Ёжик

Эй, Ежик, привет. Ты рассказывал мне однажды

про белую-белую лошадь в густом тумане.

Ты говорил, а я ел варенье, как каждый

раз, когда ты приходишь. И кажется, был одурманен

твоим бредом - ведь бред же! - какая-то белая лошадь...

И какие-то совы, и реки, и непроглядное поле...

И как будто бы ты потерялся и потерял свою ношу.

А потом ее чудом нашел. А я был недоволен.

Впрочем, слушал. А ты ведь всегда был романтиком, Ежик.

Твои сказки нам красили скуку вечернего неба,

в дни, когда был не виден над домом мерцающий коржик,

и нельзя было звезды считать. Я на корочку хлеба

клал варенье из банки, и мы с тобой чашками чая

грели руки и души, надеясь, что дождь прекратится.

Ты и я, слышишь, Ежик? Вдвоем. И, совсем не скучая,

ты болтал о туманных полянах и бешеных птицах.

В плед закутавшись вместе, касаясь руками, ногами,

мы сидели вдвоем. Слышишь, Ежик? И мне было важно

все, что ты сочинял; пробегающий взгляд между нами;

каждый вздох, каждый звук, будь он быстрый или протяжный.

А потом, когда капли по крыше стучать прекращали,

мы, к трубе привалившись и дружно обнявшись, сидели.

Твои звезды всегда были слева, мои были справа,

мы считали, сбиваясь, пыхтя... А теперь? Неужели

мне твою половину считать самому до рассвета?

Слышишь, Ежик? Мне это совсем, ну совсем не по силам!

Я не ради варенья, я ради тебя! Ежик, где ты

заблудился теперь? Где ты ходишь? Ведь здесь так красиво

и заманчиво с неба глядят на нас сотни созвездий...

Неужели тебе стало вдруг это неинтересно?

Я в уме перебрал бесконечное множество версий,

Но тебя не нашел. Так нечестно, ты слышишь? Не честно!

Я искал, я бродил по полянкам и тропам. И ноша

на душе усиляла стократно закон притяженья.

Но мне встретилась только какая-то белая лошадь.

Ежик... Слышишь? Я верю в твой бред. Принеси мне варенья...