Поезд "Москва - Казань"

Эпиграф: «Давай с тобой поговорим,

Прости, не знаю, как зовут,

Но открывается другим

Всё то, что близким берегут...»

Автор и исполнитель Олег Митяев

***

Поезд сообщением Москва-Казань был уже подан на платформу Казанского вокзала одним осенним вечером. Павел вышел из метро «Комсомольская» и знакомым путём оказался на вокзале. Вокруг кипела вечная вокзальная жизнь, независимая от времени суток. Павел глянул на табло, увидел номер своего поезда и платформы, где тот стоял.

«Ну, времени, как раз хватит», – подумал пассажир и свернул в ближайшую кафешку-забегаловку.

Там Павел заказал чашечку чёрного кофе и плитку горького шоколада. Он не намеревался много спать, ведь до Казани не так далеко, каких-то двенадцать часов хода, а так можно почитать, подготовиться к предстоящей конференции. Пару-тройку часов сна под утро вполне устраивало Павла.

Павел Валентинович был мужчиной средних лет, частично поседевший, не располневший, в меру спортивный, и не превращающийся в старика, подобно многим его сверстникам-коллегам по Университету. Историк по образованию Павел преподавал в родном Университете, работая над научной диссертацией. Нынешняя его командировка и была, как раз связана с его научной деятельностью, как доцента кафедры истории.

Недолюбливая самолёты, он предпочитал им, по возможности, поезда. Его всегда, с самого советского детства завораживал и успокаивал мерный глухой перестук железных колёс, лёгкое покачивание вагона, вообще вся атмосфера поезда, несущегося сквозь пространство. Всё это приводило маленького Пашку в тихий восторг. С возрастом тот детский восторг сменился спокойным чувством умиротворения.

Дома оставались жена и шестнадцатилетняя дочка, в которых Павел души не чаял. Правда, немного беспокоился за дочь, ведь сам в том возрасте влюблялся, и дело доходило даже до постели. Памятуя те времена, он правильно воспитывал единственную дочь и доверял ей, зная, что она не совершит глупостей. Однако тотально контролировать дочь он не смел, вспоминая печальный опыт из своей юности. Как отец, он и радовался, но и немного сожалел, что его кровиночка ещё ни в кого не влюбилась. Такие противоречивые чувства боролись в нём, поэтому он позволял жить ей так, как она сама пожелает, как позволяют её собственные воспитанные с детства нравственные принципы. И Павел уже был уверен, что эти самые принципы у дочери верные и достойные.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Павел, отодвинув дверь своего купе и увидев трёх мужчин, примерно его возраста.

Он неплохо разбирался в людях и быстро определил, что перед ним вполне нормальные мужчины, от которых не придётся ожидать дурного в поездке. Бывало он встречался с попутчиками-бузотёрами, способными превратить спокойную поездку в неприятность. В то же время, бегло рассматривая присутствующих в купе, Павел безошибочно определил, что эти трое друг с другом не знакомы, а также, по совершенно неведомым даже ему самому признакам сообразил, что, скорее всего, они не прочь скоротать время в пути, непринуждённо болтая. Он и сам, порой, любил подобные вагонные беседы с незнакомыми людьми, которые могут многое рассказать о себе, понимая, что шансов встретиться вновь почти никаких, а, стало быть, можно говорить правду. Как историк, Павлу нравилось слушать других и рассказывать что-то самому, однако никогда не выдумывал ничего сам и чутко определял махровую ложь отдельных попутчиков. Да, многие приукрашали свои истории, но в целом, они были из жизни, которую сложно выдумать нарочно. Сама жизнь – удивительнейший и сценарист, и режиссёр, и исполнитель. Павел сам в этом не раз убеждался.

– Будем знакомы, я Павел, – продолжил историк, закрывая за собой дверь купе.

С ним вежливо познакомились остальные, пожав приветственно руку. Рустам, Никита и Александр.

– Павел, – спросил Никита, по виду, самый старший в образовавшейся компании, – вы с нами до конечной?

– Ага, – миролюбиво ответил Павел, – до упора, чтобы не проехать мимо.

– Ну, и славненько, – удовлетворительно энергично потёр ладонь о ладонь Никита, – ну, что, господа, соберём на стол, чем бог послал. Мы всё ждали четвёртого, не решаясь начинать чревоугодие без полного комплекта. Павел, вы с нами ужинать будете или как? Если вы не голодны, то мы с вашего позволения…

– Конечно, буду, братцы, – совсем по-свойски отозвался Павел, стараясь дружеским тоном расположить всех к свободному времяпрепровождению, – мне тут супруга собрала всякого, так что всё это придётся оприходовать. Я в одиночку это всё не осилю точно.

Он поставил на сиденье увесистую дорожную сумку, всем видом указывая на неё.

– Не вы один такой, – подхватил Александр весёлый гастрономический настрой Павла, – и мне супруга целую сумку жратвы всунула, а куда мне столько? Ха-ха, словно я на тяжёлые работы еду.

– Любит она вас очень, – также со смехом ответил Павел, – а скажете, что нужно бы и поменьше, то обижается. Так?

– Точно! – согласился Александр. – Поэтому я лучше возьму и угощу других, чем обижу её.

– И правильно, – подхватил Никита, – своих женщин обижать нельзя, да и вообще женщин обижать нельзя.

– Нельзя, – вставил молчавший до этого Рустам, – грех это.

– О-о, – протянул Никита, – тогда нужно выпить за женщин, но! – он многозначительно поднял указательный палец к верху. – Я пас, господа, мне нельзя, подшился два года назад и ни-ни больше крепче кваса.

– А мне и подавно нельзя, – сказал Рустам, – простите, ребята, религия не позволяет.

– Да и я с юности не употребляю, – удовлетворённо сообщил Павел, внутренне радуясь, что не придётся отнекиваться и убеждать выпивающих попутчиков в невозможности поддержать компанию таким образом.

– А что случилось в юности? – спросил заинтересованно Никита, видно было, что он живо интересовался всеми, кто не употребляет горячительного и причинами этого. – Ну, если не секрет.

– Нет, не секрет, – Павел спокойно отвечал на подобные вопросы, – просто алкоголь спровоцировал инсульт в восемнадцать.

Никита даже присвистнул, уточнив:

– И как теперь?

– Замечательно, правда, не все понимают и принимают такого образа жизни.

– Не, уважаю! – Никита пожал Павлу руку.

– Ну, господа, – вставил Александр, – тогда я доставать свою наливочку не стану, а то пить в одиночку как-то не комильфо.

– Ну, и славненько, – опять сказал Никита и вновь повторил свой энергичный жест ладонями, – устроим небольшую пирушку. Никто не против?

Все согласились. Через минуту стол в купе ломился от выложенных на него яств. Две целых ароматных курицы-гриль, отварная картошечка с укропом и чесночком, свежие огурцы и помидоры, разная зелень, хлеб и много ещё чего вкусного. К десерту Рустам выложил знаменитый татарский чак-чак. Непринуждённо беседуя, все четверо согласились перейти на «ты», и общение пошло ещё проще.

Павел рассказал о себе, что едет на научную конференцию, получив уважительные взгляды попутчиков, мол, учёный человек. Рустам был военным пенсионером и возвращался домой в Казань к жене и двум дочерям, погостив у старшей дочери, недавно вышедшей замуж. Никита также ехал домой из командировки, работая в крупной архитектурно-строительной фирме. А Александр стремился в краткосрочном отпуске навестить старинного друга, живущего под Казанью в небольшой деревушке, с которым давно не виделся. По словам Александра, он ему обязан жизнью, ведь тот когда-то спас его на зимней рыбалке от неминуемой гибели.

Удивительно, но у всех четверых мужчин были достаточно большие дочери. У кого одна, как у Павла и Александра, у кого даже три дочки, как у Рустама. Никита был отцом двух дочерей. Одна студентка, а старшая вышла замуж и недавно родила внука. И именно такое обстоятельство сблизило собеседников. Павел в своей жизни наблюдал разницу в поведении отцов дочерей, отцов сыновей и отцов тех и тех. Именно отцы дочерей значительно бережнее, более предусмотрительно относятся к женщинам вообще, пусть многие из них и тщательно скрывают такое в мужских компаниях. Правда, подобное наблюдение, по мнению Павла, относилось в основном к отцам, активно участвующим в воспитании дочерей.

Совершенно неожиданно, но вполне закономерно для мужской посиделки за столом беседа перешла в русло отношений с женщинами. Никита поведал всем, что женат третий раз, при этом первая и третья жена – одна и та же женщина. В молодости они совершили спонтанную глупость и развелись. Затем, завели других супругов, но ненадолго. Встретившись однажды случайно, их чувства вспыхнули с новой силы, поняли, что были друг другу лучшими. Снова развелись и женились опять. После чего сразу родили детей.

И тут Никита предложил рассказать других, доводилось ли кому из попутчиков в жизни встречать бывших своих любимых. Ни Александр, ни Рустам подобным опытом похвастаться не смогли, а вот Павел решился рассказать свою историю, произошедшую лет шесть назад. Ну, а что? Почему бы и нет. Время много, попутчики вряд ли снова встретятся, за окном ночь непроглядная. И Павел повёл свой рассказ…

***

Давно, ещё в школе, я впервые серьёзно влюбился в одноклассницу, причём, взаимно. Нам по шестнадцать, мы юны и беспечны. Она была очень красивой девчонкой, резко отличаясь своей внешностью от остальных сверстниц класса, да и школы. Карие глаза, алые губы, сумасшедшая улыбка, ямочки на щеках, обалденная развитая фигура, как у мифической Данаи. О таких девушках в народе говорят: «кровь с молоком». Она оказалась донской казачкой, переехавшей с семьёй в Москву из Ростова-на-Дону. Ну, и голову мне, пацану снесло напрочь, да и ей, похоже, тоже. Я уже к тому времени был недурён собой. Эх, не то, что сейчас... Короче, суть да дело, поцелуи, объятия, охи, вздохи, и через полгода дошло до близости, хотя она никак не форсировала события, держа дистанцию, в отличие от меня. Ну, разыгрался гормон. А что поделаешь? Подобное с подростками редко, не массово, но происходило в школах, происходит и будет происходить, и хрен, что с этим взрослые поделают. Многозначительно делать вид, что такого явления нет? Гневно цокать языком, мол, как же возможно о ранних половых отношениях подростков вообще говорить? Можно и так, только подобная позиция трусливого страуса, ни черта не изменит! Способны поменять лишь соответствующее просвещение и грамотное воспитание юного поколения.

 В общем, у нас там с той девчонкой ничего не получилось. Я по неопытности оплошал и не смог преодолеть её весьма крепкую первородную преграду. Просто сильно пожалел её. Не смог делать ей больно. Мы только перепачкали кровью мою кровать. Иными словами, полное фиаско. Она не то, чтобы крепко обиделась на меня, просто первой из нас поняла, что мы разные, а произошедшее, вернее, не произошедшее всего лишь блажь и любопытство новых ощущений от бурных проявлений инстинктов половозрелых подростков. И надо отдать ей должное, пожелала мне найти настоящую любовь. Удивительно! Она в свои шестнадцать смогла чётко отделить обычное влечение от любви. Молодец! Я жутко переживал, думая, что между нами была именно любовь до гроба, пытался наладить с ней отношения, но бесполезно. Потом разобрался в своих чувствах и понял, что она-то права. Звали её Яна, а я называл ласково Яшкой. 

Может быть, я и забыл бы ту свою школьную неудачу, в конце концов, всякое в жизни бывает, но та история неожиданно получила продолжение спустя более чем двадцать лет. Как-то раз мы с женой и десятилетней тогда уже дочерью отправились на нашей машине в путешествие к Чёрному морю. Ехали мы не спеша, останавливаясь в попадавшихся нам на пути городах, чтобы приобщиться к местной культуре. Одним из пунктов нашего путешествия стал Ростов-на-Дону. Ростов-папа! Прекрасный город, приветливые люди, жаркий воздух. Мы просто влюбились в него. Но какая же любовь без грусти?

Мы переночевали в гостинице, ещё погуляли по городу, конечно, объелись раками и во второй половине дня собрались выехать в сторону Краснодара. И тут я почувствовал неладное. Увы, отведав каких-то донских яств, я единственный в нашей семье отравился. Причём, серьёзно. Бледность, тошнота. Ну, короче, полный букет. Дочка перепугалась, а жена правильно сделала, что привезла меня, отнекивающегося, в ближайшую больницу, хоть я и чувствовал себя, мягко говоря, уже нехорошо.

Приёмный покой помню плохо. Мутило. Халаты. Врачи. Сестрички. Капельницы. Промывание. Клизмы. Не дай бог никому! Слегка очухался. Голова прояснилась. Подходит дежурный врач. Я и сквозь дурноту замечал эту женщину, почему-то окрестив её Людмилой Зыкиной. Крупная. Статная. Красивая. Кровь с молоком… Вдруг меня словно стукнуло. Кровь с молоком?!

– Ну, здравствуй, Пашка, с возвращением, в смысле на путь выздоровления, – прозвучал знакомый, но чуть иной, более грудной её весёлый голос.

Улыбка, ямочки, всё то самое. Разве что, двадцать лет отложили отпечаток на её лицо.

– Господи! Яшка! Это ты? Или я ещё в бреду? Что ты здесь делаешь? – воскликнул я, не слишком ещё хорошо соображая.

– Как что? – сказала она в той самой манере ироничной шутницы, с которой отвечала и в юности на подобные глупые вопросы. – Тебя, дурня, спасаю. Ты зачем всякой дрянью объедаешься?

– Я даже не знаю, чем именно, – растеряно ответил я, рассматривая свою первую девушку.

– А вот ты, что тут делаешь? – глядя на меня сверху вниз спросила Яшка.

– Проездом на море с семьёй.

– Это твои там? Маленькая женщина и девочка, обе с золотистыми волосами?

– Да, жена и дочка.

– Как ты тепло о них говоришь, – словно с завистью сказала она.

Я пристально посмотрел ей в глаза.

– Красивые они у тебя, – продолжила Яшка, не отводя взгляда, как всегда за ней водилось, – а жена твоя ну, хороша-а! Ух-х и устроила нам тут всем разнос, чтобы быстрее шевелились. Прямо львица! Главное, что всё справедливо – есть в наших ленца эдакая. Повезло тебе с ней!

Я, лёжа на койке, всё смотрел на Яшку. Ну, всё та же донская казачка. Время не властно над ней, что ли?

– А ты вообще не изменилась, – намеренно пропустив реплику о жене, сказал я.

– Да ладно врать-то, Пашка. Вот ты такой же. Добрый и нежный. Я заметила, как ты с женой и дочкой общался даже в полубреду. Обычно в таком состоянии люди проявляют как истинный свой характер, так и настоящее отношение к родным. Уж я насмотрелась. А вот ты беспокоился только о них, как они без тебя будут.

– А чего же ты меня бросила, тогда в юности? – чуть язвительно произнёс я, вовсе не ожидая от себя такого тона, и даже приподнялся на койке, но голова тут же закружилась.

Она осмотрелась по сторонам, наклонилась к моему уху, обдав терпким, отдалённо знакомым мне запахом своего тела, и прошептала:

– А мне тогда нужна была ещё и грубая мужская сила. Меня надо было брать на грани насилия. И я до сих пор была бы твоей. А ты меня пожалел…

– Твой муж оказался таким, как ты и хотела? – спросил я, увидев массивное обручальное кольцо. – Или то был не муж?

– Именно муж, хотя он тоже добрый, но там, – она неопределённо показала глазами в сторону, – зверь.

– Дай угадаю, он старше тебя и опытней был в этом смысле, такой огромный и сильный, словно медведь.

– Фактически угадал, очень близко.

– Ты с ним счастлива?

– Не то слово, Пашка, особенно в постели. Я уверена, ты бы так не смог. Нет, не обижайся, ты не хуже его нисколько. Ты просто другой.

– Спасибо за откровенность.

– Ты же меня знаешь, я всегда говорила, как есть. Кстати, скоро ночь, у тебя, то есть у твоих, есть, где остановиться? Я тебя оставлю на ночь понаблюдать ещё.

Вот пропасть, пока я тут валяюсь, жене и дочке ночевать придётся в машине. Гостиницу уже вряд ли смогут найти одни-то.

– Как на ночь оставишь?

– А вот так. Интоксикация обширная, поэтому доктор сказал в палату, значит, в палату. Доктор тут – я, а больной – ты.

Она лучезарно улыбнулась. Яшка была в своём репертуаре.

– И сколько же мне валяться тут, доктор? – подыграл я ей тем же тоном.

– А ты разве не рад меня видеть? Ладно, шучу, если завтра анализы будут в норме, то завтра же ближе к вечеру отпустят. Вижу, что соображаешь ещё туго, поэтому я твоих пока себе заберу. По-дружески. У меня дом большой, места хватит. Нечего на гостиницы тратиться. Моя смена как раз заканчивается, вот вместе и поедем. Накормлю их хоть хорошенько, а то питаются тут туристы чёрт-те чем, а потом лечи их.

Она вновь заразительно засмеялась.

– Яшка, да неудобно как-то.

– На потолке спать неудобно, – безапелляционно сказала она, – кстати, обо мне твоя жена знает?

– Конечно, она же жена, самый близкий человек, даже ближе родителей.

– Это правильно. Мой муж тоже про тебя знает, а вот про ту кровь на твоей кровати – нет. Ни к чему ему знать, ведь мужчина собственник по своей сути, а мой – особенно. Ревнивый чуток. Муж уверен, что он у меня первый.

– А так и есть?

– Да, но тогда ты, Пашка, мой нулевой мужчина, – вновь шепнула она мне на ухо.

Я немного отвлёкся нашей беседой от своего дурного состояния, хотя ещё мутило изрядно.

– Слушай, Паш, – Яшка всё также говорила тихо, чтобы никто из посторонних не услышал, – можно тебя спросить?

– Чего уж там, спрашивай.

– Твоя жена очень похожа по описанию на ту девушку, о которой мне рассказывали девчонки твоего класса.

– Что они тебе рассказывали? – напрягся я.

– Что ты гуляешь с одноклассницей. Предлагали на неё посмотреть. Но ты знаешь, я была рада за тебя, ведь так и пожелала тебе найти своё счастье. Вот сбылось, как я вижу. Правда, летом, когда поступила в медицинский, встретила случайно Маринку на улице, так она мне рассказала о твоей девушке какие-то ужасные вещи. Мол, она погибла, защищая тебя. Я ей не поверила, конечно, и мы расстались. Теперь смотрю, чушь какую-то она тогда несла, ведь Маринка была в тебя влюблена. А ты не знал? Вот я и решила, что она назло тебе и мне заодно всякой ерунды наговорила.

Я ничего не ответил, лишь пристально посмотрел в глаза Яшке и подумал:

«Хорошо, что она ничего не знает, пусть так и остаётся в неведении».

Яна быстро поняла, что я не желаю говорить на эту тему, не стала настаивать на ответе и тут же перешла на другое, распоряжаясь по моему размещению в стационаре. 

Моя жена несколько неохотно поехала ночевать с дочкой к Яшке. Ночью я всё думал об этой неожиданной встрече, о прошлом, и, слушая себя, пришёл к однозначному выводу.

Меня выписали на следующий день, а на отделении Яшки не было, видимо, она дежурила тогда в приёмном покое. С самого утра приехала жена с дочкой. Когда же я вышел из дверей больницы, помимо радости моей благоверной и восторга дочки, меня встретил прямой взор Яшки. Она просто подошла со стороны приёмного покоя, явно ожидая моего выхода отдельно от моих. Сначала я подумал, что женщины переругались между собой, но быстро отбросил эту мысль. Доктор-одноклассница просто вышла меня проводить и пригласить погостить ещё в Ростове в предстоящие выходные. Жена посмотрела на меня так, что я понял – она отдаёт именно мне на откуп это решение и согласится с любым из них.

– Спасибо за заботу, Яна, – ответил на приглашение я, взяв за руки жену и дочь, – но мы поедем дальше.

– Да я не в обиде, Павел, – также более официально сказала Яшка, – ты же уже вычеркнул меня из своей жизни, как и я тебя двадцать лет назад, но, если будете ещё в Ростове – звоните и знайте, где можно остановиться. Мои контакты у твоей супруги теперь есть.

Я очень пристально посмотрел ей в глаза, которые здорово изменились – они были полностью шоколадного цвета, без карамельных лучиков и прожилок. Потом посмотрел в глаза жене, обнял мою родную теперь женщину за талию и произнёс:

– Извините, Янина Вадимовна, специально я не приеду, разве что судьба опять случайно сведёт нас, но вряд ли. Спасибо вам за всё. Всего хорошего вам и вашей семье. Прощайте.

– Я всё понимаю, Павел Валентинович. Будьте все здоровы. Прощайте, – она грустно улыбалась.

Мы с дочкой забрались на заднее сиденье нашей машины, а жена за руль. Машина тронулась и умчала нас из Ростова. Я даже не обернулся, глядя только на мою родную женщину, ведущую автомобиль.

– Зря ты так с ней, Паша, – произнесла жена, не отрываясь от дороги, – она очень хорошая женщина, добрая, гостеприимная, замечательный муж, эдакий казацкий атаман, у них четверо детей, из которых…

– Прости, солнышко, что перебиваю, может, ты и права, но я не хочу ничего о ней знать, – ответил я, сидя рядом с дочкой, – Яна далеко в прошлом, которого не изменить, но то прошлое не хочу вспоминать. Понимаешь меня?

– Конечно, понимаю тебя, – ответила она и взглянула на меня своими светло-голубыми глазами через зеркало заднего вида.

– И ещё, родная, у тебя её контакты в телефоне?

– Да.

– Сотри, пожалуйста, всё.

– Хорошо, милый. Яна причинила тебе тогда боль, а теперь напомнила?

– Та боль была ничто…

– Знаю, – коротко, внезапно очень серьёзно и тихо ответила жена и тут же весело обратилась к нашей дочке, – доченька, ну-ка расскажи папе, какие у тёти Яны и дяди Стёпы домашние животные живут в доме, а какой пёс забавный.

– Папа, – оживлённо звеня, повернулась ко мне моя малышка, оторвавшись от созерцания окрестностей через окно, и понимающая детским чутьём моё грустное настроение, – представляешь, там у них…

Моя жена в это время уже нажимала кнопки своего телефона, выполняя мою просьбу.

***

– Паша, послушай, – Никита первым заговорил после окончания рассказа Павла, – а ты не пробовал писать? У тебя отличный стиль повествования. Я будто сам побывал там. Помимо самого сюжета истории, тебя очень интересно слушать.

– Да, я и так много пишу, – ответил Павел, – как-никак учёная степень имеется.

– Да, нет, я говорю о художественной литературе. Парни, ну, согласитесь, Паше нужно писать книги…

– Скажешь тоже, – улыбнулся Павел.

– Паша, – спросил Рустам, – ты в своей истории намекнул на какую-то большую боль, похоже, душевную и то неведение, в котором осталась Яна. Расскажешь?

– Простите, братцы, – ответил историк, – мы так хорошо сидим, зачем о грустном? Та моя боль с юности останется со мной навсегда. Чего вас расстраивать? Жизнь прекрасна! Но вот я сейчас подумал, мне показалось, что к предложению Никиты стоит прислушаться. Авось начну писать и опишу как-нибудь и ту историю…

По приезду утром в Казань, четверо попутчиков расстались, вовсе не спросив друг у друга контактов. Лишь пожелали удачи, а главное, счастья дочерям и благополучия в семьях.