Семь смертей

12+

Опубликовано на Дзен

Автор:

Алексей В. Волокитин

Текст:

Август, это когда ты уже понимаешь,
Что померкший денек отгорел насовсем.
И становится с каждой минутой яснее,
Что все ближе и ближе седые дожди.
И что осень уже неизбежна, а с нею...
Август – время мое, не спеши, подожди!

Ирина Снегова

Ветер бесновался всю ночь. Березы под окном яростно всхлипывали и трясли листвой. Смутная тревога выматывала душу, не давая ни уснуть, ни заплакать. А мне ужасно хотелось и того, и другого.

К утру удалось устать и успокоиться. Сотканная ночными пауками дремота оказалась тонкой и легкой. И очень приятной на ощупь. Я бережно держался за паутиновый шелк, чтобы не соскользнуть в густые волны тяжелого сна. Тяжелый сон склонен к кошмарам и депрессии.

Стенной «Мозер» пробил четыре, полпятого и пять часов утра. Ущербный августовский рассвет неуверенно осваивался в комнате. Жилплощадь выходила окнами на север. Привычным делом был полумрак, временами таинственный, временами зловещий.

Славно было бы описать природные метаморфозы дня и вставить в романтический сюжет. Пр-р-р-рэлестно. Но с литературой уже покончено. Как, впрочем, и с жизнью. Терминальная стадия. Ничего не поделаешь. Паллиативная помощь. Сильнодействующее на руки. Социальная сиделка. Ждем Терминатора. Очень жаль. Вы так молоды. Вам бы еще и еще. Пр-р-р-рэлестно.

И, конечно, чертов суицидальный август. Когда-то, много лет назад, в августе от меня ушла Ирка. Я тогда проклял этот месяц. Месяц проклял меня. Похоже, пришло время исполнения обещанного.

Пробило шесть. До укола еще и еще.

-- Алексей Владимирович, сегодня морфин не понадобится.Болеть больше не будет.

В кресле сидела незнакомая женщина. Не то, чтобы совершенно незнакомая, но хорошо забытая знакомая. Похожая, одновременно, и на маму, и на первую жену, и на Светку, и на вторую жену, и на Ленку, и на медсестру Александру из хирургического отделения. Словом, многогранный волнующий образ.

-- Сегодня не понадобится? – произнес не совсем мой голос, -- а завтра?

-- Сегодня не понадобится. А «завтра» у вас нет, -- гостья положила на колени кожаную папку для документов.

-- В смысле – нет? Простите, вы меня – что? Убивать пришли? Стрелять, травить, душить? Облучать жестким рентгеновским? И что я вам плохого сделал?

-- Вас не надо убивать. Вы уже умерли.

-- ???

-- Сиделка придет, как обычно, в восемь утра. Слегка опоздает. Вызовет скорую. Врач зафиксирует летальный исход. Ненасильственный. Вот подлинная справка, выписана сегодняшним числом. Время пропущено – мало ли что – пробки, поломки, случайные пешеходы. Так что, у нас есть некоторое время для беседы.

Сложенная вдвое бумага вернулась на свое место.

-- А… а-а… понял! Я понял! Сударыня, вы – моя смерть? В виде моих женщин? Неожиданно. Сценично. Атмосферно.

Дама в кресле пренебрежительно фыркнула.

-- Смерти, как таковой, не существует. Вы же писатель, должны знать Эпикура: «когда я есть – смерти еще нет, когда смерть есть – меня уже нет».

-- А что тогда есть? И вы что такое, в конце концов?

-- Есть Переход из мира, который существует, в мир, которого нет. А я – старший Инспектор по Переходу. Вот мое служебное удостоверение!

Красная книжечка в закрытом виде, равно, как и в открытом, выглядела очень убедительно. Золотом по кумачу «Старший Инспектор», да на фоне большущей литеры «П». Имя и отчество, которые я забыл через минуту. Фамилию вовсе не успел прочесть. Инспектор, да еще старший!

-- Я, так понимаю, вы – опытный специалист, -- донельзя неловко начал я, -- за что же мне, за какие-такие заслуги выпала честь совершить Переход при вашем участии?

-- А вы, похоже, не так просты, как хотите казаться…

Я пожал плечами:

-- Проще некуда. Введете в курс дела?

-- Для этого я здесь. Скажем так – и для этого тоже.

Чиновница расположилась поудобнее, вытащила из черной кожи колоду гербовых бумаг и принялась их сортировать, словно примериваясь, с которой лучше начать.

-- Дело в том, Алексей Владимирович, что ваше продолжительное существование – результат недоработок, небрежности и халатного отношения к службе. Я уполномочена принести извинения за проволо́чку в шестьдесят лет.

-- Какую-такую проволо́чку? По-вашему, я должен был умереть, едва родившись? А еще того лучше родиться уже готово-мертвым?

-- Совершенно верно! Так и было задумано. По причине проступка вашего дедушки. Или преступления.

Вот так новость! Мой дедушка – преступник! Преступление и наказание?

Дед Алексей Иванович служил семейной иконой. Подпольщик, революционер, боец Частей особого назначения, контуженный герой Отечественной войны, бессменный парторг квартальной ячейки. Это он усмирял Антоновский мятеж, оборонял кузницу оружия Тулу, прорывался в блокадный Ленинград по Дороге жизни, открывал первый фотоклуб в городе.

— Вот, взгляните. Подлинность документа гарантирована.

Я осторожно взял пожелтевший лист. Стал читать и строчки заплясали перед глазами.

«Петров, Алексей Иванович, чл. ВКП/б/ с 1928 г. п/б. обр. 1936 г. № 0604704, соцпроисхождение – из рабочих, соцположение – служащий, национальность – русский, образование – высшее. В Красной Армии не служил. Партвзысканий не имеет. Занимаемая должность в момент возникновения дела – начальник санитарно-технического сектора.

Парторганизация объявила Петрову строгий выговор с предупреждением за проявленный либерализм, двурушническое поведение в деле разоблачения участника троцкистско-зиновьевской оппозиции Васильева, неискренность перед партийной организацией, попытки свести существо вопроса к формальным моментам.

По имеющимся материалам установлено, что Петров об участии Васильева в троцкистско-зиновьевской оппозиции заявлял в комиссию по чистке в январе 1934 г. и в органы НКВД в декабре 1934 г».

-- Таким образом, ваш дедушка – доносчик. Троцкист Васильев был осужден по пятьдесят восьмой и получил десять лет без права переписки. В большинстве случаев, такой приговор означал смерть.

-- И как там… троцкист Васильев?

-- Протянул на лесосеке полтора года. Простудился, слег и не встал. Вот документ.

Я взял в руки ветхий формат а4. Заголовок мог убивать на месте: «Акт о смерти». Совсем немного текста и лиловые оттиски печатей. Подписи – начлаг, врачлаг, старлаг.

-- А фото есть?

-- Конечно! Вот, пожалуйста.

С карточки шесть на девять, выгоревшей и нечеткой, на меня смотрел очень худой мужчина непонятного возраста и неопределимого сословия. На костлявых плечах висел ватник с расстегнутым воротником-стойкой. Настороженный взгляд прятался под густыми бровями, единственными волосами, оставшимися на гладко выстриженном черепе. В целом, представитель троцкистко-зиновьевского блока выглядел неприятно, как и полагалось врагу народа. Впрочем, верные большевики-ленинцы, посаженные в лагерь, смотрелись ничуть не лучше. Политические платформы разные, а котел с баландой и сорокаградусный мороз один для всех.

-- Возьмите…э-э-э… простите… но как мне вас…

-- Как меня зовут? Никак. Называйте – госпожа Инспектор, -- гостья улыбнулась, сдержанно и официально.

-- Хорошо, госпожа Инспектор. И вот, что я вам скажу, госпожа Инспектор: история, и в самом деле, постыдная. Ай да дед, герой-освободитель рабочего класса! Подвел, как есть подвел дедуля.

Я решительно сел в постели и опустил ноги на мягкий палас. Прислушался к жизни внутри организма. Боли не было. Воспоминание о ней слегка размылось, утратив конкретность. Дотянувшись до столика, я завладел сигаретами, зажигалкой и железной кружкой. Кружка служила мне пепельницей.

-- Вы позволите?

-- Да, пожалуйста. Вам теперь все можно! – с маминой строгостью в голосе отозвалась госпожа Инспектор, -- да и я с вами, -- в руках гостьи возникла пачка любимого Иркой «Житана».

-- С дедом вы меня изрядно огорчили, но отчего, госпожа Инспектор, вы принесли весть о моей смерти? Каким образом я могу изменить ситуацию? Оба дедушки давно совершили свой Переход. Один раньше, другой позже.

Немного порывшись в бумагах, Инспектор извлекла документ, похожий на «Акт о смерти». Только без печатей и автографов главврача, завотделением и патанатома. Документ был составлен, но не завизирован. Согласно тексту, в день моего рождения, в том же родильном доме, скончался новорожденный Алексей Владимирович. Родился, прожил полчаса и умер от приступа наследственного заболевания. Ничего не понятно. Кто он, этот недолговечный гражданин? Я пожал плечами и протянул бумагу обратно. Госпожа одарила меня совершенно Иркиной улыбкой. Моя любимая растягивала уголки рта несимметрично, по причине сломанного зуба. Верхней четверки слева. Откуда этот гробовых дел регистратор знает такие личные подробности?

-- Ну это вы зря, Алексей Владимирович, -- я услышал обиженный голос Александры, -- сообразно Табели, я – коллежский советник, на армейский лад – полковник. А что касается приватных деталей вашей жизни, скажу следующее – по сути и долгу службы, я знаю вас больше, чем вы сами.

-- Тогда объясните мне – что это такое? Черновик? Пробный экземпляр? Тайный брат-близнец? Железная маска?

-- Никаких дублеров. В документе речь, безусловно, идет о вас.

-- Но я же не умер, едва родившись!

-- Не умерли. Должны были умереть, но не умерли. Поэтому, данный «Акт» не подписан и не несет печатей.

-- А кто решил, что прожить полчаса для меня достаточно?

Во рту сделалось сухо, а по спине пробежали ледяные муравьи.

-- Он решил. Она решила. Они решили. Какая вам теперь разница? – она выразительно пожала плечами, -- кто-то должен решать. Одно могу сказать определенно – главным доводом против вас был поступок вашего дедушки. Но и родились вы так же из-за доноса Алексея Ивановича.

-- Издеваетесь?

-- Нисколько!

Инспектор решительным жестом загасила сигарету.

-- Семья Васильевых потеряла отца семейства. Однако, заявление подали его потомки, тридцатью годами позже. Срок давности не самый большой, но существенный. Наверху постановили – провести через Переход какого-нибудь старого больного родственника, исчезновение которого никого сильно не огорчит. Такового не нашлось. Переиграли на младенца, которого еще никто не полюбил, и никто не спятит в связи со смертью новорожденного. Поплачут и успокоятся.

-- Довольно циничный ход… хотя вполне рациональный.

Болезненная улыбка скривила мне лицо.

-- Цинизм и рациональность – одно и то же. В известном смысле. Впрочем, вам, как писателю, присуще другое восприятие действительности, -- прокаркал голос главного редактора, женщины страшной и внешне, и в душе. Я вздрогнул и уронил сигарету на одеяло. Попытки вытащить тлеющий окурок были тщетны -- поганец скользнул в складку и вознамерился прожечь дыру.

-- Сидите спокойно! – Инспектор щелкнула пальцами, словно подзывала официанта в припортовом заведении сомнительного толка. Огонек погас и пожар не состоялся.

-- Извините за испуг. Не ожидала такой реакции!

-- А какая вы на самом деле? Для себя?

-- Любая. Или любой. Я не человек, я существо более высокого порядка. Специально для встречи я разучила несколько приятных вам образов. И неприятных.

-- Кто же вы такая?

-- Давайте закроем эту тему. Я сообщу вам то, что должна сообщить. Но не более того!

-- Можно вопрос?

-- Я не договорила. Вопросы после, -- голос стал злым и скучным, -- продолжим. Вы родились в пять часов утра. Роддом в предместье, именуемом Всеволожск. Ваша матушка отдыхала там на даче в ожидании родов. С нашей стороны подготовка была исчерпывающей: ген болезни интегрирован в вашу ДНК, опытный заведующий и лучший детский доктор удалены в отпуск, необходимые лекарства изъяты. Просчитаны все варианты – даже телефон блокирован в одну сторону. Звонить из клиники было невозможно.

-- Сколько суеты и премудрости – и всего-то чтобы младенца ухлопать. Снимаю шляпу!

-- Оставьте ваши шутки! – Инна пронзила меня отточенным взглядом серых глаз, -- несмотря на все старания, дело решил человеческий фактор. В пригородном родильном доме проходил клиническую ординатуру студент Иаков Либерзон. Двоечник и разгильдяй. Но в нашей ситуации, он повел себя, как настоящий доктор. Воспользовавшись пузырем со льдом, он остановил кровотечение и поставил диагноз. На следующий день, лаборатория подтвердила его вывод, изучив анализы крови, венозной и артериальной.

-- Молодец, ординатор! -- с облегчением выдохнул я, -- нашелся же умный человек, даром, что Либерзон! Фото есть?

-- Разумеется!

Мой спаситель вид имел абсолютно спасительский. Словом, настоящий Ешуа. Библейско-сионистский. Кудряво-лысоватый, обладатель ближневосточного носа. Скошенный подбородок, кадык, пятидневная щетина и печальные темные очи, слегка навыкате. Такая харизма могла бы сделать антисемитом даже царя Соломона. Но мне было плевать на этнические комплексы – я поклонился своему Personal Jesus. И аминь вам всем, полуверы и недоверы!

-- Впоследствии, Иаков Моисеевич Либерзон был исключен из медицинского сообщества за пьянство и аморальное приставание к медперсоналу. Некоторое время бомжевал, потом ушел пешком в землю Обетованную. Натурализовался в государстве Израиль, записался в батальон разведки. Убит в первом же бою.

-- Ой вэй! Ваши проделки?

-- Никоим образом! Поднялся в полный рост и пошел в атаку. Один из всего взвода, не дожидаясь команды.

Мы грустно помолчали о жизни и смерти Иакова Моисеевича и поняли, что уклонились от темы.Время идет и, вообще-то, пора:

-- Выпить кофея́! – звонко предложила медсестра Александра.

-- Лучше выпить кофея́, чем не выпить ничего!

Так я поддержал инициативу. Мне всю жизнь нравились женщины, делающие первый шаг.

-- Лежите, я сама все устрою!

Ну уж нет! Первый шаг – это прелестно, но нельзя же делать за мужчину все обходимое и даже недостаточное.

-- Сами варить кофе станете в пятом измерении, а здесь земная хата со своим укладом и порядком.

Нашарив босыми ногами старые шлепанцы, я накинул махровый халат на плечи и, насколько возможно галантно пригласил Инспектора на кухню.

***

Движения стали ловки и точны, как во сне. Доставляли удовольствие плавные траектории и отсутствие тяжести. Кофе любит легкие руки. А более того – легкую душу. Интересно, а…

-- Душа уходящего через Переход человека может оставаться в этом мире на некоторое время, иногда весьма значительное. Так образуются ангелы, привидения, фантомы и прочие псевдопотусторонние явления. На самом деле, никакой обратной связи с того берега не приходило, и не приходит. И вряд ли когда-нибудь придет. Все призраки и монстры – часть существующего мира. Переход ведет в мир несуществующий.

-- А вы, госпожа Инспектор высокого уровня, вы кто такая? Вы лично и ваша контора? Из какого «оттуда» взялись? Или вы мне кажетесь?

-- Надо же, всякий раз одно и то же! Времени осталось всего-ничего, а вам объяснения подавай – зачем лица знакомые, откуда мы взялись, кто построил Переход и где находится Перевыход? Дайте сюда джезву, черт возьми! Вы третий раз пережигаете сахар на донышке! И поставьте чашки.

Победить женщину на кухне невозможно.

— Вот так… Сейчас… молотый кофе где? Молоть надо? Так мелите. Вот кофемолка, довольно авантажная, по крайней мере на вид.

-- Японская. Перегорела третьего дня. Синим пламенем.

-- Вполне законно полыхнула. Стовольтовую технику не стоит запитывать в розетке, где напряжение все двести двадцать, -- она укоризненно вздохнула в Ленкиной тональности.

-- Ничего, у меня гаджет и на такой случай имеется. Винтажный прибор.

Ручная кофейная мельница повергла женщину в кратковременную кому. Действительно, в предмете виделся позапрошлый век, невинное семейное счастье в Утрехте или Хорне, бытовую пастораль состоятельного лавочника. Покой, беззаботность и сказки братьев Гримм. Уют закопченого очага и подслеповатых окон кухни.

-- Притягивает взор? Вещица со стола Рембрандта…

-- В те времена, когда удача и успех не обходили стороной его дом? Пожалуй. Хотя мне представился Андерсен.

-- Я купил мельничку на Ватерлоо-Плейн. Канал в Амстердаме. Большущий Блошиный рынок вдоль набережной. Можно занырнуть на несколько дней, -- я выдвинул ящичек с готовым продуктом, -- готово!

Кофе удался. Получилось не просто две чашки отчаянно горького кипятка. Гостья сработала божественный напиток. Было вполне возможно сочинять не хуже Бальзака, когда бы мне варили такой кофе. Каждую ночь…

-- И не думайте! В нашей структуре не принято мешать служебные дела с личными. Мой функционал на сегодня – проконтролировать ваше движение по Переходу.

И яростно выплеснула в раковину остатки бразильского эликсира бодрой молодости.

-- И для такой работенки ваше командование пригнало на театр военных действий секретного полковника без личного лица?

Довольный собой, с превосходством во взоре, я допил кофе и поставил чашку под струю воды. Надо же, мне удалось разозлить секретного перечеловека. А злится женщина оттого, что врет. Может…

-- Нет. Не может. Именно, для этого здесь я, тайный генерал-лейтенант!

Она насухо вытерла чашки, поставила в горку. Полюбовалась, потом развернула их так, чтобы не было видно ручек. Так правильнее. Красивее.

-- И не надо здесь разыгрывать «Тюремный романс». Я не следователь, не актриса Неелова, и вообще, я не человек.

-- Женщина-следователь по особо тяжким тоже не человек.

***

Столетний «Мозер» сложил стрелки вместе в точке полуночи. Или полудня. Маятник нашел такую же точку где-то в центре планеты и не шевелился, чтобы не сбить прицел. Привычными движениями, я принялся убирать постель. Все же дама в гостях, хоть и не человек. Шалишь, дорогая! В девяносто третьем ты была вполне человеком. Дело в том, что кино «Тюремный романс» пробежало по кинотеатрам за несколько дней и легло на очень дальнюю полку с формулировкой «за пропаганду криминальных обычаев и традиций». В телевизор картина попала лет через двадцать. Значит, посетила киносарай на окраине города. В люксовых кинодворцах не крутили кино про тюрьму. И зрительниц с десятком физиономий туда не пускали.

Живую женщину в том году очень интересовал фильм про побег из СИЗО. Почти удачный побег. А вот потом она стала неживой. Потом?

-- Не ваше дело, что было потом!

— Значит, все-таки было?

Я подтащил второе кресло, чтобы занять позицию «глаза в глаза». Если мадам позволит, то мои шансы отличны от нуля.

-- Пошел вон!

-- Из собственного дома? Ну уж нет! Могу позволить вам, госпожа инспектор, первой покинуть помещение. А я останусь здесь жить-поживать!

И я уверенно плюхнулся в кресло. Глаза в глаза! И сразу в атаку с вопросом:

-- Раз ты не человек, то и умирать тебе не обязательно?

-- Скорее – не желательно.

-- Но, вполне возможно?

-- Да! Будь ты проклят! За ту неудачу в родильном доме, вся бригада попала на Переход! Двенадцать классных агентов!

-- Там была дюжина агентов? Ну, ничего себе!

-- Нянечка, две постовые сестры, дежурный акушер, патанатом, санитарка, кочегар, электрик, водитель скорой. Остальные – оцепление в виде случайных прохожих и встречных пареньков. Незнакомых, конечно.

-- Двенадцать человек на одного младенца? И неудачно? А ребенок-то – хват, как я погляжу! Скажи, а повторные акции у вас в конторе не приняты? Тем более, что задел есть – имея в виду генетическое заболевание, вами же активированное. Не поверю, что не продолжили. А?

-- Продолжили, продолжили. Как видите, вполне неудачно. Фатально неудачно.

-- Например?

-- Например, ваша ангина, в пятилетнем возрасте. Вы прекрасно описали эти события в рассказе «Дзидзамурай Гавриил Иванович»

Госпожа Инспектор вытащила из своего архива несколько напечатанных листов, прошитых степлером.

— Вот, пожалуйста, ваш текст до первой редакции. Подлинник. Страница четыре.

«Вокруг скучно суетились мужчины и женщины в белом. Мальчик задыхался, распухшее горло сжалось и не пропускало воздух. Точнее, пропускало, но чуть меньше, чем нужно для жизни. Доктора заспорили. Смелые предлагали разрезать глотку и пустить воздух снаружи. Умные предлагали кислородную подушку, чтобы я мог вдыхать спасительный газ маленькими затяжками. Пока врачи развивали научную дискуссию, вспоминали прецеденты, подбирали весомые аргументы и контраргументы, мальчик перестал дышать совсем. Завотделением пожал плечами:

– Надо было резать…

– Так нет же, не надо…

Мое лицо накрыли накрахмаленной простыней. Я приоткрыл глаза и увидел свет операционной лампы, пробивавшийся сквозь неплотную ткань. Наконец-то, все ушли. Свет сделался слишком ярок. Из соседней комнаты доносился стальной лязг хирургических инструментов. Звук сделался лишком громок. Больше всего хотелось тишины и покоя. Наверное, все уже, Господи?

По коридору, пулеметным стэпом, прогрохотали тяжелые мужские башмаки. И тут же рот и носоглотку обожгло ледяным кислородом. Газ оказался вовсе не кислым, а сладким, как московские зефирки, только очень холодным. Душа начала заново осваиваться в реанимированном теле, а лифт на небеса, на сей раз, поднялся пустым».

-- Все точно?

Незнакомый женский голос был исполнен неприязни. Показное исполнение презрения и враждебности – верный знак досады за допущенную ошибку. Продолжаем разговор!

-- Буква в букву! На этот раз сколько агентов полегло при попытке истребить пятилетнего мальчика?

-- Вся бригада, как один. Лучшие специалисты по детскому Переходу.

-- Даже такие на свете есть? Чего только не узнаешь! Сволочи!

С невыразимым удовольствием, я потянулся в кресле, захрустев суставами.

-- Скажите, инспектор Гул, а последнее желание мне положено?

-- Делайте, что хотите.

-- Я хочу, чтобы госпожа коллежский советник выпила со мной коньяку. Бутылка «Ахтамара» в барном шкафчике. Там же снифтеры и шоколад. Ведь только десять раз неграмотная советская номенклатура закусывала божественный напиток лимоном в сахаре. Настоящие ценители предпочитают мокко. Гарантирую райское послевкусие.

-- Насколько я вас знаю, алкоголь, скорее, предпоследнее желание. Выпьете и потребуете нежный поцелуй на грани жизни и смерти, потом поцелуй-продолжение.

-- И не надейтесь! С половником я с удовольствием выпью, но целоваться – ни в коем случае. За кого вы меня принимаете, черт возьми?!

Вот армянский коньяк и швейцарский шоколад – прекрасная пара. Никакого мезальянса.

***

-- Ну что ж, про мое небезопасное детство я понял. Сорок царей да сорок королей, об него бились, бились, да только сами разбились. Оно и правильно, что разбились – нечего с ребенком воевать. Специалисты хреновы!

Снифтер пригрелся в ладонях, и я вдохнул аромат, задуманный и сотворенный неизвестным мне купажистом. Браво, Карапет-джан! Однако, поехали дальше, Инспектор!

-- Не нравится про детство, перейдем во взрослый отдел. Лето восемьдесят третьего. Вы возвращаетесь домой от подружки Светланы. Слегка пьяны, слегка подкурены, слегка влюблены. Легкость в мыслях необыкновенная. Белые ночи. Час до рассвета. Вы расположились на островке безопасности и ловите случайное такси. Водитель «Волги» устал и хотел спать. Машина шла слишком близко к разделительной полосе. Десятью сантиметрами левее – и вы на Переходе, десятью правее – отделались бы неприятным воспоминанием. Таксомотор шел прямо. Ушиб мозга, рваная рана на лице, внутренние кровоизлияния и прочие мелочи. Вот документы: милицейский протокол, история болезни, постановление суда.

Весь доклад прозвучал с очаровательным тбилисском выговором. Точь-в-точь, как произносила Светлана Саввовна.

Объемистая пачка бумаги ложится мне на колени. Просматривая, я вспоминал, как подписывал их. Поискал и нашел свой автограф. Такой же как сейчас, вот только выцвел немного.

-- И опять ушла на Переход вся бригада?

-- На этот раз – две. Одна – полевая, другая – больничная.

-- Какой доктор отличился на этот раз?

-- Мы позаботились о чистоте состава. С вами работали только специалисты. Агенты старались, как могли – милиция препиралась со скорой, скорая не слишком спешила в самую дальнюю клинику. В приемном покое на вас не обращали внимание часа три. Любой здоровый человек истек бы кровью и тихо отошел бы от жизни. Вы орали матом и блевали портвейном. Громко и обильно. На отделении хирург зашивал вашу рану на лбу без новокаина, по-живому. В палате вы упали с койки – запросто могли сломать шею. Не сломали.

-- Надо же! Вот этого совсем не помню!

-- Вы даже не проснулись. Оттого и не помните. Доктора полагали, что не выживете и на морфин не скупились. Опиатные сны дивной красоты помогли вам не поддаться страху и депрессии. Вот так!

Я поднял емкость с жидким огнем на уровень глаз. Нехотя, инспектор повторила мой жест.

-- Прозит или цумволь?

Она фыркнула:

-- Да хоть лэхайм!

«Ахтамар» прояснил голову и облегчил дыхание. Самой момент для контратаки и тра-ля-ля!

-- Что «тра-ля-ля»? К чему это «тра-ля-ля»?

-- К тому, что вы можете прочитать мою последнюю фразу, сказанную не вслух. Только последнюю!

В ответ Инспектор капризно дернула плечом, то ли в знак несогласия, то ли в смысле личной обиды. Точь-в-точь, как это делала Татьяна. Только это было сорок лет назад.

-- Мне сильно интересно, почему вы пропустили шикарный случай на улице Бутлерова.

-- На Бутлерова?..

Промелькнувшее недоумение я бы не назвал растерянностью. Но ответить ей было нечего.

-- И ни одного документа? Ни протокола, ни истории болезни?

Советник покрутила головой. Причем, совершенно самобытно, никого не повторяя.

-- Могу ввести вас в курс дела. Изволите выслушать?

Одним движением, нечеловечески человечная госпожа опрокинула коньяк прямо в горло. Выколотила из пачки болгарскую сигарету, размяла ее с хрустом и прикурила, сложив ладони коробочкой. Нестерпимо повеяло восьмидесятыми. Нынче такие жесты стали редкой редкостью и попадались в старых фильмах и у молодых стиляг-реконструкторов.

Ну что же, дорогая современница, истина опять где-то рядом.

«Самый балдежный класс – девятый. Учиться не просто лень, учиться физически невозможно. Одни экзамены удачно сданы, до следующих полтора года. Примерно. Так эге-гей же! Круглосуточно, каждые девяносто минут, в кровь впрыскивается гормональная присадка. В голове сладостно кипят мозги от каждой гормональной атаки, одновременно хочется дать в морду кому угодно и обрести неземную любовь. Теоретически. Практически, непрерывно пялишься на все сиськи, в радиусе ста метров. Даже когда спишь. В озабоченной голове, как яблочный огрызок, обглоданная мысль «упругая женская грудь – это как?! На что это похоже?!» Основной вопрос философии в девятом классе. Прочим проблемам не пробиться даже в прихожую разума, всецело занятого пустыми гонками по половому вопросу.

Посередине учебного времени расположено празднование Нового года. Конечно, это семейное торжество. Но, разве удержишь дома пятнадцатилетнего шалопая, когда под окном свистят друганы, звенит гитара и кокетливо хихичут подружки? Импасибл, Райка! Полный, импасибл!

Нас было двенадцать бойцов. Точнее – четыре бойца, и восемь боеголовок. Коллектив хорового исполнения песен Андрея Макаревича и жалостной дворовой лирики. Вот так, с шутками и прибаутками, наша команда прошла вдоль проспекта Науки и повернули налево, на улицу химика-медиума Бутлерова. И вот тут случилось то, что случилось. Как из-под земли, натурализовался десяток гопников ПТУшного образца. Первым делом разбили в щепки гитару, тут же оправили в нокаут гитариста. Постепенно вырубили всех. Мне достался невысокий шкет, но злой, как сто чертей. С разбегу повалил меня в снег и двинул с разворота два раза сапогом в лицо. Как сейчас помню – в левую бровь и в правую скулу. Мир взорвался магниевой вспышкой и тихо погас.

Храбрые одноклассницы приложили кусок льда к моему подбитому глазу. От прохладного прикосновения я очнулся и смог встать на ноги. Кое-как меня довели до дома. Мама напугалась до ужаса, потом пришла в себя и быстро собрала больничный рюкзачок: кружка, ложка, кипятильник, сахар, заварка, зубная щетка, тапки и теплые носки.

Когда я вошел в палату, раздались дружные аплодисменты – начался новый, 1980-й год».

-- Ничего не понимаю! Ни справки, ни выписки, ни диагноза, ни эпикриза… Наверное, на регистрации завалялось…

-- Так и валяется там сорок? Врете, госпожа Инспектор!

-- Точно… вру…

-- Зато специалисты остались целы. Так весело отмечали Новый год, что клиента без их участия чуть не убили! Может, конкуренты сработали? «Юные мстители», к примеру? Или «Неуловимые гопники»?

-- Нет никаких юных техников… а вот конкуренты, похоже имеются. Нет, не у Конторы, она уникальна. Кого-то не устраиваю лично я.

-- И что теперь?

-- Сейчас объясню. Коньяку налейте!

-- Не много ль будет?

-- Вообще-то, будет мало. Но пока приторможу! Слушай, какой у нас с тобой расклад.

Давно ли на «ты» мы с тобой?

Давно ли нагие при встрече?

Давно ли весь день у нас вечер?

Давно ли моя ты? Давно ли я твой?

-- Недавно и ненадолго! Ты соврал размер и ритм четыре раза. Нет, пять. И рифма банальна, как хозяйственное мыло! Мужчины – идиоты клинические. Бо́льшие идиоты, точнее идиотки, – женщины, рождающие детей мужчинам и от мужчин! Помолчи и послушай, как мы влипли!

Люди приходят в этот мир, примерно, одинаково. Вариации Нумы Помпилия с сечением не меняют сути дела. Но не о том речь. Покидают жизнь по-разному. Или умирают, или погибают. Викинги и самураи считали смерть не в бою и без оружия в руках некоей «второсортной» смертью. Праведникам, не умевшим владеть мечом, а также женщинам и детям путь в Вальхаллу был заказан. Они попадали во владения хтонического чудовища Хель – мрачный мир мертвых, из которого не было возврата даже для богов. Впрочем, лучшие из женщин могли надеяться на место в Фольгвангре – обиталище богини Фреи. Мирный уход презирали и сожалели о воинах, умерших в своих постелях. Однако, не все так просто. Со временем выяснилось, что существуют неубиваемые люди. Смелого пуля боится, смелого штык не берет.

Существует легенда о генерале, воевавшем в окопах Сталинграда. Шеф мистического «Отряда номер один» не кланялся ни пулеметным очередям, ни снайперским девяти граммам, ни осколкам гранат и снарядов. В длинном пальто из чертовой кожи, фуражке, сдвинутой к переносице, начищенных до зеркального блеска сапогах, четырехзвездный генерал вышагивал по брустверу, печатая шаг, как на Красной площади.

-- Наполеон Бонапарт бросился в атаку на Аркольском мосту, как в водоворот из ружейных пуль и картечи, своей и чужой. Притом, что артиллерия вела настильный огонь. И что бы вы думали? Ни царапины!

-- Удивительно! Но, более удивительно то, что герои невероятных эпизодов, не обязательно были «героями» в первоначальном смысле слова. Ну хотя бы тот подрывник американский, которому ломом пробило голову навылет – человечишка то он был сварливый, жадный, завистливый и грубый…

-- Да уж, не Первый консул!

-- Да уж! Причину неуязвимости выяснить не удалось до сих пор. Над проблемой мудрят медики, биологи, психоаналитики, мистики и священники. Каждый запутывает дело в силу своих возможностей. «Условно бессмертного» можно вычислить только по статистике. Семь смертоносных ситуаций пришли и ни с чем ушли – скорее всего, перед вами иммортал. «Проба крестом» -- процедура проверки показаний, протоколов, воспоминаний, мнений и видений. Если за объектом числится семь подтвержденных эпизодов – он уйдет за Переход только на своих условиях. Может вернуться или задержаться среди людей. Провоцировать гибель иммортала – даром терять персонал. Ну а если объект может предоставить Инспектору еще семь подобных случаев, зафиксированных им самим, то такой человек…

-- Старый злой Бенамука живет на большая гора и все говорят ему «о-о-о!»

-- Не угадал! Дважды по семь выживаний означают природного иммортала. И, кроме того, приглашение на службу в Контору. Без тестов, проверок, экзаменов. Правда, с одной неприятной процедурой. Об этом, я тебе потом расскажу. Скажи, дорогой, у тебя случались смертельные эпизоды, о которых ни одна живая душа ни сном, ни духом?

-- Как не быть, найдутся и со смертельным исходом. Вероятным. Весьма вероятным.

«Не помню точно, но примерно в возрасте двенадцати лет, со мной учинилась следующая ая история. Точно – перед шестым годом обучения. Я тогда учебник средневековой истории с собой взял. Зачем? Читать. Увлеченность медиевистикой обволакивала головной мозг сладкой истомой баллад и острым вкусом батальных сцен. Это детали, но они помогают выстроить картину далеких событий. Мама работала на войну, что давало возможность не беспокоится об отпуске. Предприятие, выпускавшее маленькие телевизоры, получало за них очень крупные деньги. Ведомственная база отдыха на отдельном острове Выборгского залива. Ни одного лишнего человека. Тишина, здоровье, купание, походы за грибами и шикарная столовая. Райский остров.

Тем не менее, свинья, как известно, грязи найдет. На лодочной станции, плотники построили новые мостки.Точнее – продолжение старых. Пока мама оформляла прокат двухпарки с веслами, я поскакал занимать арендованное судно. В руках – два спасательных жилета и надувной матрас, видимости на три шага никакой. Налетел босой ногой на недовбитый гвоздь и окропил струганые доски теплой кровушкой. Далее – крики, обиды, внушения, страдания педагогические и душевные. В итоге, вертолет решили не вызывать, промыли рану перекисью, облили ногу йодом и завязали тремя бинтами внахлест. И строго-настрого велели два дня лежать и еще один – не вставать.

На второй день моего заключения, мама отправилась на пляж в поисках загара. На обратном пути, она намеревалась зайти в столовую пообедать, а заодно взять суп и второе для меня. И компот, конечно. Скорее всего, машинально мама закрыла дверь на ключ и взяла его с собой. Проснувшись, я ощутил смутное желание посидеть и подумать. В физиологическом смысле.

Туалет во дворе. Комната на втором этаже. Хочуха нестерпимая. Под рукой ни единой емкости. Даже стакана. Безвыходных ситуаций не бывает. Бывают выходы, которые нас не устраивают. Можно было позвать на помощь, попросить найти маму с ключом или ключ без мамы. В конце концов, можно было нагадить в углу на пол. Повоняло бы, да и перестало. Скверный запах – это стыдно, но не смертельно.

Вместо часа рассуждений, я бы предпочел пять минут обладания ключом. Одну минуту. Настоящий бес подбросил идейку побега. Окно. Окно на втором этаже коттеджа. Высота подоконника над землей – метра четыре. Цокольный каменный этаж, первый этаж с высоким потолком и одна треть второго с потолком низким. Расстояние до бетонных плиток вполне смертоносное. Тем более, что прыгать бы пришлось с раненой ногой и даже на раненую ногу. Возможный результат – перелом позвоночника и размозженная глупая голова. Дополнительный приз – полные штаны. Позорно некрасиво.

Высунувшись из окна по пояс, я тщательно обследовал поверхность стены. Плотно пригнанные рейки в два пальца шириной. Это вертикально. А вот горизонтально проходили две доски-шестидюймовки – на уровне пола и на уровне подоконника. Над поверхностью обшивки торчало сантиметра три древесины. На нижний карниз поместилась бы часть ступни, а за верхний можно было держаться руками. Переступая маленькими шажками можно было продвигаться по направлению к пожарной лестнице, закрепленной на торцовой стороне коттеджа.

Пройти предстояло около двух метров. Маленькие карнизы держались прочно. Проблема состояла в том, что доски были наклонены вниз. Нога могла соскочить легко и просто.

С трудом, пережив очередной спазм, я бодро вылез из окна и встал на узкую опору обеими ногами. Держась обеими руками за край оконной рамы, проверил на прочность нижнюю опору. На прыжки доска не реагировала, стояла прочно. Подергал за верхнюю. Не пошатнулась. Отпустил окно и передвинул ногу вперед.

Только бы никто не забрел во двор. Напугают криком, рука дрогнет и полечу вниз! Придвинул вторую ногу к первой. Преодолел стартовые десять сантиметров. Только бы пальцы не ослабли. Двинул ногу вперед и услышал, как шуршит подошва по деревяшке. Подтянул другую. Перевел дыхание. Только бы нога не соскользнула. Половина пути. Руки онемели. Только бы не случился спазм.

-- О-о-ой!..

Прихватило, так прихватило. Турбо. На высоте четырех метров завис скорченный полуживой засранец. Без никаких шансов. Без малейших?

-- Ой! Ой! Ой!

Как будто, отпустило. По спине весело бежит ручеек холодного пота. Сейчас, господа присяжные заседатели! Лед тронулся. И не просто Лед, а Лед Зеппелин!

-- Уф-ф-ф…

Вот она, родная лестница, замечательная лестница, лестница-чудесница! Эскалатор мой спасительный! Ловко, словно мешок с костями, я сполз на землю и рванул к вожделенной будке. Удовольствие, испытанное мною в этот день, не идет в сравнение ни с какими благами мира».

***

-- Да, ты и в самом деле – писатель!

-- Хороший писатель.

-- Хороший писатель и чистокровный иммортал. В связи с этим новым обстоятельством, мы получаем нерешаемую задачу. Нечто вроде комбинации с волком, овцой, кочаном капусты и одной-единственной лодкой.

Госпожа Инспектор тяжело вздохнула и закрыла лицо ладонями.

-- Что-то не так? Мне надо умереть еще семь раз?

-- Много таких случаев ты помнишь? И сможешь рассказать или описать?

-- Дай подумать… Так… так… Начинай загибать пальцы. Когда подавился непрожеванным помидором и едва не задохнулся. Раз. Когда Герка нечаянно уронил на меня кусок брусчатки с четвертого этажа. Два. Когда перелез балконную решетку, висел снаружи и выделывался над прохожими. Три. Когда ехал в поселок Тёсово на дизельном поезде и висел снаружи на поручнях, пережидая контролеров. Четыре. Когда сидел на краешке крыши девятиэтажного дома. Пять. Когда собирался повеситься на брючном ремне из-за ссоры со Светкой. Шесть. Когда перебрал, и скорая отвезла меня в институт Джанелидзе. Семь. Когда…

-- Достаточно. Ты бессмертен. Ни одна случайность, организованная или естественная, не смогла отправить тебя на Переход. Но иммортала тоже можно переиграть – онкология вне закона. И меня можно переиграть – твое досье ограблено. Из семи изложенных ситуаций только последняя отражена в документах. Короткая докладная записка. Суть – донос на старшего по званию. Координатор бригады изменила протокол и объект остался жив. Объект – Алексей Владимирович. Майор-отступник – Ксения Петровна. Это – я.

Женщина, сидящая в глубоком кресле, бессильно опустила руки. На бледных щеках блестели слезы. Собственные горькие слезы. И тут меня настигла разгадка. Горькое просветление. Взрыв, задушенный на полуслове.

-- Скажи, я правильно понял – мы оба должны исчезнуть?

-- Передо тобой выбор – умереть от онкологии или стать сотрудником Конторы. В первом случае, ты уходишь по Переходу, а я закрываю за тобой дверь и архивирую поглубже твое личное дело. Возможно, получаю очередное повышение. Запрос Васильевых на «торжество справедливости» удовлетворен и даже более того. Контрвариант – ты поступаешь на службу и становишься существом высокого уровня. На Переход отправляюсь я. За провал задания, покрывательство, уничтожение документов, злоупотребление служебными возможностями и несанкционированные изменения событий жизни.

Для окружающих жителей, картина одинакова в обоих случаях. В восемь утра придет сиделка, обнаружит мертвого писателя. Уберет лишние рюмки и окурки. Проветрит. Вызовет скорую помощь и подпишет вместе с ними «Акт о смерти». Потом исчезнет насовсем. Потому, что она – перспективный агент Конторы. Пока полевой регистратор. В неопределенном будущем, судя по всему, займет мое место.

Мне показалось, что я незаметно уснул и наблюдаю поучительный сон. Хороший дедушка стал плохим дедушкой. Из-за него погиб троцкист Васильев. Для восстановления равновесия справедливости, я должен был погибнуть. Но, не тут-то было. Маленький ребенок вышел сухим из воды в самых некрогенных обстоятельствах. В итоге, я, хороший писатель, оказываюсь Бессмертным. Однако, занять свое место в строю агентов всемогущей Конторы, я смогу только в случае гибели старшего Инспектора, который плачет, свернувшись клубком в мягком кресле. Все кажется так?

Вот тебе этическая проблемка, инженер душ людских, решай! Как, по зубам тебе найти выход, этакая ты глыба, этакий матерый человечище? Но, не все было ясно. Не хватало несколько важных частей, чтобы закрыть непростой гештальт.

-- Несанкционированные изменения событий жизни? Как это понять? Что ты изменила, зачем и когда? И каким образом возможно изменить то, что еще не случилось?

-- Возможно. Как – не наше дело. До чего, однако, мужчины тупые и самодовольные существа! Не перестаю вами восхищаться!

-- При чем здесь мужская тупость?

-- Леша, узнай меня, пожалуйста! Неужели забыл совсем?

-- Э-э-э?.. Ну-у-у…

-- Давай вместе восстановим утро ноябрьского дня. Пронизывающий, шквальный ветер задувал вторые сутки кряду. Вода поднималась. В полдень уровень на метр сорок выше ординара. Но ты не изменил своих планов. Шагаешь по Четвертой линии к Академии художеств. Невыспанный и помятый в метро. В теплой квартире остались твои девочки – жена и дочка. Маленькой скоро два года. Она растет здоровой и смышленой. Жену ты не любишь. Так уж получилось. Твоя жена считает, что любит тебя. Ты работаешь на трех работах, аргументируя потогонку необходимостью обеспечивать семью. На выходных пишешь курсовые, переводы и рефераты. Получаешь высшее образование. Лишь бы не оставаться дома надолго. Твой верный спутник – постоянное желание спать. Ты борешься с дремотой поглощая смертельные объемы кофе и сигарет. Ты загнал себя во все возможные ловушки, попал в капканы всеми четырьмя лапами. Твой организм требует нормальной жизни и естественных транквилизаторов – сладкого секса, сладкого сна, сладкого вина и сладкого отдыха с преданной скво. Сил осталось не так уж много. Ты сорвешься через полгода, и я не смогу этому помешать…

-- Ты?!..Это ты?!.. Как это могло… может быть?!..

-- Может.

-- Я ничего не забыл. Вода в Неве поднялась настолько высоко, что ее можно было потрогать руками. Юго-Западный ветер завывал в трубах, срывал дорожные знаки и сводил с ума уставших горожан. Северная трамонтана повысила суточное число самоубийц на треть. Производство чернил не улучшало положения. Все нормальные люди перессорились уже с утра. Ненормальные – со вчерашнего вечера. Оставаться в такой день дома было невозможно. Путешествовать по улицам небезопасно. Порывы зюйд-веста прижимают к стене. Шагаю по Четвертой линии, на Пятой просто сбивает с ног. Мысленно, я уже в библиотеке Академии. Там тепло, тихо и полным-полно книг, которые я собираюсь прочесть. До цели пять минут. Ветер притомился и ненадолго оставил меня в покое. Ноги пошли быстрее. Угол академического корпуса…

-- Вспомнил?!

--Никогда не забывал. Только я полагал вас… вам… тебя… мгновенным видением… материализованным миражом… не знаю, как правильно объяснить… как Преображение, если можно так выразиться…

-- Но ты мне миражом не показался. Налетел, как вихрь, как шквал. Чуть с ног не сбил. В глаза тебе заглянула – и пропала. Все бы отдала – талант, картины, выставки, успех, карьеру, друзей, подруг. Ничего не смогла с собой сделать.Не знаю почему и зачем, но я совершенно безумно, заполошно, позабыв стыд и страх… и вообще все позабыв, влюбилась в тебя! И ничего больше не хотела, только дышать рядом с тобой, засыпать и просыпаться рядом с тобой, молиться Богу за тебя и рядом с тобой, рождать наших детей рядом с тобой, а когда Бог решит, что мне уже пора, тихо и навсегда закрыть глаза рядом с тобой. Вот так. Сама до сих пор не знаю – проклятие или благословение на мне. Наверно и то, и другое. Ты помнишь, что я сказала тогда?

-- Ты сказала тогда – «прости, но я забыла взять с собой букет отвратительных желтых цветов. Но ведь ты узнал меня?»

-- Надо же, не забыл… Мы долго стояли на ветру и ужасно замерзли. Наводнение добавило еще с полметра и грозило дотянуться до нас. Васильевский спрятал нас в уютном кафе. Помнишь, как оно называлось, а?

-- «У Сильвера». Погребок назывался «У Сильвера». Я ходил туда по воскресениям несколько лет. Как в церковь. Вместо Библии – томик Булгакова. Пил кофе, читал Михаила Афанасьевича. Представлял себе, как однажды откроется дверь, и ты вернешься в мою жизнь. Когда текст «Мастера и Маргариты» был заучен наизусть, или почти наизусть, настала пора выразить свои чувства самостоятельно. Официант одолжил мне огрызок карандаша. Через час мое первое стихотворение было готово. Вот, послушай:

Наводненье, наважденье

От моста и до моста.

Непрощенное решенье.

Чистота ли? Пустота?

Ветер с моря, капли горя

Прожигают до крови.

Провод боли, нитку роли,

Ты попробуй, оборви!

В ухо шепот, в спину хохот,

Цокот – сталью каблуки.

Каменного сердца грохот

Из набухших вен реки.

Искаженье, отраженье,

Вниз – голодная вода.

Непрощенное решенье.

Ненадолго. Навсегда.

-- Так ждал тебя, что стал писателем. Ну вот, дождался. Боюсь, только, что у нас с тобой не «Тюремный романс» получится, а «31 июня» в чистом виде.

— Это там, где между влюбленными почти тысяча лет? Художник живет в самом начале двадцать первого века, принцесса – в самом конце одиннадцатого? Хорошее кино. Только грустное.

Я прикурил две сигареты, одну для себя, другую для Ксении. Она рассеянно кивнула и устало опустила веки.

-- Можно вопрос?

Ксения пожала плечами, и выпустила дым из ноздрей, как Змей Горыныч подросткового возраста.

-- А нужно?

-- Да!

-- Задавай…

-- Мы расстались тогда, с уговором встретиться вечером следующего же дня. Ты не пришла. Почему?

-- Только в тупой голове мужчины мог родиться подобный вопрос. А поплакать? А посомневаться? А помучиться? А тебя помучить? А чувство вины? А бессонные ночи? А сладостное ожидание встречи? А кипение страстей до помутнения рассудка? А охрипший от пустого трезвона телефонный аппарат? А десять неотвеченных звонков за вечер? А двадцать?

-- Мучить-то зачем? И мучиться?

-- Определить для себя ценность объекта… и вообще… так положено! – Ксения вздохнула мечтательно и печально, -- две недели отмучилась и собрала свой походный рюкзак. Не знаю, зачем.То ли к тебе переехать, то ли от тебя подальше. Спустя неделю разобрала его обратно. Стало стыдно – перед тобой, что не приехала, перед твоей семьей, что приеду. И затосковала я. Стала тугу-печаль народным лекарством лечить. Не пилюлями, не сиропами, а винцом крепленым, да водочкой. Пью и проклинаю себя, дуру несчастную – не решилась! не решилась! не решилась!

Слезы брызнули во все стороны.

-- Полгода пробухала глупая женщина. Unefemmeamoureuse. Днем в Академии, с вечера – бутылка портвейна за номером тридцать три. А потом я погибла. У подруги на даче что-то праздновали. Вина, как обычно, не хватило. В машину забрались впятером. Все пьяные, водитель очень пьяный. Выскочили на шоссе. Под горку разогнались. Впереди – фура груженая раскорячилась во всю проезжую часть. Шина у нее лопнула. Ну мы под прицеп и нацелились. Наш водитель со всей дури тиски выжал и руль в сторону. «Жигуленок» кубарем по дороге. На крышу опрокинулся и гарью потянуло. Я ползком, по битым стеклам, полезла через окно. Хотела подальше от машины. Подбежали люди, вытащили. Понесли куда-то. Тут грохнуло. Дальше ничего не помню. Очнулась в реанимации. Рядом – женщина в белом халате. Так мол и так, дорогая, ты свое отгуляла. Кровопотеря, ожоги, перелом позвоночника. Непременно, со смещением. Но есть альтернативный вариант. Контора Существ высшего порядка. Ангелы справедливости. Духовный рост и вся фигня.

Умирать страшно. Жить в инвалидном кресле страшно. Предложение от Конторы показалось спасением. Буду живая, сильная, красивая, угоню военный вертолет и прилечу за тобой. Как в кино с Абдуловым и Нееловой. Вот и прилетела. Точнехонько к своим похоронам. Не опоздала.

-- И на мои не опоздала!

-- Ты с ума сошел?!

-- Нет, дорогая, в ум я как раз возвращаюсь. Помнишь у «Агаты Кристи» -- «давай вечером умрем весело, поиграем в декаданс». Желаете партию в декаданс, сударыня?

-- Выкинь эту дурь из головы! Немедленно! Соглашайся на службу в Конторе!

-- Нет, дорогая. Я хочу быть с тобой. На Переходе и после него.

-- А если за Переходом пустота и небытие?

-- Будет одно небытие на двоих. На двоих некронавтов.

-- А какое оно -- «не бытие»?

— Вот пойдем вместе и посмотрим.

-- Вместе и навсегда?

-- Вместе и навсегда.

-- И смерть не разлучит нас?

-- Смерть соединит нас.

-- Аминь?

-- Аминь.