Лживые Крылья

Рано утром улицы были совсем пустынны. Осенний дождь, яростно молотивший весь день вчера, прекратился. Облака висели густой низкой пеленой, и утренний свет пробивался сквозь них тонкими бледными нитями. Город походил на не до конца проснувшегося человека, который вчера бился в слезах и истерике, а по утру встретил новый день обессиленным с распухшим лицом и жадно впитывал частички солнечного света.

Я встал по будильнику. Сегодня мне не надо было на смену, но режим я держу ежедневно. Почистил зубы, умылся. Сделал зарядку – легкая гимнастика для суставов и мышц. Хочется верить, это хоть как-то компенсирует моё саморазрушение в прошлом. Да и говорят после двадцати пяти гарантия на собственное тело слетает и коктейль из бушующих гормонов говорит тебе: «теперь воя очередь следить за этой никчемной конструкцией!»

Поел овсянку, выпил три капсулы БАДов и витамины.

Там же на кухне из одной упаковки из-под компливита достал небольшой зип-пакет, внутри которого находился еще один пакетик поменьше. А в сердцевине этой оболочки было три грамма кристаллического желтовато-бледного мефедрона. Я специально запаковал его дважды, так как ощущение, будто этот ацетоново-укропный запах просачивается сквозь полиэтилен, и разум начинал пытать меня знакомыми образами.

Я положил пакетик на пол посреди кухни, сел на колени, будто молящийся, и твердым голосом начал читать по памяти свою же мантру, не отрывая глаз от вещества-узника в моей квартире:

— Я есть я. Мое тело принадлежит мне. Только я контролирую свое тело. Мой разум и мой ум принадлежат мне. Только я контролирую свой разум и свой ум. Моя душа крепка, мое тело здорово. Я становлюсь сильнее с каждым днем, моё тело здоровеет, мой разум восстанавливается и проясняется. Я, и только я, хозяин своего тела. Я сильнее собственных желаний, я сильнее любой зависимости. Я наслаждаюсь каждым днем и становлюсь только лучше.

Я глубоко подышал минуту и убрал кристаллы обратно в банку из-под компливита. Пока убирал банку обратно в кухонный шкаф, заметил, как безымянный палец судорожно дернулся пару раз. Я сжал и разжал кулак, возвращая власть над каждым нервом в конечности.

Звонок телефона.

Тело среагировало быстрее, чем разум. Я дернулся в испуге.

— Да, алё?

— Саня? — послышался голос Эдика.

— Да, я. Привет. Нашел её?

— Ага, она работает в каком-то клубе. Вчера вот узнал.

— Блин, а почему только сейчас позвонил?

Тишина.

— Ладно, в каком?

— Провокатор вроде. Посмотри в инете.

— Уверен?

— Да, я сегодня ночью был у Олега, Машка с Наськой вечно про какой-то «Провокатор» говорили. Я толком ничего не понимал… я нанюханный был.

— Где она живёт? У Олега? — спросил я.

— Нет. Снимает вроде. Я не знаю точно... — Эдик шмыгнул носом. — Ну, деньги мне переведи на карту. И звони, если чего, не пропадай, Саня.

Через пару секунд после разговора я перевел Эдику пять тысяч рублей.

В приложении карты города начал смотреть какие организации с похожим названием есть. Взгляд зацепился за «Салон эротического массажа ProvoCator».

— Вот же ж… Надеюсь, ты там администратором работаешь, — начал успокаивать я себя.

Я нашёл их сайт. Весь на черном фоне с золотым логотипом кошечки на части названия «cator».

Полистал страницу до раздела «релакс-мастера» и увидел ряд из трех полуголых «массажисток». Практически все стройные, с изящными фигурами и формами, но с замазанными лицами, что намекало — фото реальные.

Я начал листать страницу с массажистками за страницей и среди Элин, Жасминов, Ангелин и прочих имен проституток с девяностых, я наткнулся на Асю.

На фото полуголая, с выставленными на продажу костями стояла вполоборота девушка, в чёрном кружевном белье, и её тело — с слегка провалившимся животом, острыми костями таза должно было напоминать соблазнительную фигуру, но почему-то внутри я чувствовал всепоглощающую скорбь.

Возраст: 25. Рост 157, вес 45, бюст — 1,5.

Кроме как оставить заявку под её карточкой, я ничего сделать не мог.

Как и у остальных, её лицо было замазано, но я узнал бы её из тысячи. По родинке под левой ключицей. Она в десять лет упала с гаража, поцарапала там кожу, мама мазала зелёнкой. Я думал она сорвала родинку и теперь заболеет, ведь мама всегда запрещала их трогать или чесать. Тогда я ей сам делал перевязки чаще чем нужно, но зелёнка сошла, а родинка осталась.

Заметил, что руки у меня в кулаках, ногти впились в ладони.

Когда я вышел на улицу, то как на зло опять пошёл дождь. Противный, мелкий, редкий, временами и вовсе становящийся водяной пылью, но такой долгий, будто вымывающий энергию из умирающего лета.

Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и холодом, который ещё не стал морозом, но уже мерзко пробирался до костей, что не успели отвыкнуть от летнего тепла. Ветер почти отсутствовал, лишь изредка пробегала лёгкая дрожь по верхушкам голых тополей, и тогда с веток срывались редкие, жёлтые листья, осыпая мокрый асфальт с обречённым, почти беззвучным шорохом. Листья лежали повсюду, прилипая к тротуарам, образуя скользкий, ржавый ковёр, по которому почему-то было противно ступать.

«Провокатор» находился в бизнес-центре недалеко от крупного гипермаркета. Он был довольно специфический — двухэтажный, с двумя входами в каждой стороне. В одной, я знал, находился ресторан, в другой — небольшая частная медклиника, а в третьей не было вывесок. Именно в неё я и вошёл.

Внутри помещения меня сразу же придавило этой дешевой, удушливой псевдороскошью. Пахло сладковатым кальяном, потом и чужим парфюмом.

Сверху били редкие галогенные светильники, выхватывая из полумрака бесконечные шторы. Они были везде, свисали от самого потолка до пола, словно пытаясь скрыть грязные стены и отрезать это место от реальности. Тёмная, тяжёлая ткань с аляповатым золотым узором создавала иллюзию какого-то блядского императорского театра.

Под ногами тускло блестела холодная синяя, глянцевая и скользкая плитка, похожая на дно высохшего бассейна. В центре этого храма плоти сиротливо жался плюшевый коричневый диванчик с помятыми подушками и нелепой оборкой внизу — на нём, наверное, клиенты ждали своей очереди, потея от предвкушения и дешевого спиртного.

Справа чернела стойка администратора, обитая кожзамом с массивной каретной стяжкой — как входная дверь в какую-нибудь квартиру из девяностых, но обильно обмазанную чем-то блестящим.

Я стоял посреди всего этого, смотрел на золотые узоры тряпок, и к горлу подкатывала тошнота. Где-то в лабиринте из этих штор могла быть Настя.

У стойки я остановился. Пять секунд думал, не уйти ли. Вдруг сейчас она пройдёт обнажённая, в слезах, или ещё чего хуже — с улыбкой, пахнущая мужским потом.

Сжал кулаки сильнее и сделал шаг.

— Здравствуйте! — подозвала меня администраторша за стойкой.

Ей лет тридцать, не более. Пухлощёкая, с нарощенными чёрными волосами и накладными ресницами, похожими на лапки паука.

— Вы у нас впервые?

— Да.

— Вы сегодня вовремя, почти все мастерицы свободны, — она улыбнулась в ожидании моего восторга. — Давайте я расскажу, как у нас это работает. Я проведу вас в массажную комнату и дам список имён. Они будут заходить поочерёдно, вы сможете выбрать ту, которая вам больше понравится. Перед процедурой нужно обязательно принять душ…

— Хорошо, — я перебил её, — но мне уже порекомендовали одну девушку.

— Ох, какую же? — её накачанные губы растянулись в улыбке.

— Ася. Есть такая?

— Отлично, она как раз недавно пришла! Сейчас я проверю есть ли у нее свободные слоты.

Девушка начала водить мышкой по столу и вглядываться в экран ноутбука.

— Ага, ага! Сейчас время есть. Можете оплатить, и пройдём, — она подняла глаза на меня. — Какую программу хотите выбрать?

— Самую базовую.

— Это будет «Искушение». Цена — пять тысяч рублей.

Я кивнул, оплатил наличными, и брюнетка отвела меня в одну из шести комнат в коридоре.

— Пока примите душ. А Ася скоро присоединится.

Брюнетка подмигнула и ушла, стуча каблуками по плитке.

Стены были заклеены плотными обоями с выпуклым, блестящим орнаментом — всё те же фальшивые дворцовые вензеля, но здесь они надвигались со всех сторон, превращая помещение в замкнутый склеп аристократа.

Посреди комнаты, как издевка над уютом, стояла дешевая черная металлическая вешалка. На ней уныло висели два сложенных полотенца. Обычный рабочий инвентарь.

В углу стояла душевая кабина и большой коврик прямо перед входом.

А в центре комнаты стояла широкая кровать. Она была аккуратно застелена тонким, дешевым покрывалом в безликую серо-белую полоску. От одной мысли о том, сколько чужого пота, похоти и грязных денег впитала эта комната, к горлу снова подступила желчь. В этой удушливой синей коробке, Настя каждый день методично убивала то, что от неё ещё оставалось.

Я уселся на кровать и не стал снимать с себя одежду.

Внутри меня бил мандраж, и я репетировал первые фразы нашей встречи. В последний раз я её видел в декабре прошлого года. Она пришла ко мне за деньгами. Я дал три тысячи, захлопнул дверь и сказал, чтобы она взяла себя в руки. Через час она написала «сдохни». Ну… я и сдох — сменил квартиру, номер телефона… Исчез.

Минут через пять зашла Настя.

На ней были светлые тапочки. Острые ключицы торчали из выреза короткого шелкового халата поверх голого тела. Шея в красных пятнах — то ли прыщи, то ли след чужой щетины. Скулы у неё вышли наружу. Раньше их прятала щёчная подушка, теперь между скулой и челюстью лежала тень. Но волосы… Русые волосы струились до самого пояса, как полотно, сотканное из закатного света и полей пшеницы – все такие же красивые.

Её улыбка, с которой она вошла в комнату, моментально слетела с лица. В один момент её тело развернулось обратно к двери, но зерно благоразумия заставило её остаться со мной.

— С-саша? Ты чё тут делаешь? — громко прошипела она.

— Прикинь, — злобно ухмыльнулся я. — То же самое хотел у тебя спросить.

Она помялась, и на лице вырисовывался спектр эмоций от злости до сожаления. Запахнула халат поплотнее, словно только сейчас поняла, что почти голая перед родным братом.

— Как так-то, Насть? — мой голос дрогнул. — Дожили?

— Ты не должен быть тут, — хрипло сказала она и по щенячьи посмотрела на меня.

Я вскочил с кровати, расставил руки.

— Почему же? Я заплатил за услуги. День выдался хреновый. Узнал, что у меня сестра в борделе работает. А теперь расслабиться хочу.

— Тише говори, — прошипела она, поднеся указательный палец к губам.

— Помоюсь — потом что? Будешь голая по мне елозить? А если сверху в два-три раза больше чека заплачу, бонусы будут?

Услышав мои слова, разум сестры услужливо подсунул ей такую картину, что её лицо исказилось отвращением.

— Не будут тебе бонусы, Саш. Я пойду и скажу, что не хочу с тобой работать. Вышвырнут тебя обратно, туда, откуда пришёл.

— Ты гордишься этой работой? Настя, ты же шлюха!

Она дёрнулась, будто я ударил ей по носу. Губы сжались в тонкую бледную нить.

— А ты кто? — она шагнула вперёд. — Спаситель? Святой? Сколько раз ты нюхал мои дороги? Сколько раз я давала тебе деньги, когда ты просил? Потом исчез почти на год, а теперь пришёл меня судить?

— Я слез. Восьмой месяц пошёл. Сплю по ночам. Меня больше не кроет.

— И чё? — она скривила губы, сканируя меня глазами. — Медаль тебе дать?

— Я пытался выжить. Если бы остался с тобой, мы бы сдохли ещё на Пушкинской у аптеки. Помнишь, как по семь дней марафонили год назад? Я смог слезть. Поехали ко мне. Будешь со мной жить. Я снимаю квартиру, — я осыпал ее словами будто бросал камни. — И тебя вытащу. Ты же хочешь бросить?

— Я пыталась недавно.

— Сколько ты была чистой?

— Три недели.

— За три недели это говно даже из организма не выйдет!

— В рехабе мозги промыли? Тебя не было почти год, а потом ты являешься и куда-то меня тащишь? Может, ты в секту под видом рехаба попал и сейчас меня туда завлечёшь?

— Клянусь, нет. Мне нужно было побыть одному. Было крайне хреново, но сейчас лучше. Тяга есть. Каждый день… мне кажется, это навсегда. Но лучше так, чем… как ты и все остальные.

— Как слез-то?

— Сам. На волевых. Перетерпел.

— Чушь! – бросила Настя с какой-то злобной издевкой.

Она отмахнулась и повернулась к двери, желая прекратить разговор.

— Сам, Настя. До сих пор тяга есть, каждый день с ней просыпаюсь. Но это лучше, чем сгнить в этом отстойнике. – я оглядел еще раз синюю комнату – Только не ври, что тебе тут нравится или у тебя ДМС помимо зарплаты.

Её нижняя челюсть заходила ходуном — мефедроновый тремор, который она даже не замечала. Под халатом почти не было её. Ключицы, шея, запястья — одни кости под покровом серой оболочки.

— Откуда у тебя деньги? — спросила она, сжав челюсти. — На что живёшь?

— Я работаю в ПВЗ.

На её лице нарисовалась маска презрения.

— Я тебя не просила меня спасать, — прошипела она. — Откуда пришёл, туда и вали.

Взгляд её стал цепким, сканирующим. Скользнул по моему карману, где лежал телефон.

— Если я тебе так дорога и ты работаешь… закажи пожрать. Бургеры хочу. Денег дай.

— Пошли со мной. Я накормлю тебя нормальной едой.

— Да я с тобой за один стол не сяду, утырок! — выплюнула она вновь погружаясь в гнев.

Её трясло. От злости и от того, что я не давал ей того, что она хотела прямо сейчас.

В этот момент дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова администраторши.

— У вас всё в порядке, Ася?

Настя вздрогнула. Вся её спесь мгновенно осела. Она сжалась, натянула на лицо маску.

— Да. Всё нормально, Оль. Клиент просто… нервный.

Голова исчезла. Дверь прикрылась с мягким щелчком.

Настя стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, пряча взгляд в пол. Челюсть продолжала дрожать.

— Оденься и пошли, — сказал я тихо. — Прямо сейчас. Либо…

Она посмотрела на меня с еще более выпученными глазами в ожидании ультиматума.

— Я уйду, и больше ты меня не увидишь. Останешься обслуживать разных утырков, гастарбайтеров, а потом тебя выбросят на улицу, если не сторчишься раньше.

— Не выйдет. Меня сейчас не отпустят.

— Выйдет. — Я взял её за холодную и липкую от пота ладонь. — Ты хочешь завязать? Слезть с веществ?

— Да, — сипло сказала она, смотря в пол.

— Просто оденься и пошли. Если пойдешь со мной сейчас, то я больше тебя не оставлю.

Она не сопротивлялась.

Настя отлучилась на минуту, вышла ко мне уже одетая и с сумкой.

Администраторша Ольга возмущенно проводила нас взглядом до двери, хотела что-то сказать, но сдержалась и удерживать нас не стала.

Сели в машину. Я завёл двигатель, но долгую минуту смотрел прямо на руль, держа его обеими руками. Небольшой лучик солнца тщетно прорезался жёлтым пятном сквозь серую тучу. Настя сидела на пассажирском, отвернувшись к окну. Я видел только её затылок и тонкую, как у подростка, шею с прилипшим к коже волоском.

— Я со вчерашнего вечера ничего не ела, — холодно обронила она, не отрывая взгляда от окна.

Я угукнул и мы поехали ко мне.

***

Настя обошла мою квартиру словно риелтор, оценивающий новую жертву.

— Неплохо, — наконец выдала она. — Окей, квартиру ты снимаешь, а машина-то откуда?

— Знакомый один, ты его не знаешь. Он пока на вахте — разрешает ездить. У дома на два месяца боится оставлять. С меня просто бензин и масло менять.

— Хорошо устроился. То есть ты на учёте в наркологичке не состоишь?

— С чего ты взяла? Нет.

— Ну права же действительны? — Она продолжала допрос.

— Да, я же говорил. Я без рехабов и наркологичек слез.

Она кивнула и ее растянулось в нечто похожее на улыбку.

— Насть. Если ты хочешь бросить, отдай мне телефон.

— Зачем?

— Прекрасно знаешь. Ты хочешь бросить?

— Да. Хочу, — мягко и неуверенно выдохнула сестра. — Уже давно хотела.

— Это твой шанс. Пожалуйста, ты же знаешь сама. Если не ты начнёшь лазить в шоп, то Маша, Эдик или кто-то ещё начнут звонить тебе. Забудь их, смени номер и сотри их из своей жизни…

— Как ты стёр меня год назад? — резко отрезала она, будто заранее знала, что ответить.

— Нет. Я зализал раны и пришёл за тобой. Я больше тебя не брошу, — я протянул ладонь в ожидании её старого айфона. — Я тебе обещаю.

Она повиновалась, и я отправил её в душ.

Это железно: едва ты заикнёшься о завязке, как у всех, с кем ты делил дорожку, из ниоткуда появляются деньги на очередную порцию. Каждый из них вдруг становится твоим личным ангелом-хранителем наоборот — с единственной миссией: заставить тебя оступиться в бездну снова.

Я разогрел ужин. Ели молча, хотя надо о чем-то поговорить, о чем-то спросить. Боялся спугнуть заранее придуманными правилами, рамками, в которых она будет жить. Боялся спугнуть ни тем вопросом. И я ждал первого шага, первого вопроса с её стороны. Какой-то заинтересованности, но Настя проронила лишь, что суп похож на мамин.

***

Следующие три дня Настя всё язвительно и противно комментировала. А я терпеливо молчал, как губка, впитывая эту гниль — не разобрать, то ли характер так испортился, то ли доза её уже зовёт.

— Пересолено, — бросала она, отодвигая тарелку.

Или: — Почему каша такого цвета? Она должна быть белой. Это же мерзость!

Я не спорил. Наливал чай, убирал посуду. Мы пока не говорили о главном. О притоне, о работе, о наркотиках. Мы говорили о погоде, о том, что окна грязные. Она спрашивала о коте в подвале подъезда, который орёт по ночам.

Это был фальшивый, бумажный мир, и я чувствовал, что он может порваться. Просто не знал когда.

Но на пятый день Насте становилось хуже психологически. Она начала говорить, что за ней следят люди из «Провокатора», что её ищут, что вообще они наняли меня, чтобы я её забрал оттуда и это всё один большой спектакль. На мой вопрос «зачем им это делать?» ничего внятного она выдать не смогла. Она говорила, что девушки в салоне время от времени пропадают и, скорее всего, хозяева просто убивают неугодных. Далее она припоминала мне какие-то мелкие обиды ещё со школьных лет, не забывала упомянуть, что я бросил её одну почти на год, а затем ревела и тонула в своих мыслях и планах на будущую жизнь.

Однажды ночью я заметил, что стали пропадать кухонные ножи. Я нашёл их в самой глубине тумбочки, завёрнутыми в тряпьё.

«Это, ну… для нашей безопасности», — растерянно выдала она, когда я вывалил все спрятанные ножи перед ней на стол.

— Насть, ну хватит шизить. Я же не чужой тебе. Я помочь хочу. Постарайся ради себя. Ты же сама всегда первая предлагала бросить? Вот твой шанс.

— Предлагала, — стыдливо отметила она. – Я просто как в тумане... Ничего не понимаю уже.

—На следующий год восстановишься в универе, а я получше работу найду — и начнём нормально жить!

— Ну его нафиг этот универ…

Я не дослушал и продолжил:

— Плюс — у мамы скоро юбилей… шестьдесят лет. Давай приедем чистыми, обрадуем её. Новую жизнь начнём!

Она резко замолкла. А потом её лицо скривилось в такой злой, ядовитой усмешке, что я её не узнал.

— А-а-а… Так вот оно чё. Перед мамочкой выслужиться захотел? «Смотри, мам, я не только сам не сторчался, я еще и сеструху-шлюху отмыл!»

— Заткнись! Что ты несёшь?! — я отпрянул от неё, как от огня.

— Правду несу! А я-то думала… Явился, блин! — заорала она. — Отвали от меня! Я тебе тут не нужна! Ни тебе, ни матери. Никому!

Она развернулась и, прежде чем я успел схватить её за руку, вылетела из кухни. Через секунду грохнула дверь спальни — с такой силой, что стены дрогнули. Щёлкнул замок.

— Настя! Открой!

Я ударил плечом в дверь. Бесполезно. Внутри уже начался ад.

Первый удар — и что-то тяжёлое врезалось в стену. Звук расколотого дерева, треск. Потом звон стекла и что-то ещё. Из-за двери доносилось её хриплое, сбивчивое дыхание, перемежаемое рыданиями. Она что-то бормотала, но слова тонули в грохоте. Я слышал, как металлическая вешалка ударилась о батарею, как посыпались с полки мои книги, как ножка стула прочертила по полу мучительную дугу.

— Настя, прекрати! Что ты творишь!

Я кричу ей вслед в надежде, что мои слова заставят её застыть в оцепенении.

В ответ только мат, срывающийся на крики.

Замок на двери простой — можно открыть отвёрткой, — но я не помню, где она.

Я отошёл на шаг и с разбегу всадил ногу в дверь. Филенка затрещала, но не поддалась. Ещё удар. Со второго раза дверь вылетела из косяка и распахнулась.

Комната напоминала поле боя.

Стул лежал на боку с отломанной спинкой. Подушки разорваны. На полу осколки стекла, раздавленная кружка, рассыпанные таблетки. Шкаф опрокинут, одежда вывалена и растоптана. На обоях — пара длинных, глубоких царапин, словно здесь бесновался дикий зверь.

Настя прижалась спиной к кровати и сидела на полу. Глаза её были в слезах, а вся нижняя часть лица была в крови. Кровь из носа текла по подбородку, капала на разорванную футболку, на джинсы.

В правой руке она сжимала кухонный нож и полосовала им левое предплечье. Тупое лезвие скользило по венам, как по струнам, не в силах порвать, но от этого она бесилась ещё больше и давила сильнее, и тогда тупой советский нож проваливался в мякоть, и кровь начинала течь обильнее, заливая её пальцы, запястье, локоть.

— Не подходи! — прошипела она, выставив лезвие вперёд.

Я поднял руки, показывая, что безоружен.

— Насть, отдай нож, — твёрдо сказал я.

Она помотала головой. На внутренней стороне левой руки я увидел несколько поперечных более-менее серьезных порезов, и с десяток поверхностных красных борозд.

— Ты бредишь, блядь! Успокойся, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Ты мне нужна! Ты!

Нож опустился на пару сантиметров.

— Отдай нож, — повторил я. — Дурость ведь творишь. Ты же не дура, а, Насть?

Она смотрела на меня долгим, пустым взглядом. Потом медленно, словно засыпая, разжала пальцы. В её глазах блеснула надежда благоразумия. Нож со звоном упал на пол, и я отшвырнул его ногой в сторону.

Она замерла, а через секунду разрыдалась — беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись лицом мне в плечо.

— Спасибо, Насть, — шепнул я ей в ухо.

— Я тебя ненавижу… Лучше бы я сдохла!

Я замер от услышанного. Меня напугало то, как мне стало легче от её слов.

Её слёзы иссякли. Она стояла, прислонившись ко мне, тяжело дыша

— Не лучше… Пойдём. Нужно обработать раны.

Кровь с её порезанных рук медленно заливала мне свитер и капала на пол.

За стеной кто-то затаился. Соседка сверху перестала греметь посудой, сосед слева выключил телевизор. Я слышал, как они слушают каждый наш шаг, каждый всхлип, каждое наше слово.

Она кивнула, и я повёл её в ванную. Обработал раны как умел, перебинтовал. Резала поперечно, так что должно зажить и не нужно будет ехать в больницу. Нашел в аптечке просроченный димедрол, размешал с водой и дал ей выпить стакан.

Настя не проронила ни слова и с извиняющимся взглядом легла в кровать.

Смотрел на свой свитер в крови.

Смотрел сломанный дверной косяк и повисшую ручку.

Сидел в коридоре и ждал, когда она просто уснет.

Окна хоть и завешаны, но тьмы не было. Вдоль дорог на улице горели фонари. Изредка слышалось гудение проезжающих машин во дворе, и от фар по стенам пробегали бледные полосы. Гудение смолкало и помещение возвращалась тишина.

Настя задремала под утро и спала до обеда прерывистым сном, скрежеща зубами и что-то бормоча.

***

В следующие дни она вела себя нормально… Нормально для неё сейчас – это лежать в кровати и смотреть в стенку. Все разговоры с ней сводились к наркотикам. О том, где могут быть закладки или где бы она их прятала, если бы была кладменом. Какие наркотики бы она точно не попробовала, а какие бы попробовала только раз. Рассказывала легенду, как один складер пару лет назад пытал и убил конкурента, и повесил его у него же дома.

Все мои попытки перевести тему не вызывали интереса.

Я наблюдал за этим процессом, и внутри меня росла глухая, бессильная ярость.

Нужно просто ждать.

Я понимал её прекрасно. В ней смешался гнилостный суп из нескольких ядов, и они все эти годы превращали психику моей сестры в выжженные руины.

В своей памяти я воскрешал те дни, когда сам корчился на диване, боясь собственной тени. После солей шиза приходила всегда. Тишина в квартире превращалась в шёпот, шёпот — в голоса, голоса — в уверенность, что за стеной стоит кто-то с ножом. Я запирал дверь на три оборота, затыкал щели тряпками, сидел в углу и ждал рассвета. А утром, через дня два, когда сознание прояснялось, я ненавидел себя за этот страх.

Я бросил соли… Вернее, бросал десятки раз. Отхода были ужасные, но эйфория настолько сильная, что я готов был почувствовать это ощущение полёта пять минут, а потом три дня мучиться от ужасов собственного сознания. Мефедрон же – моя первая и единственная любовь. Мефедрон – это лучшее, что я попробовал в своей жизни. Поэтому заглядывая назад я бы никогда его не попробовал вновь, ведь я потерял всякую силу получать радость от крепкого сна, вкусной еды, секса, хорошего фильма. Это все просто несравнимо с дорожкой мефа и он выжег во мне чувство радости от трезвости. Или, может, я вовсе не могу чувствовать радость трезвым? Может есть во мне что-то сломанное, из-за чего я не могу жить как все?

— Что ты употребляла в последний раз? — спросил я, склонившись над Настей в кровати.

— Меф. Мне дали.

— Колола?

— Не, вынюхала пару дорог.

— Сколько ты не спала до этого?

— До твоего прихода в массажку? Не помню... — она почти простонала. — Трое суток... или четверо... Я не... — она не договорила. Её лицо исказила гримаса боли, и она схватилась за голову, сжимая виски. - Бля... Саш, у меня голова раскалывается. Будто изнутри... как будто кто-то сверлит... Есть обезболивающее и снотворное какое-нибудь? Руки ноют! Я просто уже не могу так. Я с утра не в себе... Либо реву, либо бешусь.

— Обезбол дам, но без снотворного. Давай сама. Перетерпи. Отвлекись, мы можем выйти, погулять. Или… хочешь, пиццы закажу?

— Да какая пицца, меня трясёт всю! — рявкнула она, и слюни долетели до моей щеки. — Сопли ручьём!

— Они у тебя всегда ручьём, но сейчас хоть не кровавые. Уже лучше — парировал я и осмотрел её будто врач скорой. — Почему тебя так сильно ломает?

— Да мне просто хреново. Реветь хочу, хочу в окно выйти. Я не могу тут с тобой целыми днями!

— Так реви. Только давай без сцен, как той ночью.

Она начала что-то бессвязно говорить, но мой разум перестал воспринимать её речь как что-то осмысленное.

— Настя, просто лежи, перетерпи, прошу! — Я выдержал паузу и добавил: — Ты молодец!

На последнюю фразу она с удивлением взглянула на меня — так, словно я принёс дохлую мышь и трясу ею перед её лицом.

Я укрыл её одеялом, сел рядом и выудил телефон из кармана джинсов. Его бледный экран разлил по комнате призрачное, болезненное свечение — будто мы находились на дне колодца, и кто-то зажёг над нами тусклую, едва живую звезду. Настя лежала на боку, свернувшись калачиком, её спина вздымалась и опадала в такт прерывистому, сиплому дыханию.

— Смотри, — сказал я негромко, протягивая телефон к её лицу. — Я старый жёсткий диск восстановил. Все наши фотки там. С детства.

— Починил, что ли, ноут? — простонала она.

— Нет, но жёсткий восстановил, — сказал я с огорчением. — Смотри, все фотки с детства. До пятнадцатого года примерно. Дальше уже меньше.

Она не ответила. Только её веки дрогнули, и в узкой щели между ресницами мелькнул мутный, ничего не выражающий взгляд.

Я открыл галерею, держа телефон прямо перед её лицом.

На экране засветилась ёлка — огромная, почти до потолка, увешанная стеклянными игрушками, которые мы с ней потом пересчитывали и теряли, пересчитывали снова. Мне тогда было семь, ей — шесть. Мы оба в дурацких колпаках, ватные бороды съехали набок. Она улыбалась щербатым ртом — только что выпал передний зуб, и она стеснялась, но улыбалась всё равно. Я обнимал её за плечи, щурясь от вспышки, и казалось, что время тогда не имело власти над нами, что оно стояло за порогом и смотрело на нас сквозь заиндевевшее окно.

— Помнишь? — спросил я, и мой голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Ты тогда разревелась. Дед Мороз принёс железный конструктор, а ты хотела куклу.

Она молчала. Но её чёрные глаза, провалившиеся, с красными прожилками, скользнули по экрану, и мне показалось, что на одно мгновение они вспомнили, какими бывают зрачки у живых людей.

Я листнул дальше, стараясь не смотреть на её худые руки.

Лето. Деревня. Крыша сарая, нагретая солнцем до того, что на ней можно было сидеть только поджавшись. Наши ноги, перепачканные клубничным соком, болтались в пустоте, а внизу — бесконечное поле, уходящее к самому горизонту, и облака, похожие на огромные, медленно плывущие корабли.

— Мы тогда убежали от взрослых. Ты боялась слезать, помнишь? Пришлось звать деда. Он тебя на руках снимал, а ты плакала — боялась, что уронит.

Она шевельнулась. Сначала просто повернула голову, и прядь слипшихся, грязных волос упала ей на лицо. Потом приподнялась на локте, и её пальцы потянулись к телефону. Но не коснулись. Замерли в воздухе, как стрекоза, застывшая на невидимой ветке.

— Дальше листай, — прошептала она сухим и скрипучим голосом, будто по нему прошлись тяжёлыми сапогами.

Я листнул.

Настин первый звонок. Она в белом банте — огромном, пышном, почти закрывающем её голову. Форма ей велика, рукава закатаны, подол болтается где-то ниже колен. Я стою рядом, в пиджаке, который жмёт в плечах.

— Ты тогда первую учительницу боялась, — сказал я. — Я тебя за руку в класс завёл. Ты ухватилась так, что у меня пальцы побелели.

— Помню, — выдохнула она. – Было очень страшно.

Я быстро, почти судорожно листнул дальше, боясь, что её редкая, хрупкая заинтересованность исчезнет, как утренний туман под лучами солнца.

Выпускной Насти. А я уже на первом курсе. Мы стоим, обнявшись, на фоне школы, но не улыбаемся. Почему-то в том возрасте не хотелось улыбаться на фотках. Тогда мне казалось, что фотографироваться «по-взрослому» значит быть серьёзным и смотреть куда-то вдаль. А улыбаться на фотках – удел детсадовцев.

— Помнишь, — говорю я, — как Пашка Зуев в клумбу залетел?

Она молчит, но я вижу, как уголки её губ начинают подрагивать.

— Мы тогда в ларёк за энергетиками послали его. А он, выпивший уже, разогнался, споткнулся об бордюр и — бам! — лицом прям в георгины.

Настя тихо, почти беззвучно смеётся. Горлом, с присвистом, но смеётся.

— И встаёт такой, — продолжаю я, — весь в земле, волосы в лепестках, и говорит: «Ну я и полетел!»

— А его белая рубашка... — шепчет она, перебиваясь смешками. — Зелёная стала, вся.

Она смеётся уже громче, запрокинув голову, и на секунду её глаза становятся живыми. Почти прежними.

— А ещё он потом... — она не может договорить, давится смехом. — Он потом весь вечер ходил и нюхал эти цветы! Говорил, что георгины пахнут победой… Придурок!

Я смеюсь вместе с ней. И на секунду забываю, где мы и что с ней.

В этот миг, когда я изучаю наши лица рядом, я понял, что никогда не замечал течения времени. Время видело, как мы роняли молочные зубы в собственные ладони. Оно тащилось за нами в школу, сидело рядом на рельсах, когда мы пили пиво, прислушивалось к нашему дыханию во сне, обнюхивало костиудлинявшимся каждый день.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросила она глубоким, уставшим голосом.

— Затем, — ответил я, убирая телефон в карман, и свет погас, и комната снова погрузилась в полумрак, нарушаемый лишь дрожащим отсветом уличного фонаря за мутным стеклом. — Затем, что там, на этих снимках, ты ещё живая. Настоящая. А здесь… здесь тебя уже почти нет.

Она не ответила. Только отвернулась к стене и подтянула колени к животу.

Я положил руку ей на плечо и спросил:

— Насть, почему ты устроилась в «Провокатор»?

— Деньги, естественно. Думаешь, мне нравилось? Мы с Машкой снимали хату, у неё заказов то густо, то пусто. Да и парикмахер из неё… — она подумала, — не очень.

— Маша такую классную идею подкинула?

— Не-е, Маша даже не думала. Хотя, наверное, потом и начала. Это Олег предложил.

Перед лицом всплыла эта противная, вечно довольная морда кайфожора. Олег хорошо устроился, работая барменом и раскидывая закладки… прямо у себя на барной стойке всем желающим. Дальше – больше. Он устроил у себя дома притон с моей сестрой и прочими отбросами. Очень предприимчивый парень.

Олег мешал любое с любым, лишь бы внутри его печки горело пламя. Я как-то видел, как он меф запивал водкой — час не моргал.

— Он же стафф бесплатно нам давал, — продолжила Настя. — А потом начались проблемы, и он поставил нас на деньги. Мол, вы у меня грамм по двадцать вынюхали, суки. Отрабатывайте как хотите!

— Почему? Что у него случилось? – Спросил я

— Какие-то опера прижали у мастер клада. Заставили его платить каждую неделю. Он начал жестко экономить и разбавлять стафф

Я прошёлся по ней глазами. Посмотрел на пропитанные кровью бинты, из которых неряшливо торчали тонкие нитки.

— Нафига ты его вообще послушала? Что бы он тебе сделал, если бы ты ушла?

— Да ничё не сделал. Олег не Олег… Деньги нужны были всё равно, даже чтобы просто съехать. Мы почти жили у него в квартире, а потом он начал выкобениваться… а в массажке платили хорошие деньги.

Настя скрежетала зубами и испарина покрывала её лицо. Я почувствовал этот запах, похожий на сушёный укроп с аммиаком, от испарины её тела.

— Пойдём в душ. Ополоснись. От тебя воняет.

— Сам ты воняешь! — сквозь зубы процедила она.

Я вытянул её за руку из-под одеяла и потащил в ванную как капризного ребёнка.

Настя уставилась на меня стеклянным взглядом.

— Чего стоишь, Настюха? Раздевайся или в одежде пойдёшь?

— Я сама смогу. Выйди.

— Не сможешь ты. Тебя всю трясёт. Ты точно метадон не колола?

— Точно! — она повысила голос. — Только меф, альфу. Это Маша могла с метадоном…

— Ладно, давай, — перебил я её оправдания, — время идёт. Или мне тебя раздеть?

— Ты, блин, мой брат. Выйди — и я сама…

— Помнится, пару дней назад ты мне голая могла передёрнуть за пару косарей, а сейчас стесняешься раздеться и принять душ?

— Да что это такое, блин! — она злобно отмахнулась и начала нервно снимать с себя пропитанную потом одежду.

Сестра скрючилась в ванной, обняв колени и спрятав от меня тощую грудь. Дрожь в её теле была видна прямо на мышцах спины.

— Горячо? — спросил я, включив душ и поливая её голову.

— Нормально.

— Что это за крылья? Когда успела?

На спине ниже шеи находилась небольшая татуировка двух крыльев. Она была расположена аккурат ниже трапеции между позвонками. Каждое крыло шириной в три пальца.

Она не ответила. Только повела плечом, сбрасывая мою руку. Потом, помолчав, выдавила:

— Сделала, когда думала, что завязываю. Как раз перед тремя неделями чистоты - где-то в начале лета. На радостях. Деньги были — спустила на татуху вместо дозы. Глупо, да?

— Думаю, нет. Не знаю, тебе самой нравится?

Я провёл пальцами по её спине, словно пытаясь стереть татуировку, как прилипшую грязь.

— Да я даже и забыла, что у меня есть крылья, — усмехнулась она. — Я же спину свою не вижу.

Лопатки острыми углами упирались в кожу, создавая глубокие впадины по бокам. Ребра проступали через мышцы, и когда она делала вдох, их тени двигались под кожей, как пальцы за тканевой ширмой. Бинты на левой руке пропитались кровью и почернели. На правом предплечье, ближе к локтевым сгибам, темнели старые желтовато-бурые гематомы, с синими краями, похожие на осенние листья, которые давно упали с дерева, но ещё не сгнили. Некоторые были свежее — фиолетовые, с красноватой каймой. В паре мест я заметил следы от недавнего укола: маленькая чёрная точка с синеватой припухлостью вокруг.

— Что колола? — я схватил её руку и поднёс к лицу.

— Остатки мефа были. Я вколола.

— Левой рукой? Кто помогал? В салоне кто-то?

— Машка. И нет, нам нельзя колоться в салоне. Только нюхать... – она посмотрела на меня как загнанное животное - Бесишь, Саш.

На внутренней стороне бёдер — ещё одни следы. Я не стал вглядываться. И так было понятно, что она колола туда, когда вены на руках уже не выдерживали.

Я протёр её тело мочалкой, помыл голову шампунем.

С каждым движением она будто начинала чувствовать себя всё дискомфортнее со мной.

— Выйди, — повторила она уже слабее. — Пожалуйста. И закажи пиццу.

Я кивнул и вышел. Сразу же заказал доставку пиццы. Борьба с самим собой сжирает огромное количество энергии, мне ли не знать.

За дверью лишь шум воды. И тихий, прерывистый всхлип, который, как она, наверное, думала, я не услышу.

Я схватил комок грязной одежды. Запах разил такой, будто она искупалась в ацетоне и ходила так неделю. Одежду закинул в стиралку.

В чёрном отражении стекла барабана я смотрел на себя, на черты своего лица. Наркотик чудесным образом умеет замораживать время: раз — и с момента первого приёма прошло годика три, а в зеркале на тебя смотрит уже не подающая надежды личность, а странный тип скорее неприятного вида, которого хочется выгнать из помещения, если бы не знать, что это подобие человека — ты и есть. Самое поганое — что головой я остался там, в моменте первого употреба. Разум, уровень моего личностного развития, интеллект и весь мир будто замер в тот момент, и я вместе с ним.

А когда бросаешь употреблять, вся пелена мнимого блаженства спадает, и ты оказываешься на пепелище собственной жизни.

Здоровая жизнь еще сложнее зависимости – тут нет анонимных наркоманов с их советами, как и что делать. Каждый бродит сам по себе, поодиночке, на ощупь. Спотыкается, падает в ямы. Кто-то в этих ямах остается, а кто-то перевязывает рваные раны, бредет дальше и чего-то достигает.

Но достижение чего-то и Я – полярно разные вещи. Возможно поэтому я хочу вынюхать дорогу сейчас сильнее, чем когда-либо.

***

В следующие дни у меня стояли смены в ПВЗ — несколько дней подряд. Буквально через дорогу от дома. При возвращении я заставал Настю за просмотром телека или в попытках готовить.

Предусмотрительно перед выходом я фоткал положение её обуви на коврике.

В один из дней при моём возвращении её не оказалось. Вещи лежали на своих местах, даже сумочка была у входа.

Пока я думал, звонить ли её друзьям и выдавать ли свой номер, Настя уже вернулась с пакетами продуктов.

— Ты где была? — накинулся я, как разъярённый родитель.

— В магазе, как видишь, — она демонстративно подняла сумку.

— Ты же помнишь наш уговор? На улицу — только со мной! - Я перехватил сумку и потащил на кухню, недовольно топая ногами.

— Да блин, одной дома вообще с ума сойти можно.

— Что это? — Я вытащил одну из трёх чёрных банок энергетика и посмотрел так, будто она подкинула мышиный яд.

— Да ну, Саш, ты гонишь? — изумилась Настя и смотрела на меня исподлобья. — Ты же знаешь, как я их люблю…

— Нет, нет. Это дрянь та ещё. Я уверен, у тебя печень уже ни к чёрту. А это, — я потряс банкой, — убьёт тебя быстрее наркоты.

— Ой, да брось, блин! — прорычала она.

— Да ну его нахер. Можешь взять квас или тархун какой-нибудь, но про энергосы забудь. Поверь мне, у тебя нервная система и так истощена, а ты щас её только добивать будешь.

— Да капец, ты неврологом стал! — огрызнулась Настя.

— Я тоже через это проходил. Просто доверься мне, окей? Пожалуйста, Насть.

Я открыл банку и вылил содержимое в раковину. Настя, злобно поигрывая челюстями, смотрела на весь этот цирк. А затем, громко топая, ушла, закрылась в ванной и включила воду на полную мощность.

Эти банки с крутым дизайном, с названиями, обещающими крылья, полёт, бычью энергию. Та же самая иллюзия, что и в пакетике с белым порошком. Берёшь взаймы у собственного тела, а потом отдаёшь с процентами. Сейчас я не ошибусь, если скажу, что новая марка энергетика появляется каждую неделю.

Я разгрузил продукты на стол. Вроде всё хорошо, но слишком много шоколада. Ладно, фиг с ним. По этому поводу мозги ей делать не буду.

Настя вышла из ванной через пару минут, и я сразу понял — что-то не так. Она двигалась медленно, будто шла под водой. Глаза — мутные, тяжёлые, веки опускались сами. На щеках выступил болезненный румянец, но кожа под ним была воскового оттенка. Дыхание стало редким, глубоким.

— Давай помогу, — пробормотала она, и голос прозвучал смазанно и лениво.

Она потянулась к пакету с продуктами, но рука прошла мимо. Настя посмотрела на собственные пальцы с тупым удивлением.

Она схватила пакет с продуктами, начала выкладывать на стол банки, пачки, хлеб. Но пальцы её дрожали, движения стали порывистыми, нескоординированными. Я смотрел на её руки — тонкие, с обломанными ногтями, с синими пятнами вен — и чувствовал, как внутри закипает холодная, тяжёлая ярость.

— Насть, — позвал я тихо дрожащим голосом. — Ты что-то приняла?

— Нет, — ответила она слишком быстро, дёрнула плечом и уронила пачку макарон. Те рассыпались по полу, и она застыла, глядя на них, будто не понимая, что произошло.

Я шагнул к ней, схватил за запястье. Пульс у неё был редкий, неровный, скачущий. Глаза её сжались в точку, а на лбу выступила мелкая испарина.

— Что ты приняла, Настя? — повторил я, и голос трусливо задрожал.

— Ничего… — прошептала она.

В этот момент её тело качнулось. Она попыталась ухватиться за край стола, но рука скользнула, и Настя рухнула на колени, а затем завалилась на бок, ударившись плечом о пол и погрузилась в наркотическое забвение. Я едва успел подхватить её голову, чтобы не разбила затылок.

— Настя! — крикнул я, но она уже не слышала. Её глаза закатились, изо рта пошла белая пена, смешанная с розовой кровью. Тело выгнулось дугой, пальцы судорожно сжались, ноги забили по полу в хаотичном, неконтролируемом ритме.

Она пыталась вдохнуть, но рот лишь булькал содержимым.

Я схватил телефон и набрал скорую, а другой рукой шлёпал её по лицу и покрывал всеми проклятиями, которые мог вспомнить.

***

В скорой я успел вытащить из Настиного кармана её телефон. Умудрилась найти его в вентиляции в туалете. Документов при ней не было: паспорт, видимо, остался в «Провокаторе». Фельдшер коротко спросил, что приняла, я ответил, что нашёл её такой. Он переглянулся с напарником, и больше про это никто не спрашивал.

Из приёмного меня выгнали ещё до того, как её провезли в реанимацию. Я сидел на стуле и ждал. Мимо словно призраки проносились медсёстры в белом, родственники, мужик с разбитой губой, женщина с ребёнком, у которого что-то текло из уха. Я смотрел в стенку напротив и считал плитки: двадцать три по горизонтали, восемнадцать по вертикали. Потом сбивался и считал снова.

Из реанимации вышел врач лет пятидесяти, на мгновение посмотрел на меня и твердо сказал:

— Опиоидная интоксикация, — сказал он с каким-то выпадом в мою сторону. Будто я силком запихал порошок своей сестре в нос.

— Что дальше? Как она?

— Пока тяжёлая, но, думаю, стабилизируем. Контакты оставьте медсестре. Вам позвонят, как она придёт в себя. И да, документы её принесите. Обязательно. Паспорт и снилс.

Я кивнул, и врач ушёл вглубь коридора.

Скорее всего метадон. Это я уже понял по суженным зрачкам, ведь на мефе зрачки расширенные.

Я достал её телефон.

У неё было десятки пропущенных. Большинство от неизвестных, но некоторые — от Маши, Олега, Светы Михайловой и нескольких других имён, которых я не знаю.

Открыл историю браузера. Увидел её любимый наркомагазин «Сэндишоп» и сегодняшнюю покупку грамма мефа.

Открыл фотки от кладмена — буквально на моей же улице, в трещине бордюра, был спрятан вес. Ну прям с доставкой на дом!

Но почему у нее передоз опиатами?

Я переслал фотку от кладмена с геопозицией себе на телефон. Удалил всю её галерею и очистил историю браузера.

— Пусть позвонит, когда проснётся, хорошо? — Медсестра кивнула, когда я передал ей айфон сестры.

На улице моросил противный ледяной дождь. Палая золотая листва плыла вдоль дороги, как порванное в клочки письмо, в котором лето виновато извинялось, почему оно опять нас бросило.

Я поторопился к машине, но у дверцы услышал своё имя:

— Александр? Здравствуйте.

— Мы знакомы?

— Меня зовут Пётр Колесников. Я заместитель директора салона «Провокатор». Того самого, откуда вы так поспешно забрали нашу сотрудницу.

Петру около тридцати пяти. Выше меня на полголовы.

У него уже типичные залысины на висках и редкие волосы, зачёсанные назад. Лицо бледное, с мелкими морщинами вокруг глаз и плотно сжатыми губами, которые редко распускаются в улыбку. Одет в дорогой деловой костюм, немного мешковатый, галстук затянут туго.

— И чего тебе надо? – хмуро буркнул я.

— Рот закрой, утырок. И слушай. – он сделал паузу в ожидании моего выпада и продолжил - Ты очень некрасиво поступил, Александр. Настя бросила смену, оставила вещи, не закрыла долги. Дозвониться до неё мы не смогли, пришлось напрягать людей.

— Как вы её нашли? — Я развернулся к Петру всем телом и начал изучать его, как своего врага.

— Найти человека без официального трудоустройства, жилья и банковской карты было непросто, — он кивнул на меня. — Но медицинские базы сливаются быстрее, чем пациента довозят до палаты. Острая интоксикация, реанимация... Признаться, я и не знал, что Ася сидит на тяжёлом. — Он прищурился, ожидая моего ответа, и добавил: — Мы за такое увольняем, а таких, как ты, делаем инвалидами.

— Поэтому пичкали её мефедроном? — сдерзил я, оглядываясь в поисках крупных ребят за спиной. Но ничего не обнаружил. Лишь пара прохожих.

— Мы никого не пичкаем. Девочки сами решают. Просто под мефом они работают без выходных, без брезгливости и с улыбкой. Клиентам нравится. Мы лишь… обеспечиваем бесперебойный доступ к стимуляторам. За счёт заведения.

— Она больше не будет у вас работать, Пётр, — жёстко ответил я.

— Нет. Это она не будет работать на нас! Такие торчки нам на потоке не нужны. Но есть нюанс. За ней висит неустойка. Сорванные часы, репутационный ущерб.

— Что за бред? Вы её официально трудоустроили?

— Можно и так сказать, Александр. Она обязана будет отработать две недели, пока мы не найдём новую девушку.

— Давайте я заплачу эти две недели, и вы отстанете от нас. Вы не сможете её заставить работать. Даже за бесплатные наркотики. К тому же она просто не сможет…

— Да, - перебил он - поэтому я и обращаюсь к тебе. Мне не нужны деньги — тем более что у тебя столько нет. У вас вообще ничего нет, насколько я узнал. Деньги — лишь пассив, и он тратится. Мне нужен актив — новая мастерица. У нас простаивают часы, а бизнес должен приносить прибыль. Девушки — это живая нефть. Ты осушил мою скважину. Значит, обязан предоставить новую.

— А если откажу?

Он покачал головой, будто сожалея.

— Во-первых после нашего разговора я пойду в больницу и спокойно войду в отделение реанимации, куда тебя, я полагаю, просто не впустили. Пока она в стенах больницы, врачи сделают так, как скажу я. Сделают ее овощем через отравление мозга или чего покреативнее. В конце концов отказ от реанимационных мероприятий – это чудо нашего законодательства. – он подмигнул мне – К тому же наш директор очень принципиальных взглядов на такие вещи, как увод сотрудников конкурентами, родственниками или даже обеспеченными клиентами. — Пауза. — Поверь, ты не захочешь с ним знакомиться. Лично я не буду сейчас угрожать, но…

— Но вы это и делаете сейчас.

— Я предлагаю сделку. Тем более, что у вас сейчас проблемы куда серьезнее, чем мой шеф.

— О чем ты?

Он приблизился на шаг, понизил голос.

— Возможно, это будет открытием и для тебя, и, может, для самой Аси — у нас был разъярённый клиент, пытался найти твою сеструху.

— Что ему надо? — спросил я, чувствуя, как в груди холодеет и начинается лёгкая дрожь в рёбрах.

— Он подцепил ВИЧ от неё. С его слов. Может, теперь хочет расправиться с ней, избить или изуродовать, кто знает? Может, обольёт кислотой, может, изобьёт или просто покроет матом. Я без понятия, что у него в голове.

— Почему она? Он мог…

— Он приходил только к Асе, — перебил Пётр.

— И в чём проблема? Очередной мужик с кризисом среднего возраста искал приключения на свой корнишон — и нашёл?

— Имя Николай Агашкин о чем-нибудь говорит? – Петр сделал паузу тщетно ожидая ответа - Проблема в том, что он состоит в совете директоров «Ястреб Финанс», и это не нашего калибра противник.

— То есть моего? — сжал кулаки и процедил я.

— Тем более нет, но я сейчас занимаюсь этим вопросом. Все наши девочки проходят регулярный осмотр и сдачу анализов. Я только сегодня увидел, что в первых анализах её группа крови отличается от последних. Я говорю это к тому, что Настя нас сильно подставила.

— Я так понимаю, теперь отвечать за неё тоже мне?

— А кому же ещё? С неё спроса никакого: даже если мы отдадим её на растерзание болвану, проблемы остаются. Нам нужна новая сотрудница в ближайшие два-три дня! Я говорю это, Александр, потому что вижу — ты не столь безнадёжен, как Настя. Я предлагаю сотрудничество: ты нам девушку — это защитит Асю от серьезного кровоизлияния в мозг или какой ни будь «врачебной ошибки». А с ВИЧ-овым... надо будет что-то думать. Просто предупреждаю — он в ярости и может попытаться найти её самостоятельно. Если о всей ситуации узнает мой директор, попадёт и мне, и вам. Кому сильнее — большой вопрос, но я хотя бы останусь жив, а тебя изувечат.

Перед глазами — Настя в больнице. Белая койка, трубка в горле, её веки не дрогнули уже две недели. А я стоял у тумбочки с пачкой памперсов, которые она даже не просила, и чувствовал себя не братом, а сиделкой. Я не хочу быть её сиделкой. Я хочу, чтобы она жила.

— Я думал, для таких случаев у вас есть крыша. – сказал я после тяжелой паузы.

Пётр грустно усмехнулся.

— У каждой крыши есть предел прочности. Из-за Аси этот предел сейчас тестируют. Поэтому давайте по-деловому. Это серый бизнес, и даже я не знаю всех нюансов детально. А член совета директоров крупного банка может создать нам проблем.

— Кто конкретно нужен на её место?

— Девушка в идеале до двадцати пяти. Главное — внешность и приятное лицо. Остальному научим. И да, максимум — стимуляторы, и без внутривенного. У нас и так текучка большая. За всеми не уследишь.

Я задумчиво кивнул.

— Со своей стороны мы не предъявляем претензий ни к тебе, ни к ней.

— Кто «мы», Пётр? Ты здесь один, — вспылил я. — Я думал, мы договорились: я нахожу новую на её место, а вы решаете вопрос со спидозником?

В следующую секунду мне прилетела пощечина такой силы, что я еле устоял, но оперся об капот свой машины.

— Саша! Не ты тут условия ставишь! — Пётр холодно огрызнулся. — Мы договорились, что новая девушка обезопасит лично тебя от моего директора... И меня. А с клиентом из банка… я «постараюсь» увести его по ложному следу. Это максимум.

Пётр достал глянцевую визитку со своим номером и вложил мне в руки.

— Твой телефон я уже знаю. Очень жду новостей.

Пётр двинулся к больнице, и вскоре его силуэт затерялся среди серых панельных стен, пропитанных запахом лекарств. Я проводил его взглядом до дверей, за которыми скрылась его деловая, равнодушная фигура, а сам поехал домой.

***

Пятиэтажные коробки выстроились вдоль улицы неровным, облупившимся строем. Их фасады, когда-то выкрашенные в бледно-жёлтые и серые тона, теперь покрылись сеткой трещин и тёмными подтёками словно царапинами и синяками после драки. Балконы, заваленные хламом, торчали рваными зубами: где-то отвалилась плита, где-то вовсе не было остекленения. Такое сейчас редкость, но хозяева таких квартир уже мысленно похоронили все желание привести балкон в божеский вид.

Воздух пропитался прелыми листьями и сырой землёй. Где-то за домами, на автозаводе, гудел тяжёлый гул индустриальной машины, но здесь, во дворах, царила тишина.

Я открыл фотку с телефона Насти и нашёл нужный кусок бордюра. Огляделся — никого. Присел, якобы завязываю шнурки, и сунул пальцы в широкую трещину. Сразу же нащупал бомбочку, обмотанную изолентой, и не глядя запихнул в карман.

Я осмотрел ближайшие бордюры и увидел ещё одну трещину большего размера.

Настя взяла клад отсюда. Она перепутала.

— Кладмен — мудак, а Настя — ещё бо́льшая дура! — выругался я.

Профессиональные наркоманы обладают невероятной энергией и упрямством в поиске наркотиков. Любой страждущий нарк, попав в чужой район или город, освоится на местности не хуже бывалого шпиона, но сестра, видимо, растеряла даже эту хватку.

Дошёл до квартиры.

Пальцы разжались. Сжались снова. Пакет хрустнул громче, и я почувствовал, как кончики пальцев вспотели. Я смотрел на этот маленький, прозрачный прямоугольник, и мир вокруг сужался до его размеров. Обои, стол, окно — всё расплылось, исчезло. Остался только он. Только этот обещающий рай в нескольких кристаллах.

В ванной аккуратно раскрыл — и мозг, словно подключившись к нужной сети вайфая, уловил мои любимые ноты.

«Надо уничтожить. Смыть»

Я хотел высыпать содержимое в раковину, но потом подумал, что более решительным и жёстким методом будет смыть его в унитаз. Когда же встал с пакетиком над унитазом, в голове крутилась мысль, что и это будет недостаточно жестоко, и решил расчертить из всего оставшегося наркотика дороги, а потом сдуть их на улицу, стоя на балконе и ветер расчленит эту тварь не оставив следов.

Я вывалил весь порошок на экран смартфона и стал толочь его банковской картой, а потом стал чертить дороги.

«Зачем? — спросил я себя. — Какая разница, как исчезнет эта отрава? В унитаз, с балкона, в мусорку? Какой в этом смысл?»

В моменте мефедрон перестал быть для меня бездушной материей — теперь он казался мне живым хрупким беззащитным существом. Если смою его в унитаз или развею по ветру, то совершу не избавление, а убийство.

Я стоял с дрожащими руками в туалете, и мне было жаль его, словно смертельно больного друга.

Про себя начал читать свою же мантру, закрыв глаза.

«Я сильнее собственных желаний, я сильнее любой зависимости...»

Я смыл порошок в унитаз дрожащими руками, стараясь не дышать. Осмотрел раковину и ванную на предмет следов наркотиков или метадона. Вроде чисто.

Открыл окна в комнате, чтобы проветрить квартиру, а сам стоял на балконе и думал, как действовать дальше.

Есть мысль! Идиотская, но больше вариантов нет.

Нужно ехать к Маше и просить помощи.

Внутри меня, где-то под рёбрами, пульсировала та же самая звенящая пустота, которую я годами пытался лечить в себе. Я не знал, выдержу ли её снова. И не знал, выдержит ли Настя, если выживет.

Когда я впервые попробовал мефедрон, я почувствовал, что это именно то, чего мне не хватало в этой жизни. Это был тот кусочек пазла прямо в центре всей хрупкой, зыбкой структуры, что делал всю картинку мироздания цельной, яркой и живой. Сколько себя помню, я ощущал какую-то пустоту и постоянную грусть, но этот белый кристалл железобетонно залепил зияющую дыру внутри меня… Но это была иллюзия. Даже не так, это была гангрена – она заразила все кусочки мозаики вокруг себя. Они растворились, сгнили, потеряли весь цвет и насыщенность. Теперь в центре не было недостающей детали. Теперь вообще не было никакого пазла. Осталась лишь черная бездна, которую ничем не заполнить.

В моменты кайфа на обычных людей я смотрел с лёгким презрением. Все они упражняют свои потные гнилые мозги, ласкают свою ослепительно-бездонную серую жизнь — и думают, что так и надо. Они думают, что живут. А я знал: они просто не видели, как горит этот мир, когда в твоей крови растворяются правильные кристаллы.

И прямо сейчас, стоя на руинах своей жизни, я проклинал себя за то, что хотел вновь бесследно утонуть в этой иллюзии.

***

Дверь, обитая рваным дерматином, открылась, и выглянуло знакомое лицо Светки Михайловой. Синевато-чёрные мешки под глазами и припухшее лицо не изменились спустя почти год. Меня всегда удивляло, как она, находясь на солевой системе, умудрялась следить за своей причёской в форме сучьего каре.

— Саша? — изумилась она и распахнула дверь ещё сильнее.

Изнутри навалилось тяжёлой, вязкой массой.

— Привет. Я быстро. Маша Кузьмина тут?

— Ну да… А ты где был…

— В рехабе. — перебил я её. — Свет, мне срочно нужна её помощь,

Я прошёл в квартиру, протолкнув Михайлову плечом.

Запах ударил первой волной, мгновенной, почти телесной. Кислая вонь немытого тела, пережаренной дешёвой еды, доширака, табака, застоявшегося дыма и подгоревшего пластика. Но под всем этим чувствовалось что-то другое — тошнотворно-сладкое, химическое, въевшееся в стены, в обои, в мебель, в каждую пору этого проклятого места.

В прихожей темно, хоть глаз выколи. Ремонт тут был в последний раз в начале десятых, если не раньше. Не уверен, что у кого-то вообще хватило наглости такую квартиру сдавать.

С порога в нос бросилась ещё одна деталь — жарко. Этот искусственный, сухой, духоподобный зной смешивался с запахами в ещё более невыносимую смесь. Хотелось расстегнуть куртку, скинуть всё с себя, выскочить на мороз и дышать, дышать, дышать… но шагнул дальше.

Пол под ногами пружинил — линолеум давно отслоился от основания, пошёл пузырями и кое-где прорвался, обнажая чёрную, трухлявую доску, словно кость при открытом переломе. Кроссовки липли к чему-то, то ли к разлитому напитку, то ли к чему-то ещё, о чём не хотелось думать.

На кухне сидели двое, курили электронки и о чём-то весело беседовали. Я присмотрелся в попытке увидеть знакомое лицо. Они меня даже не заметили, и я их не знал, но у одной, что постарше, явно выступал живот — месяца пятого или шестого беременности.

Я сделал несколько шагов и упёрся в дверной косяк одной из двух комнат. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

В одной из комнат были Олег и Тимур. Олег сидел в телефоне, а в другой руке держал бутылку коньяка. Тимур спал звездой на двуспальной кровати, которая, по-видимому, никогда не заправлялась. Хотя нет, он не спал. В таком состоянии не спят. Он просто отсутствовал здесь, в этой комнате, и, возможно, блуждал по задворкам собственного сознания.

Олег меня узнал и по-хозяйски кивнул:

— Опа! Какие люди! А ты где был-то?

При его виде мое лицо исказилось в отвращении.

Меня всегда удивляло, как Олег пылесосил дорожки мефа по пять граммов в сутки, но держал вес в девяносто килограммов стабильно. Видимо, хорошая генетика.

Я не ответил ему и повернулся к другой двери.

— Да-да, тут она, — шёпотом сказала Света позади меня.

— Она на отходах?

— Да.

— Марафонила? Сколько дней?

— Нет. Просто на отходах.

— От чего?

— Да меф, может, соли курила. Я хз.

— А вы чё делали? Вы с ночи так сидите?

— Ну да, скоро уже разойдёмся, кто домой, кто на работу… Саш, а я думала, ты уже умер, — грустно выдохнула Света.

Мебель здесь была, но её было так мало, что пространство казалось выпотрошенным.

На полу лежали пустые пакеты от чипсов и какое-то тряпье, что успело скопить не один слой пыли и словно слилось в один единый грязный ком. Старый угловой диван — некогда светло-серый, а теперь грязно-бурый, с вылезшей из прорех ватой, похожей на гной из старой раны. У окна — продавленное изодранное игровое кресло, на спинке которого висела одежда: мужская и женская, не разобрать. На столе — раскрытый и включённый ноут.

На диване лежала Маша, уткнувшись носом в подушку.

На столе - следы от дорожек, рядом лежала её банковская карточка со следами порошка. Я присмотрелся — ярко-коричневые кристаллы. Похоже на меф очень плохого качества. Я принюхался — да, точно меф. Осмотрел в поисках шприцев — не нашёл, но заметил за ноутбуком стеклянную курительную трубку с чёрным дном.

Я развернул Машу лицом к себе. Длинные, но уже редкие и жирные, чёрные волосы слезли с её лица. Она лишь простонала, не открыв глаз.

Рот приоткрыт, губы сухие, потрескавшиеся, и походили на двух сплетённых в каком-то противоестественном объятии гадких пиявок. Даже с расстояния нескольких метров заметил, как её бьёт мелкая дрожь. Тело не слушалось, билось в судорогах, находясь где-то на границе между расслаблением и приступом. Под глазами тёмные синяки, почти фиолетовые, словно их нарисовали углём.

На фоне, с кухни, послышался звук из телефона — одна девушка показывала другой какие-то видео, и через секунду обе противно засмеялись.

Маша не открыла глаза. Даже не пошевелилась. Я опустился на корточки перед ней, чувствуя, как ноют колени, и прошептал:

— Маш.

Она не реагировала.

— Маш, это Саша Базитов, — повторил громче, вкладывая в голос всю свою волю, всю боль и надежду.

Её веки дрогнули. Она медленно, словно с трудом разлепляя их, открыла глаза.

Чёрные, расширенные зрачки на миг сфокусировались на моём лице. У левого глаза была большая красная точка чуть меньше самого зрачка — лопнувший кровеносный сосуд.

Ни узнавания, ни удивления. Абсолютная пустота, в которой я увидел сейчас не некогда любимую девушку, а безразличную маску, за которой уже не было человека, которого я помнил. Только биологическая оболочка.

— Пойдём! Уходим нахер отсюда, — жёстко приказал я.

— Куда-а-а? — хрипло потянула она и схватилась за голову.

Она отдёрнула руку, посмотрела на слабый солнечный свет из окна, часто поморгала, а затем взглянула на меня.

Я и не заметил, как у дверей встали Света и Олег, аккуратно наблюдая за нами.

— Саша? — воскликнула она, и её лицо сменилось с отчаяния на злость. — Ты чё… Хрен ли ты пришёл?

— Поговорить надо. У Наськи проблемы, — я оглядел двоих у двери. — Пошли, одевайся.

— Нафиг иди, а?

Я схватил её за руку и вытянул сначала с дивана, а затем вывел в прихожую. Её ноги повиновались, и двое наблюдателей нас пропустили.

— Какие твои? — я кивнул на беспорядочный ряд обуви у двери.

Она молча натянула свои старые бледно-розовые кроссовки.

Я вновь взял её за руку и вытащил на улицу. Она что-то неразборчиво бормотала, но, как назло, я понимал только оскорбления в свой адрес.

— Пусти! Отпусти руку, больно! — завизжала она, дернувшись всем телом.

— Слышь, Санчоус, ты чё делаешь?! — Олег сначала положил тяжёлую ладонь мне на плечо, а затем с силой развернул. — Ты чё пришёл? Пусть остаётся тут!

Я вырвался из его хвата. Олег начал наступать на меня всем телом, с выпученными глазами. Поняв, что он не угомонится, я ударил ему в скулу:

— Закладчик сраный!

Он пошатнулся и осел на пол. Остальные с кухни молча уставились на потасовку в коридоре.

— Блять, Саша, ты вообще чё делаешь?! — Света оттащила Олега от меня, как от огня.

— Урод! Из-за тебя Наська чуть не сдохла!

— Да что ты-ы-ы! — протянул он. — А кто её посадил на систему и сам исчез? Я её тут не держал, братан!

Он улыбнулся, и его глаза спрятались в морщинах.

Я с размаху ударил ему в промежность, и под аханье девушек Олег сложился в эмбрион.

— Сука, мразь, пиздец тебе, Санчоус!

— Слышь, Олегофрен, — я присел перед ним на корточки, — у тебя притон и куча наркоты. Мне надо звонок сделать — и тебя не будет лет десять точно. Не лезь и соси ментам дальше.

Я и не заметил, как Маша уже накинула ветровку и прихватила сумку.

Я вытащил её из подъезда.

— Саша, чё за фигня? Я отсыпалась. И во-первых — привет! Давно не виделись.

— Ничего вчера не юзала? — бросил я, будто не слыша её слов.

— Нет, нет. Я спала. — она отвернулась, сжала плечи. — Чтобы юзать, деньги нужны.

Она замерла на секунду, тяжело дыша. Я ждал.

— Что там с Наськой?

— Я её нашёл. Она в реанимации.

— Ух ты! — её глаза расширились. В них не было испуга. Только жадное любопытство.

— У неё передоз. Взяла не ту закладку, а там метадон.

Маша вскинула брови и ухмыльнулась. Ухмыльнулась, словно я рассказал анекдот.

— Во даёт девка! Мне бы так везло.

Голос у неё хрипловатый, с бурлением. Казалось, после каждого слова она могла закашляться и действительно периодически заходилась в мокротных приступах, от которых у меня начинало клокотать в горле.

— Как у тебя с работой? Ты же парикмахер?

— Ага, — она криво усмехнулась. — От слова «хер». Я перед работой приняла, и меня так накрыло, что я клиентке чуть ухо не отрезала. — Она засмеялась, коротко, нервно. — Разрезала пополам, блин, прикинь? Выперли меня с треском. Ты где был вообще?

— В рехабе, — соврал я. — Я чистый.

Я не хотел отвечать на её вопросы. Она не настаивала.

— А на что живёшь? Чья это хата?

— У Олега. Бабушкина квартира. Она померла уже, — Маша пожала плечами. — Но Наська тоже тут жила немного. А так жили на съёмной у меня. Скидывались на продукты вдвоём и на коммуналку.

— И на наркоту?

Она помялась. Потом кивнула.

Я кивнул в сторону кухни, где слышались голоса.

— Кто все эти люди?

— Да всякие знакомые, — она махнула рукой. — У Олега знакомые.

— Дорога мефа, потом новый бар, дорога мефа и снова новый бар, так?

Маша заулыбалась. Как радостный младенец.

— Не-е, сейчас закладка, к Олегу, потом снова закладка и снова к Олегу. На бары уже денег нет, да и смысл?

Я выдержал паузу. Долгую. Она смотрела на меня, не понимая.

— Работа нужна? — спросил я наконец.

— Какая? — она насторожилась.

— Эротический массаж. Где Наська работала.

Она замерла. Глаза её сузились.

— Серьёзно? Ты мне это предлагаешь? — Она воскликнула громко, и мне показалось, что пронеслось эхо.

Пара редких прохожих с любопытством озиралась на нас, но мне было плевать.

— Ты чё, Саш? За место Наськи, что ли?

— Ага, — я не отвёл взгляд. — Она больше работать не может и не хочет. А замена нужна. Хотя бы на время. — Пауза. — Выручишь подругу?

Маша молчала. Я смотрел на её ноги в старых джинсах, на трещину в стене за её плечом.

— Сколько платят?

Я пробормотал сумму. Цифры были неприличные для разговора у подъезда, где у соседа в однушке плачет ребёнок. Я добавил:

— Я думаю, сеструха моя по доброте душевной угощала всех — и никого не смущало, где она работает и кем, так?

Маша усмехнулась, но без зубов.

— Стафф дают бесплатно? Настя говорила. Она ещё с работы приносила мне.

— Да.

— Супер…

Маша закурила, медленно. Дым поплыл вверх и растворился на ветру.

— Понятно, — сказала она. — Тут я и так уже шалава. Тут хоть бесплатно. Поехали, посмотрим, что там. За Наську я умереть готова. — Она помолчала, почесала руку и добавила: — А мне смогут сразу меф дать, как приедем туда?

В моменте мне стало противно, и, пока мы ехали, я не раз протирал ладонь об штанину, будто потрогал гадко-мокрую ржавую трубу в заброшенном подвале. Страшно и вспомнить, что у нас с ней были отношения, но если бы не меф, то их бы и не было вовсе.

А потому что это вещество делало девушку, которую я любил, нормальной. Превращало её в ту, какими должны быть люди рядом с любимыми: добрую, нежную, ласковую, эмпатичную. В такую её я и влюбился когда-то.

Я не любил её. Я любил вещество в её крови.

***

Мы сидели у здания «Провокатора» и ждали Петра в машине. Он словно не хотел пускать новый неогранённый алмаз в свою шкатулку для украшений, если не заберёт его лично из рук в руки.

— Маш, — прервал я тишину, и голос выдал мою неуверенность.

— А? — Она продолжала краситься, не отводя глаз от зеркальца.

— Ты же уйдёшь оттуда, как только деньги подзаработаешь?

— Ну… типа того. В идеале бы ещё кредиты закрыть. Меня родители достали — меня постоянно ищут и им названивают.

— Это поганое место с погаными людьми, Маш. Пожалуйста, не задерживайся тут.

Она захлопнула пудреницу, убрала её в сумку. Потом повернулась ко мне, и её лицо, с синими кругами под глазами, с воспалёнными веками, вдруг стало почти детским, беззащитным.

Из дверей вышел Пётр, нашёл мою машину глазами и махнул рукой, подзывая нас.

— Хоть улыбнись немного. Ты на работу устраиваешься, — ткнул я плечом Машу.

— Здарова, Пётр. Знакомься, это Мария, — сказав это, я почувствовал себя коммивояжёром, что продаёт пылесос.

Пётр молча изучал Машу.

— Очередная мефедроновая принцесса, — наконец выплюнул он с недовольством. — С кожвена справка есть?

— Не поняла? — прорезался голос Маши.

— ВИЧ, СПИД, сифилисы есть?

— Нет. Можем съездить и провериться. Уверена, что нет.

— ВИЧ возможно, — добавил я, и оба посмотрели на меня так, будто я предложил всем взяться за руки и прыгнуть с крыши.

— Тебе это нахрена надо-то, девочка, напомни?

— Ну, деньги нужны, и Саша сказал, у вас меф бесплатный.

— Это если работать нормально будешь. Лёгкая премия, так сказать. Опыт есть?

— Не-а… а чё там — рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, и потом ширинку расстёгиваешь. Мне образование, что ли, надо для этого?

Он схватил её за подбородок и начал крутить голову, как глобус. Маша не сопротивлялась, но лицо сжалось будто ей насыпали лимонную кислоту в рот.

— А чё это? Шрам у уха? Мешки под глазами?

— Не спала пару суток, — ответил я за нее. — А шрам… ну, слушай… царапина на двери на ходовые качества автомобиля не влияет же?

— Ну ты прям мастер продаж – пробубнил Пётр, продолжая осматривать Машу. – Зубы покажи.

Маша оскалилась и Петр выругался от увиденного.

— Она моложе Наськи, — добавил я. — Сиськи больше, стройнее. Это лучшее, что я могу вам предложить.

— Моложе, но выглядит хуже, — он прищурился и посмотрел ей в глаза. — Еще и солевая… Чердак уже течет, по глазам же видно! Ты ведь колешься? Все руки в синяках? Ноги изуродованы уже?

Маша посмотрела на меня, а затем снова на Петра, и кивнула.

— Значит, будешь выходить только в ночь и в будни. В день и в выходные смен тебе не ставим. Если будешь колоться (у нас нельзя, но ты будешь) то коли под язык.

— Что это значит? – Маша оглядела меня и Петра – только в ночь и только будни?

— Это значит – начал Петр – Что тебе надо учить киргизский это раз, второе – к тебе могут завалиться не менее обдолбанные клиенты, чем ты сама.

Маша грустно нахмурилась.

Пётр сказал ей пойти к администраторше и показал ей на двери в свой дворец удовольствий.

Я провожал Машу глазами и внутри меня что-то сжалось, хотелось ее выхватить, затащить обратно в машину и увезти далеко. Но через мгновение сознание шептало мне: «Маша и так на дне. Маша всё равно туда вернётся». Я даже вспомнил, как она держала Настину руку, когда та кололась в левое предплечье — помогала, потому что сама Настя левой не попадала в вену.

И желание спасти сменилось желанием отпустить.

— А ты пока свободен, — Пётр презрительно посмотрел на меня. — Кстати, Асю выписали в терапевтическое отделение.

— Ты спрашиваешь?

— Я говорю. Это информация из первых уст, не благодари.

— А что со спидозником с «Ястреба»?

— Агашкин теперь никто. Его выпнут на улицу и с работы, и из семьи совсем скоро.

Он засунул руку во внутренний карман пиджака:

— Чуть не забыл.

Он протянул Настин паспорт и добавил:

— Не удивляйся парочке кредитов на неё. Это нормально.

Гнев пришёл ледяной волной, которая схлынула так же быстро, как и поднялась. Потому что следом пришло бессилие. Любой крик или выпад сейчас стал бы только лишним доказательством моей беспомощности.

Пётр резко сменил тон с деловито-холодного и с ехидной улыбкой толкнул меня локтем:

— Интересно получается, да, Александр? Феминизм дал женщинам возможность работать кем угодно, но они всё равно идут в проституцию.

Я лишь пожал плечами, угрюмо угукнул и направился к машине.

***

Дома я звонил Насте несколько раз, и в цатый трубку взяла раздражённая медсестра:

— Всё хорошо у неё будет! Ей нужно восстановиться, и через несколько дней выпишем. Не мешайте другим пациентам отдыхать, телефон у неё изъят. Не положено ей!

Страх удерживал и привязывал любовь. Страх, что появлялись мысли о жизни без родного человека, сковывал чувства сильнее радости, и дни потянулись тягучей резиной.

На работе я считал часы, а на улице, в магазинах, ловил подозрительные взгляды прохожих и ждал любую подлянку от «Провокатора».

Вдруг им не понравилась Маша или она выкинула что-нибудь эдакое — и теперь ответственный я? Понятия не имею, что у них в голове, но я должен быть готов… Но как? К чему? Что я могу вообще противопоставить?

Каждое утро я просыпался в страхе перед бесконечной протяжённостью грядущего дня. Всё в округе загустело. Между мной и тем, что полагалось чувствовать живому человеку, зияла брешь.

«Я есть я. Моё тело…» — дальше слова не шли и я запинался. Я слышал как кристаллы в пакетиках издеваясь хихикали надо мной. Я не помнил, на чём всегда сбивался, а теперь сбился на втором предложении своей мантры.

Я сжал пакет в руке будто душа наркотик. Надо выбросить, избавиться от этой дряни. Зачем она мне, если я и так сильнее ее? Нет, сейчас не время их выкидывать… Сейчас я контролирую наркотик, а не он меня. Боюсь, что если выпущу наружу, то придется его искать днем и ночью. А дома он в моих ежовых рукавицах.

Только меня начало раздражать как наркотик находится рядом, когда я ем. Будто смотрит за мной и издевается. Да и Настя может ненароком найти.

Я торопливо вытащил меф из тайника, подбежал к шкафу в зале и достал из импровизированной аптечки, набитой панкреатином, аспирином, бинтами и прочими «домашними» лекарствами, пачку пенталгина. Она была практически пустая – лишь одна таблетка в блистере. Вытащил содержимое вместе с инструкцией и затолкал пакетик с веществом в коробку, а саму коробку глубже в ящик так,будто мог запереть и свою собственную память.

Через пару дней я поехал в больницу, но в отделение меня не пустили, ссылаясь на карантин из-за коронавируса. Я передал Настин паспорт и СНИЛС врачу.

— Дайте ей, пожалуйста, телефон, на один звонок мне. Хочу узнать, как она.

Я всунул пятитысячную купюру в карман медицинского халата женщины лет сорока, и она довольно улыбнулась.

— У неё третий эпизод за два года. Вы понимаете, что это вопрос времени?

Я машинально кивнул.

Врач вздохнула и посмотрела в карман.

— Скоро она позвонит.

Я не знаю, какая Наська выйдет. Не удивлюсь, если в один день её выпишут — и она просто исчезнет ничего мне не сообщив.

— Да-да, Саш, — послышался уставший сонный голос сестры позже вечером. — Всё хорошо у меня… Да-да, кормят. Нет, нормально относятся… Конечно, могу ходить, о чём ты?.. Извини, извини. Я такая дура. Я конченая… Я обещаю, Саш. Честно!

Я не знаю, на что рассчитываю. Но без меня Настя не выкарабкается. Мне дико повезло переломаться в одиночку.

Ножом, вырезавшим меня из плена тьмы, была весна.

Когда вернулись синицы. Я даже не знал, что это синицы — просто детский рефлекс: весна, скоро каникулы. Где-то в этот момент прилетают синицы и начинают приветствовать жаркое солнце своим не менее ярким пением. Их крики были похожи на отчаянную попытку расколоть небо, вернуть ему хоть немного той синевы, которую я помнил по картинкам из детства.

На пару секунд я словно чувствовал запах того времени, школьных коридоров с помытым полом или цветущей сирени во дворе. Именно на эти моменты я отвлекался весной, пытаясь погрузиться в то ощущение детства. Когда тебе было хорошо просто потому, что весна. Потому что тепло, потому что солнце светит. Не нужен был допинг, чтобы прочувствовать момент.

Организм сам решал — ещё не сейчас. Сначала досмотрим закат. Послушаем эту птицу. Вспомним пацана из соседнего двора. Потом найду его во «ВКонтакте», посмотрю, чем занимается. Цепочка за цепочкой — отпускало.

Повезло переломаться весной и летом. Но я знал, что птицы улетят. Что лето кончится. Что перемалывать своё детство нельзя бесконечно.

В один июльский день я выглянул в окно. Все цвета, кроме серого, исчезли. Двор тот же, скамейка та же, тополь тот же.

Всё серое.

И тогда мне пришлось искать что-то другое, что-то, что сможет так же ненадолго обмануть мою память, заставить её поверить, что всё ещё можно исправить и получать удовольствие от жизни…

Утопая в болоте своих мыслей, я и не заметил, как задержался дольше положенного — можно было заканчивать смену в ПВЗ полчаса назад. Уже полдесятого вечера.

Я поспешно собрал вещи, выключил компьютер и свет. Забрякал ключами, и на выходе в свежую вечернюю прохладу меня обдало сырым ветром, несущим запах прелой листвы и приближающегося дождя.

У входа стоял чёрный «лексус». Заметил его сразу — владельцы таких джипов не живут в пятиэтажных хрущёвках, и такая машина в этих дворах выглядела словно надгробный памятник посреди мусорной свалки.

В сумерках я не увидел движения прямо у себя под носом. Опершись на перила, стоял мужчина лет за сорок в дорогом пальто. Пальто, правда, мятое, волосы спутаны, в руке — бутылка. Он отпил, тут же вытер рот рукавом и посмотрел на меня блестящими пьяными глазами.

— Пошли-ка обратно. – рявкнул он.

— Пошёл-ка ты, мужик. Ты бухой.

Я хлопнул дверью и начал возиться с ключами, но алкаш толкнул меня в закрытую дверь, и я ударился головой.

Я развернулся, хотел вытолкнуть его с крыльца и дать гравитации сделать своё дело, но в его руке увидел чёрную сталь, направленную дулом мне в живот.

— Николай Агашкин? — спросил я осевшим голосом и хотел поднять руки, но боялся сделать лишнее движение.

Он кивнул и сделал глоток из бутылки водки.

— Пойдём к тебе. Открывай.

Он затолкнул меня внутрь тёмного ПВЗ.

От Николая пахло потом, дешёвым алкоголем и ещё чем-то кислым, тошнотворным. В правой руке он держал пистолет. Не целился, просто сжимал, как зажжённую сигарету.

Мы встали в четырёх-пяти шагах друг от друга.

— Я искал её, — сказал он спокойно. — Думал, выстрелю в ногу. Или в живот. Чтобы помучилась. Последние деньги оставил, чтобы найти её. А оказывается, она у брата живёт. Да? Базитов же, а? — и с каждым словом его голос становился громче и отдавал пьяной хрипотцой.

Я кивнул, не отрывая взгляда от пистолета.

— Шлюха твоя сестра. Я из-за неё всё потерял. Всё!

— Она не знала…

— Чего-о-о? — протянул он. — Чего она не знала?

— Про ВИЧ. Но сейчас при нужной терапии можно жить.

— Можно жить, жить… — Он покивал и помахал пистолетом. — Ты же такой же породы, да?

Он резко вытянулся, и рука с пистолетом натянулась канатом в мою сторону.

— Нет! Я здесь работаю. Я не связан с салоном и ничего не знал! Я её вытащил оттуда.

— Вытащил, ага… а она в реанимации с передоза? Думаешь, я не знаю? — Он снова отпил и отшатнулся, не убирая пистолета. — Два торчка! Сдохнет она — и ты тоже.

На «ты» у него вылетела слюна.

— Ася, Ася… Я ведь… влюбился как мальчишка, дурак. Как школьник, представляешь, — его брови взлетели вверх, и я наконец увидел белки его глаз под тяжёлыми веками. — Пошёл в какую-то грязную дрочильню — и тут она. Настоящая, без фальшивых эмоций и улыбок, не как всякие эскортницы…

Он посмотрел на меня с омерзением.

— Я трахал таких, которые в день зарабатывают больше, чем ты в месяц! – заревел он пьяным голосом.

— Хорошо, хорошо. Но Ася уже не работает там. Я пытаюсь ей помочь.

— Ей уже ничем не помочь, Базитов. Мне тоже… Я всё потерял из-за вас! С работы выпнули, жена подала на развод и хочет отсудить у меня львиную долю нажитого!

— Ты сам туда полез, Николай. Сам! Ни я, ни Насть… Ася, тут ни при чем.

Он заулыбался, обнажая клыки и мотая головой ни то соглашаясь, ни то гневно отрицая услышанное.

— Какая разница? — он горько усмехнулся. — Вы все одинаковые. И она, и вы, и те, кто там работает. Просто… вы ещё почти живы. А я уже нет.

Он засунул ствол в рот морщась, будто это ложка с невкусным лекарством. Я хотел крикнуть, отнять, но сдержался в ожидании следующего шага. Только успел увидеть, как его указательный палец судорожно выполнил последний приказ его истлевшего разума - сжались на рукоятке и дернули спусковой крючок.

Глухой и короткий выстрел пистолетакак удар тяжёлым мокрой тряпкой об пол.

Голова Николая дёрнулась назад, затылок брызнул алым веером. Веер раскрылся в воздухе на долю секунды и осыпался. Крупные капли пошли вниз, мелкие ушли вверх. На белой плите потолка проступили тёмные точки, каждая с короткими неровными лучами, расходившимися от центра, как от удара по луже. Истерзанная клетка его сознания разлетелась по стене темно розовыми кусочками вперемешку с осколками костей. Николай рухнул на колени, потом на бок, и из разорванного рта, из дыры вместо затылка, на асфальт потекла тёмная, густая жижа и лениво потянулись струйки черного порохового дыма. В темноте его кровь казалось черной как мазут.

Пальцы его разжались. Пистолет звякнул о линолеум. Тело ещё несколько секунд подёргивалось, ноги били по полу, потом замерли.

Я наконец вернул контроль над своим телом, выбежал на улицу и дрожащими руками набрал полицию.

***

Владелец ПВЗ дал мне отгул, пока криминалисты, полиция и уборщики делают свою работу. Он пообещал включать камеры даже тогда, когда пункт не работает. Хотя именно их отсутствие меня и спасло — нет записей, и историю пишут выжившие:

Пришёл пьяный с пистолетом, говорил что-то невнятное и застрелился.

Я повторил раз шесть или семь разным сотрудникам с разными погонами, и под утро меня отпустили домой.

Каждый раз, когда я погружался в сон, я видел перед собой голую, елозящую Настю на окровавленном трупе Николая. Я стоял в углу и не мог отвести взгляд, не мог закричать, не мог проснуться. Я видел, как её кожа блестит в тусклом, мертвенном свете, как её пальцы скользят по его залитой кровью маской.

Каждый раз, вздрагивая, я просыпался. Громко и тяжело дышал, и пытался уснуть снова.

Тщетно.

Телефон зажужжал на тумбочке, и его вибрация отозвалась в позвоночнике острой, режущей болью. Я схватил трубку, даже не глядя на экран. Пальцы скользили по пластику, я едва удержал.

— Да?

Голос чужой, глухой. Не сразу узнал голос врача:

— Здравствуйте. Базитову выписываем сегодня.

К полудню парковка перед больницей превратилась в чёрное мокрое поле с редкими машинами, и каждая стояла в своей собственной луже, отражая в ней пустое сентябрьское небо. Дворники замерли на стекле двумя серыми полосами. Я смотрел через мокрое стекло на главный вход. Он расплывался, дрожал, собирался обратно, расплывался снова.

Я смотрел на входные двери и ждал Наську.

После притона я часто стал ловить химозно-укропный запах в городе. То на улице, то в магазине. То у себя в машине. Словно у меня под носом оказался аромадиффузор с моими любимыми нотами саморазрушения. Возможно, мерещится, но сам факт, в этот момент аж передёргивает.

Я даже понюхал чехол от телефона, с которого когда-то нюхал дороги, запах будто остался на нём, в этот момент меня вообще скрючило. Зачем я это делаю, если мне так противно?

Двери распахнулись, и она вышла. В своей старой чёрной ветровке, застёгнутой на все пуговицы, в джинсах, которые когда-то сидели по фигуре, а теперь болтались мешком. Волосы собраны в небрежный хвост, видны редкие пряди, выбившиеся на ветру. Она огляделась, щурясь от дневного света, нашла глазами мою машину и пошла к ней. Без спешки, но и без той угловатой, звериной неуверенности, с которой она раньше передвигалась по квартире. Шаг ровный, твёрдый.

Открыла дверь, села на пассажирское. Пахло от неё больницей, дешёвым шампунем и свежей ветровкой, которую она, видимо, надела прямо на больничную футболку.

— Привет, — сказала она, пристёгиваясь.

Я кивнул.

Я завёл машину. Мы тронулись. Она смотрела в окно, на мокрые улицы, на редких прохожих, на серое небо, и молчала. Левый дворник цеплялся за стекло на каждом проходе и издавал короткий, резиновый писк. Правый шёл ровно. Я давно собирался поменять, всё не доходили руки. Радио бубнило что-то невнятное на низкой громкости, голос ведущего пробивался обрывками: «...завтра по области ожидается...». Под капотом постукивало.

Наконец Настя прервала тягучую тишину хриплым голосом:

— Сколько ты чист в общем?

— Почти восемь месяцев, — сказал я, не отводя глаз от дороги.

— Я смогу так же?

— Если захочешь, то сможешь, — сказал я неуверенно. — Я очень хотел бросить, и вроде получилось.

— Я тоже хочу. Вот сейчас я хочу, но одна не вывезу точно.

Я промолчал, не зная, что ответить и как поддержать.

— Как часто ты хочешь употребить? — спросила Настя с такой усталостью, где лишь огрубение души, какой-то, пусть слабенький, но панцирь на ней не давал отчаяться и исчезнуть в забвении из своих слез

— Всегда. Каждый день.

— Когда это чувство пройдёт?

— Мне кажется, что никогда. Просто не надейся, что это пройдёт. Поверь, так легче, чем ждать облегчения. Просто учись жить с этим прямо сейчас. Если не получится со мной, то попробуй рехаб. Я дам денег.

— Я чуть не сдохла в прошлый раз, да? - большие глаза Наськи виновато замигали.

— Да. На самом деле я думал, ты умерла в реанимации.

— Восстановлюсь в универе, устроюсь на работу. Может, смогу совмещать, а? И потом может бизнес придумаю какой-нибудь. Слушай, а через твой ПВЗ может мне тоже магазинчик на ВБ открыть?

— Это не мой ПВЗ, Насть, — усмехнулся я. — Ты далеко думаешь. Ты сейчас в другой категории людей.

— Какой?

— Ты мыслишь как человек, который строит будущее. Ты же в группе тех, кто всегда будет исправлять своё прошлое.

Она глубоко, прям по-старчески, выдохнула. Помолчала и затем спросила:

— Плохо выглядишь.

— Я плохо спал. Тяжёлая ночка.

— Почему?

— Да мысли всякие… Забей, — я отмахнулся. — Бывает.

— Ты злишься на меня?

— Конечно, Насть! — мой голос прорезался и наконец заполнил весь салон своим гневом. — Почему? Просто какого хрена? Я же…

— Я обещаю, — она перебила, положив руку мне на плечо. — С этого момента точно. Но одна я не смогу.

— Одна ты точно не вывезешь, Насть.

Когда я въехал в эту квартиру, то первым делом попросил хозяина убрать все зеркала. Ибо видеть результат собственного личностного разложения для меня являлось самоубийством.

Но Насте, как и любой девушке, важно оценить себя с утра и перед выходом в свет, поэтому недавно я купил небольшое карманное зеркальце в ванную.

На удивление она его заметила и на еще большее удивление – поблагодарила.

Но это вызвало у меня раздражение, нежели удовлетворение.

Вернул ей телефон, предварительно сменив симку, а старую уничтожил. Дал ей довольной в руки со словами «теперь это твоя ответственность».

Моя холодность её не спугнула и меня это задело.

— Пей две капсулы в день каждой. Утром и вечером.

Я протянул три капсулы с белым порошком внутри. Она сидела за столом, уткнувшись в телефон, пальцы бездумно листали ленту. Экран белесоватым светом подсвечивал её лицо — спокойное, без привычной гримасы злобы или усталости. Палец иногда зависал, она вглядывалась в какую-то картинку, потом смахивала дальше.

На кухне шипела сковорода, я помешивал овощи, следил, чтобы не подгорели. Пахло жареным луком и ещё чем-то домашним, почти забытым.

— Что это? — спросила она, не поднимая глаз.

— Триптофан, тирозин и фенилаланин.

— Что они делают?

Она взяла, повертела в пальцах одну капсулу, разглядывая на свет. Потом сунула в рот, запила водой из стакана, который я заранее поставил рядом.

— Восстанавливают твою эндокринку и нервную систему, и всякое такое. Короче, почитай в интернете. Я уже забыл, что там что делает, но должно помочь.

— Помогает?

— Наверное. Может, без них хуже было бы.

— Что ещё посоветуешь?

— Зарядку, гимнастику по утрам, — лениво отмахнулся я.

— Может, ещё в анонимные наркоманы записаться? — спросила она, не дослушав мой предыдущий ответ.

— Может, и да. Пробуй.

Я почувствовал её долгий взгляд на моей спине, но не отворачивался от плиты. Внутри поднималась муть. Не злость даже, а оскомина. Какая-то липкая, тошнотворная пустота, которая вдруг начинала жечь, стоило только услышать её дыхание за спиной. Сидит тут, в моей кухне, в моей чистой футболке, с моей ложкой в руке — и ничего не чувствует.

Настя же, рано или поздно, будет скулить, что виноват я, виновата мать, кто угодно, но не она сама в своей зависимости. Что ж, теперь мучайся, сучка, если не свалишься в яму поглубже.

Почему-то раздражало её присутствие, её дыхание, её ход мыслей.

— Слушай, — я вытащил её голову из экрана телефона, — у тебя был какой-то клиент в массажке. Какая-то шишка с «Ястреб-Финанс»?

— Ну был такой. То ли топ-менеджер, то ли начальник. С «Ястреба», да. Хвалился постоянно «лексусом» новым. А чего?

— Когда я «увольнял» тебя с «Провокатора», то разговаривал с Петром, — я посмотрел на её реакцию. — Знаешь такого там?

— Ага, типа за главного, когда Никиты Семёныча нет.

— Так вот, он сказал, что ты заразила того менеджера ВИЧом. Ты в курсе вообще про ВИЧ?

Она помялась будто сидит на неудобном стуле.

— Да, когда из реанимации выписали, врач сказала об этом. Я не знала, Саш, — проскулила она, словно извиняясь.

— Когда успела заразиться?

— Мы одним шприцем с Машей кололись пару раз.

Я выругался.

— То есть у Маши тоже Вич?

— Наверное. А что?

Я схватился за голову и вздохнул.

— Вы там в массажке не предохраняетесь, что ли?

— Некоторые платят больше, если без резинки. Но так нельзя. Даже больше нельзя, чем нюхать меф, если понимаешь…

Я посмотрел на нее, но взор устремился куда-то сквозь нее, погружая меня в топь своих помраченных мыслей, где я шел по тропе сожаления о том, что вообще снова связался с ней.

— Эй, Саш, ты чего? — она подошла и слегка потормошила меня.

Я промолчал.

— Да я буду лечиться, ты чего. Мне уже позвонили из СПИД центра. На неделе поеду туда.

Я не стал говорить ей ничего. Только растянул рот в искусственной улыбке и обнял, ведь в её взгляде была такая уверенность, от которой мне хотелось жить.

— Так, а что с этим менеджером? Он же просто лошок какой-то. Разве проблемы с ним?

— Нет никаких проблем. Забей.

***

На моё удивление Настя взялась за готовку и уборку. И делала это с неким удовольствием, что меня начало раздражать. За этот почти год я не привык к бытовому аду и не смог получать удовольствие от банальной… жизни обычного человека?

И вот в кого мы превращаемся. В серых роботов, где каждый точит, скребет слабым инструментарием мозга твердую, как гранитный камень, бытовуху. Если бы в детстве мне сказали, что взрослая жизнь состоит из вопроса «с чем и как сегодня приготовить курицу на ужин», то я бы постарался передознуться еще в школе.

И какого-то хрена Насте за неделю удается (или делает вид, что удается) радоваться этой бытовухе больше, чем мне за несколько месяцев трезвости!

Но я то знал, что она лихорадочно за всё хватается то за одно, то за другое, то за пятое, то за десятое. Вся эта бурная деятельность нужна для того, чтобы не оставаться наедине с собой, потому что она боится, очень боится…

Хотелось взять ее за плечи и тормошить и тормошить что есть мочи пока лживая маска не спадет с лица и не обнажит беспомощную больную сестру, что я знал последние годы. Раздражает, что она начинает жить так, будто только от нее зависит её жизнь.

Через пару дней позвонил владелец ПВЗ. Я вышел на смену, и Настя пошла со мной. Нет, брать я её не хотел, она напросилась сама, пытаясь приучить себя к труду.

Так длились несколько дней Она ходила со мной каждую смену, помогала проявляла инициативу, и она очень ждала смену перед выходными, чтобы прочувствовать свою первую «пятницу».

Я взял пакет куриных объедков, и мы с Настей вышли на улицу. Она уверенно потопала в сторону ПВЗ.

- Насть, жди минуту

Она обернулась, мотнула головой — что?

Я вывалил содержимое под крыльцом подъезда и заглянул в отверстие ведущее в подвал.Взгляд на секунду зацепился за то, что лежало прямо у ступенек — несколько серых, с рыжиной, перьев воробья. Они валялись вперемешку с грязью и окурками, слипшиеся от влаги, одно было надломлено пополам, и тонкий стержень торчал, как обломанная спичка.

- Кыс-кыс-кыс! Иди сюда! – позвал я в черную дыру подвала.

В темноте блеснули большие кошачьи глазки, а затем вылез взрослая рыжая длинношерстная кошка. Даже несмотря на пыль и грязь в шерсти, её рыжий цвет как хамелеон сливался с золотистыми опавшими листьями. Кошка оглядел меня словно узнала… А может и действительно узнала. Я отошел на пару шагов назад, стараясь не спугнуть и она деловито подошла к объедкам и принялась сначала лизать, а затем грызть кости.

— Боже мой, ты ведь всегда таким был, да, Саш? – ухмыляясь воскликнула Наська

— Каким?

— Вечно всем помогаешь надо того или нет

— А что такого. Мне его жалко. Тебе нет?

— Я собак люблю. Да и, честно говоря, себя жалко больше… Я, кстати, до сих пор помню, как ты одному пердуну три последние ампулы трамала за копейки продал, год назад. Мы тогда на пушкинской у аптеки той жили, помнишь?

— Не за копейки – перебил я – а за три или четыре тыщи. Это, во-первых. А во-вторых – прекращай трещать только о наркотиках.

— Чего? – изумилась Настя - Я в последнее время вообще...

— Каждый второй разговор у нас — про дозу, передоз, какого-то старика с трамалом. Не считал. Просто ощущение, что ты ничего другого не помнишь.

— Я и не помню, Саш, — сказала она через минуту. — Это правда. До реанимации — провалы. Я даже сейчас не уверена, что помню тебя правильно. Может, ты совсем другой стал. А я этого не вижу.

— Какой я был раньше?

— Наглый, дерзкий. Сейчас ты… тише, что ли.

— Потому что я трезвый и скучный – ухмыльнулся я.

— Да, но точно злее, чем до того, как меня в реанимацию забрали.

С утра пришла фура, и мы вдвоём разгружали её, перетаскивая тяжелые пакеты с одеждой, обувью, какими-то дурацкими игрушками. Настя сначала кряхтела, жаловалась, то руки отваливаются, но к обеду втянулась. Даже улыбнулась, когда я сказал, что она похожа на кассиршу в перерывах между сканированием штрихкодов.

— Я бы всё отдала, чтобы не пробовать тогда меф. Наверное, сейчас бы у меня уже была карьера, или хотя бы семья. – Сказала Настя, пожевывая бутерброд, пока нет клиентов

— Не, я бы всё отдал, чтобы не пробовать банку пива, — ответил я, задумавшись над её словами.

— А?

— Всё началось не с дорожки мефа, а с банки пива в восьмом классе, помнишь? Ты тогда была в седьмом. Тогда нас и понесло.

Настя на секунду замерла словно обрабатывая информацию, затем продолжила есть с еще большим напором.

Потом пришли покупатели. Бабка с коляской, заказавшая десять пачек памперсов, мужик, который полчаса выбирал себе наушники и в итоге не взял, девушка, вернувшая платье с пятном. Настя обслуживала их спокойно, без истерик, хотя в глазах иногда проскакивало то же отчаяние, что и в мои первые недели на этой работе. «хорошего дня», — говорила она ровным, казённым голосом, и я слышал в нём не вежливость, а усталую констатацию факта: мы все здесь временны, и единственное, что нас держит, — это необходимость платить за жизнь.

После смены я закрыл пункт, выключил свет. Настя стояла на улице, курила прислонившись к перилам, где несколько дней назад стоял Николай. Сигарета дрожала в пальцах, дым уходил в сырое вечернее небо.

— Устала? — спросил я.

— Голова трещит, — ответила она. — Но ничего. Зато не думаю о всяком.

Погода на улице портилась не по дням, а по часам. Низкое осеннее небо казалось тяжелым, свинцовым плитами, которые медленно опускались на крыши домов, выжимая из переулков остатки лета.

Я почувствовал кого-то ещё пролётом ниже. Я поднял голову: на площадке пятого этажа, облокотившись о перила, стоял молодой парень. Наверное, мой ровесник. Короткая стрижка, тёмная помятая ветровка, в руке — телефон, который он не держал у уха, а просто сжимал, будто собирался швырнуть.

— Александр Базитов? — спросил он, когда мы подошли к своей двери.

Голос тихий, вежливый. От него так и веяло неуверенностью.

— Кто вы? — я заслонил Настю плечом.

— Журналист с портала север-инфо. — Он неуверенным движением достал из внутреннего кармана мятое удостоверение, помахал им и сунул обратно. — Егор. По поводу Николая Агашкина.

Настя замерла. Я почувствовал, как её пальцы вцепились мне в локоть, и в кармане её куртки тихо звякнули ключи.

— Я уже всё сказал полиции, — отрезал я.

— Знаете, это вы звонили в полицию после того, как он застрелился в вашем ПВЗ.

— Это не мой ПВЗ.

— Саша, — шепнула Настя и злобно дёрнула меня за ветровку, — какого хрена?

Егор сделал паузу, будто давая мне время осознать. — Вы были последним, кто с ним говорил.

— Я был случайным свидетелем. Он пришёл ко мне, когда я закрывал пункт. Сказал пару пьяных фраз и выстрелил себе в голову. Я не успел ничего сделать.

— Какие фразы?

— Не помню.

— А она? — журналист перевёл взгляд на Настю. — Она тоже была там?

— Нет, — я шагнул вперёд, оттесняя сестру за спину. — Она здесь ни при чём. И у вас нет никаких оснований её допрашивать.

— У меня нет оснований допрашивать, — согласился он. — Я просто пытаюсь понять, почему топ-менеджер банка, с идеальной репутацией, за несколько дней до смерти узнаёт, что его жена подаёт на развод, его с позором увольняют и потом он находит ваш ПВЗ, ждёт вас и стреляется у вас на глазах. У вас есть догадки?

— Нету и я не хочу даже это вспоминать, — сказал я. — Нам не о чем говорить, вали отсюда, утырок никчемный!

Журналиста дернуло будто его ударило током, и он медленно ретировался вниз по лестнице.

Я взял Настю за руку и зашел в квартиру.

— Если вспомните что-нибудь, — заикающееся крикнул он вслед, — я оставлю визитку у вас под дверью. И ещё: полиция, может, и закрыла дело, но у меня есть время копать дальше.

Я не ответил. Захлопнул дверь, запер замок. Настя стояла в прихожей, не снимая обуви, и смотрела на меня расширенными глазами.

— Объяснишь, может? — спросила она, и голос её дрогнул.

Я молчал. Смотрел на её пальцы, которые теребили край куртки. На её горло, которое ходило ходуном, когда она сглатывала. На её глаза — в них не было больше той пустоты, которая была там перед реанимацией. Теперь в них теплилось что-то похожее на страх. И доверие, которое я мог разбить, одним словом.

***

— Почему ты мне сразу не сказал? Это же просто жесть... — простонала Настя, держась за лоб, переваривая весь тот ужас, который произошёл за день до её выписки.

— Сначала думал, что не время, потом уже… Просто не хотел.

Мы сидели на кухне и каждое предложение ей давалась с трудом.

Она вздохнула и посмотрела на меня красными от напряжения белками глаз.

— Это из-за меня?

Я выдержал паузу. Внутри на секунду шевельнулось что-то тёплое — почти надежда. Она спрашивает. Она хочет знать. Может, наконец-то до неё дошло, что её поступки имеют последствия? Может, сейчас она заплачет, скажет, что виновата, что ее действия провели к смерти человека. что она сама тащит себя в могилу. наконец изменится.

— Да, — сказал я. — Из-за тебя. Он пришёл мстить тебе, но нашел меня. И… застрелился.

Она смотрела на меня расширенными глазами. Потом медленно выдохнула. Губы её дрогнули, но она выдохнула и сказала:

— Слава богу, он в себя стрельнул, а не в тебя. Слава богу, Саш.

Она положила ладонь мне на плечо и вроде хотела обнять меня, но я отмахнул её руку.

— Ты… — начал я, но она уже продолжала, не замечая моего тона:

— А то ты бы тоже умер. Я бы осталась совсем одна. - она задумалась - слушай, а как вообще ты договорился с Петром? почему он до сих пор не позвонил мне?

— Знаешь, — сказал я, голос зазвенел сталью, — а ведь я тебе не всё рассказал.

Она насторожилась.

— Пока ты лежала в реанимации, ко мне пришёл Пётр из «Провокатора». Сказал, что ты им должна. Что нужна замена. Иначе — у нас большие проблемы. Денег не хотели.

— Я знаю эти правила - перебила она

— Я долго думал, кого предложить, чтобы они от тебя отстали. Они угрожали. Я так понял убить человека для них не проблема.

— И кого? — спросила она, и в глазах мелькнул страх. - кого ты им привел?

— Машу, — ответил я и сделал паузу, глядя, как её лицо бледнеет. — И знаешь, что она сказала, когда я предложил? «Тут я и так уже шалава, а там хоть небесплатно». Понимаешь? Она согласилась.

Настя молчала. Губы её дрожали, глаза наполнились слезами. Но я уже не верил этим слезам.

— Я ей говорила. Когда мы только сняли вместе хату. Когда у неё с заказами совсем швах был. Я говорила, не ходи в массажку, никогда, я там была, оттуда не вылезешь, что бы они тебе ни обещали. Я умоляла ее не соваться туда!

—Что бы ты сделала на моем месте? Я знал в каком положении находилась, и как она падка на легкие деньги.

— Ты, — сказала она вдруг, и в голосе зазвенело ледяное спокойствие. — Ты привёл её туда. Вы же с ней встречались, и тебе нормально так поступать? Я могла бы прийти в себя и отработать трезвой.

— Чушь. - Я отмахнулся - ты больше туда не ногой! Я ради тебя буквально под смертью ходил два раза. И я рассказал сейчас правду. Я силком Машку никуда не тащил. Я не держал её за руку, не угрожал, не шантажировал. Я просто дал ей выбор. Такой же, как когда-то дал тебе, когда пришёл забирать. Ты могла остаться. Она могла отказаться. Но вы обе выбрали то, что выбрали. Не я. - я посмотрел на нее и сделал паузу- кто тебе важнее Я или маша? забудь ее Насть - я сделал паузу- если бы не я, ты бы уже в могиле была или дружки Олега пускали по кругу за затяжку альфой.

Её брови сошлись, и она вцепилась в меня глазами так, что я отвернулся

—Если бы не ты, то я бы в реанимацию не попала. И Маша бы…

—Напомнить из-за чего ты попала в больницу? Моя вина?

Я замолк. Во рту тонко и сладко закололо, язык непроизвольно пробежал по зубам, как по клавишам пианино, и следующая фраза прозвучала симфонией тщеславия:

—Ты будто в принципе безнадежна, Насть. Это вопрос времени, когда ты снова попадешь в дрочильню или сторчишься.

Уголки ее губ заметно опустились, ее бессильная злоба иссякла, и Настя смотрела в стол.

— Ты в меня не веришь. – еле слышно сказала она - И никогда не верил. Зачем тогда решил мне помогать?

—Потому что у тебя есть только я, а они все - просто наркоманы... – выдавил я мягко почти шепотом - Ведь так? У тебя есть я, а у меня – ты. Зачем нам кто-то? Маша, Олег и прочие – не друзья вовсе.

Она неуверенно кивнула, не открывая глаз, прижала пальцы к виску:

— Голова болит, — бросила она, не глядя на меня. — Таблетки где?

— В аптечке, — буркнул я и отвернулся в окно. — В зале, в выдвижной.

Она вышла, хлопнула дверью зале, потом, видимо, заглянула в аптечку. Я слышал, как она шуршит упаковками перебирая давно полупросроченные лекарства

Я задумался, а были ли у меня вообще друзья с начала употребления. Нет, не было и не было после того, как я стал трезвым. Может это возраст или огрубение кокона с душой?

Вроде бы пылинки человечки один за другим прилипают к этому кокону, но внутрь попасть – нужно заслужить, сделать что-то экстраординарное. Большинство же облепляет душу гроздьями, давясь и задыхаясь.

Тишина затянулась и в моей голове наконец щелкнуло...

Я обернулся.

— Насть? — судорожно позвал я и торопливо пошел искать сестру.

В квартире стояла тишина

Из зала донёсся глухой, сдавленный звук. Не то всхлип, не то стон.

Я шагнул туда.

Она сидела на полу, согнувшись, сжав голову руками. На полу лежал разорванный зип-пакет. Белые кристаллы просыпались, поблёскивали в тусклом свете торшера. Мои пальцы похолодели.

— Где ты это взяла? — спросил я, хотя знал ответ.

— В твоём шкафу, — прошептала она, не поднимая головы. — В твоей коробке из-под пенталгина. я сначала не поверила. вскрыла посмотреть... Я-то думала, ты чистый…

— Ты не понимаешь, — я поднял руки и начал медленно к ней подходить, — это что-то типа аффирмаций. Я тебе объясню, просто тебе ещё рано, — мягко говорил сестре, завороженной лишь одним видом мефа на полу.

Она подняла лицо. Глаза её были сухими, зрачки расширены, ноздри раздувались и кусочки кристаллов прилипли к ее носогубной складке.

— Твою мать! ты уже вынюхала что-то?

— Ты сюда спрятал. - шмыгнула она и потерла нос - Для себя. А меня лечить собрался. — Она страшно усмехнулась. — Спаситель хренов.

Я стоял, смотрел на рассыпанный пакет, на её лицо, и чувствовал, как внутри всё закипает.

— Я готов это прямо сейчас выкинуть. Давай вместе, Насть, — аккуратно протянул я, взвешивая каждое слово.

Я медленно потянулся забрать пакет, будто вынимал занозу, которая уже успела загноиться, но сестра вцепилась мне в запястье, царапая кожу ногтями, и прошипела: “Это моё! Уйди!» — и оттолкнула меня так сильно, что я рухнул на пол.

— Что ты творишь, дура! Что-о? — я заорал на неё что есть мощи.

— Пока я там в больнице подыхала ты тут с Машей...

— Я знал, что ты не поймешь зачем это тут! ты меня даже не слышишь!

Она посмотрела на меня каким-то животным взглядом, облизнулась, и я видел, как её футболка колышется из-за биения сердца.

Я махнул. Вышел в прихожую и вытащил банковскую карту и бросил ей на пол.

— Валяй. Если ты хочешь смыть результат моих трудов и всего того, чего ты добилась, в унитаз — пожалуйста, — я расставил руки и указал на рассыпанные кристаллы.

Меф был в моём шкафу. Не в сейфе, не за дальней полкой — в коробке из-под пенталгина, на уровне глаз. Каждое утро я открывал его и держал в руках. И каждое утро говорил себе: вижу и не открываю, значит, сильный. Иконостас восьми месяцев чистоты помещался в картонную упаковку за тридцать рублей.

Если я сейчас выбью у неё пакет, тогда придётся признать, что коробка всё это время была не доказательством силы, а тихой заначкой на случай. Случай просто не наступал.

— Ты пиздабол, — прошипела она, — всегда им был. Всегда.

Она хватает банковскую карту и начинает усердно и методично давить ей кристаллы, чтобы получить как можно более мягкий для последующего вдыхания через ноздри субстрат. Торопливо чертит дорожки.

Я замер в ожидании её самостоятельного решения, но не удержался:

— Подумай, Настя, — процедил я сквозь зубы, — подумай ещё раз. Ты же держалась!

Она бросает на меня презрительный взгляд:

— Я же… Дура безнадежная. Сам говорил. Чего мне тянуть?

Она припала лицом к полу и втянула дорожку за дорожкой — как вампир, что вкусил каплю крови после пробуждения и пробудившая в нём кровавую жажду.

Меня парализовало. Я хотел крикнуть, рвануть её за волосы, отшвырнуть этот чёртов пакет. Но ноги не слушались. Я стоял и смотрел, как она превращается в то, от чего я хотел её спасти. Снова.

— Какая же ты дура. Ты просто больная дура! — крикнул я ей, одурманенной начерченными кристаллами.

Развернулся и вышел в коридор.

— Какая же ты тупая овца! — рявкнул я через плечо так, что вылетела слюна. — Ты вообще бы не поняла, зачем это и что я делаю. Это была часть выздоровления. Блять, я просто не могу с тобой так больше. Ты поедешь в рехаб, завтра же. Можешь собирать вещи и валить отсюда!..

— Блин, Саш, — выдохнула Настя из зала, — у меня сердце сейчас вылетит из груди. Аж больно, Саш.

Я услышал глухой грохот за спиной будто рассыпали картошку в погреб.

Настя лежала посреди комнаты на деревянном полу. Кожа на её лице и шее стала красной, кирпичного оттенка, какого я не видел у живого человека. Футболка прилипла к телу мокрым пластырем. По вискам и ключицам бежал пот ручьями, собирался в лужицу на полу под её плечом. От неё шло сухое тепло, как от батареи.

Лицо было покрыто мелкими капельками пота. Зрачки расширились до края радужки, проглотили всю карюю кайму. Белки залило красным изнутри: лопнули мелкие сосуды от давления. Челюсть была сжата так, что на скулах вздулись желваки, и сквозь зубы шёл тонкий, прерывистый писк.

—Настя! — я свалился на колени перед ней и схватил телефон, судорожно начал набирать скорую. — Блять, блять! Да как же так.

Я схватил телефон, в спешке открыл клавиатуру, набрал сто-три. Палец завис над зелёной кнопкой. Я смотрел на эту кнопку секунду, две, пять. Я не нажал.

Опустил телефон на пол. Я выдержал паузу и посмотрел на Настю. Её тело пронзали редкие мелкие судороги, кончики пальцев дрожали. Дыхание было прерывистое и со свистом и прерывалось то на кашель, то на какие-то хлюпанья исходящие изнутри её глотки.

Я сбросил звонок и сунул телефон в карман.

На секунду показалось, что Настя смотрит на меня, но белки её глаз уже сложно было назвать белками. Нечто среднее между той кровавой жидкостью, которая остается после разделки фарша и яичным белком.

Её грудь резко вздымалась вверх и медленно опускалась.

Я аккуратно взял её ладонь и тихонько сжал в руке и стал говорить, надеясь, что ее разум поймает мои слова:

— Да... - начал я - Лучше ты останешься тут, с родным человеком, нежели тебя найдут изнасилованной и мёртвой в притоне, убьют на твоей треклятой работе или ты сдохнешь в реанимации и будешь неделями лежать в морге как никому не нужная наркоманка.

Тело обмякло. Лицо из кирпичного стало серым, потом белым. Глаза остались открыты. Кожа быстро остывала под моей рукой.

Тяжёлый свист дыхания утонул в тишине момента, глаза потеряли последнюю искру жизни и окунулись в пучину вечного ничего.

В тишине, которая наступила после её последнего вдоха, я услышал то, чего раньше не замечал. Холодильник на кухне работал ровно и тупо. Из соседской квартиры через стену доносился смех из телевизора — что-то записанное, не живое, повторяющееся через равные интервалы. Под окном кто-то закрывал багажник машины: глухой удар, потом писк сигнализации.

Мир продолжал вращаться и не замечал потери. Это было оскорбительнее всего.

Проверил пульс и её тело мне не ответило. Я кивнул и привстал. Вышел в коридор к лучам уходящего солнца

я поймал себя на том, что... не чувствую ничего. Только пустоту. Настолько глубокую, что даже мышцы лица не нашли сил для гримасы горечи потери.

Я взглянул на календарь, прикнопленный к стене. Второе октября.

Завтра у мамы день рождения.

Я нашёл свои документы, паспорт, немного наличных из кармана джинсов Насти — сколько там было, тысячи три? Сойдёт.

Я взглянул на Настю.

Там, где раньше жила надежда, теперь зияла дыра.

Меня хватило лишь на короткий, громкий старческий вздох.

Я очень устал...

Внутри из глубины серого болота, в которое я себя загнал пробуждалось давно забытое чувство, что я глушил годами. Чувство вины, потери, скорби? Вины за смерть насти или за всю мою жизнь?

Но я не хотел в это лезть или доставать наружу.

для меня это страшнее гнилой мозаики или пустоты внутри. страшнее жизни без наркотика или страшнее жизни без Насти... или даже жизни с ней...

Не желаю в это погружаться… опять. годами тормошить этот день и думать кто прав, а кто виноват, ведь виноват всегда выживший. с мертвого спроса нет.

Её бледное лицо перечеркнуло всё наше прошлое и будущее. Будто и не было её. Был и есть только я и моя жизнь. все остальное не было важно и не важно вовсе!

На улице с громким лязгом что-то рухнуло. Я с испуга дернулся будто просыпаясь от дремоты. Мусоровоз, скрежеща, начал сдавать назад и выезжать со двора.

Солнце игриво подсвечивало мелкие бледно-жёлтые кристаллики на старом линолеуме.

Я искал глазами крошки мефедрона и посчитал в уме их количество.

Взял Настину банковскую карту, собрал остатки кристалла с пола и сложил в дорожку. Нашёл сложенную сторублёвую купюру и, зажав левую ноздрю, вынюхал остатки с пола.

Я начинаю чувствовать, как слегка щиплет ноздри и как комки кристаллического попадают в горло вместе с пылью, а тело начинает дрожать. Пальцем проталкиваю остатки вещества внутрь, а потом несколько раз сильно шмыгаю.

Кристаллы обожгли носоглотку, горький вкус разлился по языку. Голова прояснилась настолько, насколько это вообще возможно стоя на коленях перед трупом родной сестры. Гнилые мысли на дне колодца моего благоразумия испарились и их место начинал заполнять голос более близкого и родного существа, чем моя душа:

—ты сильнее меня. Ты и лишь ты владеешь мной. Ты лучше себя прошлого!

За спиной что-то расправилось, такое лёгкое и родное, и я снова поверил, что долечу до счастья.

И я переношусь в место, где не существует тревог, сожалений и времён, в место, где я всемогущ и всё хорошо. Ощущение, будто я там был уже вчера, а не год назад.

Мне захотелось еще вещества, но в пакетике только остатки муки и мефедроновая пыль прилипла к стенкам полиэтилена внутри. Я аккуратно вывернул пакетик пылью наружу, засунул в рот и пожевал, ощущая кислую горечь. затем затолкал его под язык.

Я обулся и посмотрел на Настю. Закатное солнце целовало ее бледные щеки

Такие люди как моя сестра рождаются уже мертвыми при жизни и после их смерти ничего не меняется.

И наконец она не мучается. Она ведь счастлива? Или, по крайней мере, не страдает.

Ведь невозможно чувствовать боль и быть несчастным, если тебя не существует. ведь так?

— Увидимся ещё, Насть, — сказал я, и голос прозвучал буднично, как перед выходом на работу. — Завтра у мамы день рождения. Мне пора.

Я знал, что мама обнимет меня, и я буду пахнуть для неё лосьоном после бритья, а не тем, что у меня сейчас в крови

Я закрыл дверь на один оборот. Подумал и закрыл на второй.