материи занимала отведённое ей место с безупречной точностью, словно фигура на доске, движимая рукой незримого игрока.

Следом нарастала плоть. Сначала тончайшие нити, подобные паутине, обвивали кости, сгущались, крепли, превращаясь в тяжи и жгуты живой ткани, упругой и напряжённой. Волокна скользили и натягивались до предела, рождая горячий пар с тяжёлым запахом металла и влажного тепла. Их движение казалось осмысленным, насыщенным внутренним напором, будто сама агрессия обрела форму и плоть.

Затем явилась кожа. Она поднималась из светящейся глубины медленным покровом, обволакивая новое тело. Сначала проступили черты лица: губы — тонкие, бледные; нос с острыми, сжатыми ноздрями; резкие скулы, натягивающие поверхность до предела. Образ собирался постепенно, словно некая сила терпеливо завершала начатое, придавая форме завершённость и цельность.

Существо стояло напротив. Выше меня, тоньше, но не хрупкое — натянутое, как тетива. Оно было обнажённым, но кожа его не имела цвета — скорее отливала тем же свечением, что и снег, который таял у его ног. Пар поднимался от плеч, от груди, от головы.

Затем невидимая воля, подобно мастеру, нанесла последние штрихи, доводя образ до завершённости. Тяжёлые, отёчные веки медленно приподнялись, и под ними открылась бездонная тьма: густая, вязкая, лишённая всякой человеческой структуры. В этой глубине зияли провалы, втягивающие в себя свет, поглощающие его без остатка.

И вдруг, в самом центре этой черноты, вспыхнули две точки — холодные, неподвижные, подобные далёким звёздам. Их взгляд устремился прямо на меня — на прежнего меня, сломленного и иссушенного, того, кого сам бы назвал ничтожным.

В этих глазах пылал тот самый огонь, который я столько лет пытался загасить в себе.

Он устремил на меня взгляд — на разорванную, обмякшую оболочку, из которой я некогда происходил. В этом молчаливом созерцании читалось приглашение, тихий, неоспоримый призыв войти в него и стать им.

Слова покинули меня; челюсть и язык утратили всякую покорность. Лишь едва заметное движение век стало моим ответом — слабым знаком согласия, обращённым к той силе, что уже владела происходящим.

Прежнее тело утратило значение. Я более не принадлежал той неподвижной, изломанной оболочке, застывшей, подобно мёртвому древу. Моё присутствие переместилось — в новый каркас из огня и воли, в напряжённые, живые мышцы, в плоть, рожденную из пустоты и лишённую страха.

Ощущение было как у новорождённого, только рождённого не в муках, а из них. Каждый миллиметр тела ныл, но не болью — силой. Я чувствовал, как кровь — чуждая, горячая, густая — бежит по жилам, как пальцы — длиннее, чем должны быть, — сжимаются в кулаки и разжимаются, пробуя воздух. Я дышал, но не лёгкими — каждой клеткой, каждой порой, и воздух этот был не холодным, а моим. Я сам был пламенем, что выжигает снег.

Тот, кто изображал нелепое дерево стало был оболочкой прошлого меня. Я — это то, что из неё вылезло. Это я, из которого выжгли всё лишнее.

Снег под ногами таял, и я чувствовал, как вода обволакивает ступни, как земля под ней пульсирует, живая, отвечающая мне. Я поднял руку — свою? Да, определенно. Моя рука, но кожа отливала тонкой струйкой пламени.

— Ты сам явился ко мне! Сам! Я не звал тебя! Ты принёс мне свою боль, свою усталость от существования! И я принял её! А теперь ты хочешь забрать её обратно? Вернуться в бытие беспомощности? Лучше я сожру тебя без остатков, раб!

Демон направился ко мне, с каждым шагом его могучая фигура уменьшалась вплоть до человеческих размеров. Я мог смотреть на него не отводя глаз. Теперь я четко видел его глаза в пучине черноты и в этих глаза я читал опасение. Может страх?

Он поднял ладонь и искривил свои длинные пальцы. Я почувствовал треск и голове, звонкий гул в ушах. Возможно, он был в разы сильнее того, что я испытывал ранее. Но внутреннего ресурса, энергии, огня, хватало не обращать на это внимания. Эта боль мне помешает. Я о ней вспомню… Определенно вспомню и прочувствую в следующий раз, но сейчас мне нет до этого дела.

Демон подошел, вплотную продолжая перебирать пальцы будто ища нужную струну к моей ноте болевого порога.

Я схватил за его тощее предплечье, и она вспыхнула пламенем. Сначала его рука, затем вся черная теневая пелена загорелась как тополиный пух и над его телом поднялся дым. Сейчас и только сейчас я начал видеть не только его глаза, но и очертания тела под покровом дыма. Вот гипертрофированно-заострённые черты лица, длинные вытянутые уши, тонкие, костлявые руки с необычайно большими кистями.

Он отдернул мою руку и начал что-то говорить, злобно рявкая и брызгая слюной. Пытаясь облить меня проклятиями с ног до головы.

Я схватил его за шею, демон обомлел. Я быстро схватил его за верхнюю челюсть, левой рукой перехватил за нижнюю. Его зубы вгрызались в мои кровоточащие пальцы.

Боль была острой, но далёкой. Я чувствовал, как кровь течёт по пальцам, как она смешивается с его слюной, с чёрной, липкой слизью, что сочилась из его горла. Он хрипел, пытаясь вырваться, но я держал крепко.

И я рванул руками.

Я чувствовал, как мышцы, тонкие, как нити, натягиваются, трещат, рвутся одна за другой. Каждый разрыв отдавался в моих руках приятной вибрацией, будто я рвал не плоть, а струны, настроенные на одну ноту — уничтожение.

Нижняя челюсть существа отделилась. Я просто дёрнул, и она выскользнула из плоти, как выскальзывает клинок из ножен. Звук был влажным, чавкающим. На его месте ещё висели лоскуты проклятой кожи, длинный язык, и его заостренные зубы с верхней челюсти. У него не было крови, а что-то жидкое, чёрное, с запахом гнилой плоти и аммиака.

Я отбросил его челюсть в сторону.

Демон забился. Пальцы его, длинные, костлявые, вцепились в мои запястья, пытаясь разжать хватку, обжигаясь об мою кожу, но я сжал сильнее.

— Хочешь жить, сука? Х-о-очешь! — Проорал я ему в испуганное лицо.

Пальцы мои вонзились в его глазницы, обжигая пламенем его инородную кожу. Я почувствовал, как они проваливаются в пустоту, в мягкую, податливую массу, которая ещё секунду назад была глазом. Потом фаланги вошли глубже, и я ощутил, как под ними лопаются перегородки, как трещат нечеловеческие кости, как что-то влажное, склизкое обволакивает пальцы, сжимается, сопротивляется, но не может остановить.

Он забился. Тело его выгнулось дугой, руки, бессильные, вцепились в мои предплечья, но силы в них уже не было. Он пытался кричать, но из разорванного рта вырывался только свист, бульканье, и чёрная жижа, смешанная с чем-то светлым, похожим на осколки костей.

Я сжал пальцы внутри его черепа. Я чувствовал, как они смыкаются на чём-то твёрдом, гладком, что пульсировало в такт его агонии. Мозг. Или то, что осталось от него.

— У меня есть имя! — прошептал я, наклоняясь к его лицу, к этой чёрной, пульсирующей дыре. — Я не ничтожество!

Голова его разошлась надвое, словно перезрелый плод, утративший всякую плотность. Разрыв происходил медленно, с глухим треском и влажным, тягучим звуком, отзывавшимся в костях неприятной дрожью. Я ощущал, как позвонки, последняя связующая нить между черепом и телом, сходятся в последнем трении, крошатся и распадаются под внутренним напряжением.

Тело обмякло и повалилось навзничь. Там, где прежде было лицо, зияла тёмная, пульсирующая пустота, из которой истекала сама сущность этого существа. Из глубины вырывался иссушенный хрип, подобный ветру, проходящему сквозь узкое горло, последнему дыханию умирающего зверя.

Я возвышался над ним, неподвижный и собранный. Руки мои оставались твёрды, пальцы были покрыты тёмной, вязкой влагой — смесью крови и той чуждой материи, что исходила из его распадающегося тела.

Я оглядел ледяную пустошь вокруг и вдруг ощущение силы начало угасать. Мертвые деревья с серым полотном там, где должно быть небо и облака. Ничего. Абсолютное ничего. Ледяная пустыня и моё новое я — вот мой мир и новая жизнь. Старое тело позади меня окончательно иссохло, голова была опущена, тело и разорванный живот покрылся тонким слоем снега и инея.

Я опустил взгляд на свои ноги, на чёрную, дымящуюся землю, на нечестивую черную кровь демона, в которой плавали осколки льда вокруг меня. В луже я увидел своё лицо. Но не то, что знал по старым фотографиям, по взору с зеркальных отражений. Острые скулы, глаза без зрачков, белые, горящие, как угли, худощавые щеки и бледная кожа словно я вышел из Освенцима.

У меня пощипывали кончики пальцев, Я вновь ощутил себя на краю окна — там, где терял опору и равновесие. Нужно сделать шаг назад, посмотреть в тьму пропасти, представить себя размазанным по её зловонному дну. Отойти, бежать, снова дрожать от страха…

Но я снова делаю широкий шаг, но я не падаю, не лечу вниз. Там опора. Я стою на чем то, меня что-то держит — что-то внутри меня, внутренняя сила, внутренняя ярость к внешнему, а не к самому себе. Моя внутренняя опора, что готова тащить и держать меня и мою жизнь. Пропасть исчезла, и я увидел тропу, что вела куда-то вдаль ледяной степи. Если прищуриться я могу поклясться я вижу свет. Дорога вела дальше и дальше и по ней надо идти. Я оглядываюсь и смотрю по сторонам. И там тоже тропы и дороги. Какие-то петляющие разбитые со спусками и подъемами.

С одних путей я слышу вой похожий на сирену пожарной машины, с другой я слышу голоса незнакомых мне людей и едва различимые слова «…Звоните!.. Держите его!.. Он вырывается!», но всю речь целиком я разобрать не могу.

Какие-то дороги полны грязи и слякоти, какие-то завалены проложены камнями, все они куда-то ведут в этой новой реальности. Какая-то дорога хуже, какая-то лучше…

Я толкнулся и пошел вперед. Снег продолжал таять под моими ногами, и я уверенно направился по своей тропе навстречу новой неизвестности.