Орфей и шариковая ручка
Однажды весной классные руководители третьеклашек отправились на городской семинар, а нас с Павлом Викторовичем (учителем ОБЖ) поставили себе на замену.
Первая в расписании — математика. Учебник и тетради родная учительница порученных мне третьеклассников Тамара Михайловна передала Павлу Викторовичу, и перед началом учебного дня я отправилась искать его, чтобы забрать материалы к уроку. Из кабинета первого класса вышли две девочки с огромными синими бантами на голове.
— Здравствуйте, — поприветствовали они меня.
— Здравствуйте, девочки. Вы не встречали учителя ОБЖ?
— Мы даже не знаем, что такое ОБЖ.
Тогда я впервые почувствовала себя на другой планете. «Вот тебе, предметник, и начальная школа».
— А вы у нас сегодня будете вести уроки? – спросила третьеклассница Софья, когда я пришла к ним в кабинет, оставив тщетные попытки отыскать Павла Викторовича (ОБЖисты, как известно, мастера маскировочного дела).
— Да.
— А вы злая?
— Справедливая.
Софья отошла в сторону. «Это как это "справедливая"?» — шепнул ей мальчик в очках, которого, как потом я узнала, зовут Лёня. «Справедливая — это как я» — ответила ему Софья, и Лёня заметно расстроился.
Тут появился мой коллега с учебником и тетрадями. «Слушайтесь тут. Я в соседнем кабинете!» — обратился он к классу. «Хорошо. Мы ещё и Тамару Михайловну обещали не подводить» — объяснил высокий темноволосый мальчик Артём.
Прозвенел звонок. Несколько минут урока посвятили знакомству и приступили к работе. В задании требовалось из уже решённых уравнений найти то, в котором намеренно была допущена ошибка. Прошло чуть меньше половины урока, а мы уже решали предпоследний номер из девяти. Я начинала понимать, почему Тамара Михайловна рекомендовала к математике почти две страницы учебника и задачу "под звездочкой" (особой сложности). Передо мной, то есть сразу возле учительского стола, на первом ряду сидел Константин Рябушкин.
Запомните. Когда-нибудь этой фамилией назовут теорему или способ вычисления. Рябушкин расправлялся с задачами на раз-два, щелкал их как орехи, гранит науки крошился под его умственной хваткой все равно, что Школьное пирожное. Класс гордился своим гением, но, как и большинство выдающихся личностей, Рябушкин был неординарен, даже очень странноват.
— Он так часто, — пояснила его соседка по парте Марина, когда Рябушкин принялся что-то шептать своей ручке. – Постоянно выдумывает.
— Я ничего не выдумываю, — возмутился Костя. – Эту ручку мне подарил дедушка. Её зовут Дона. Она — мой талисман и лучший друг.
— Отлично. А теперь внимание на доску, — сказала я, и Костя устало взглянул на то, как Лёня дописывал корявыми длинными буквами слово «Праверка».
— Проверка! Через «о» — недовольно заметила Софья.
Лёне ее замечание было особенно болезненно.
— Проверочное слово «прав», — возмутился он. – «ПрАвильно» - «прАверка».
— Тамара Михайловна в классе не так писала, — заметил Артём с последней парты.
— Правильно «прОверка», — вмешалась я, немного соболезнуя Лёне. Он, скрипя сердцем, стёр свою походившую на сдутый шар «а».
Уравнение проверку всё равно не прошло, оказалось с ошибкой, которую и требовалось найти в задании. Лёня написал "Ответ:", показал Софье язык и успокоился. Пришло время решать "под звездочкой".
Рябушкин засиял ярче Солнца.
— Мы в начале пытаемся подумать сами, — поспешно объявил он. – Тамара Михайловна всегда так делает.
— Хорошо, - согласилась я. – Только мы в начале поднимаем руку, и только потом говорим. Три минуты на размышление.
Рябушкин схватил свой талисман и начал фанатично чертить треугольники. Марина закатила глаза и немного отодвинула свою тетрадь подальше от обители математического гения. Прошла минута. Еще несколько секунд. Раздался щелчок, и Рябушкин пронзительно вскрикнул. Из его талисмана посыпались детали.
— Костя, все хорошо, — я и сама сомневалась.
К медсестре отправить некого, заблудятся. Самой уйти и оставить Рябушкина — страшно. С собой взять Рябушкина?
Лучше бы этот Рябушкин зарыдал, закричал, начал ругаться. Но он раз только вскрикнул, окаменел и молча принялся смотрел на детали ручки, бледный, застывший, напряжённый — казалось, он вот-вот упадёт в обморок или сам распадётся на части.
— Мы её сейчас починим. Давай сюда, — успокаивала я его и себя.
Рябушкин встрепенулся и осторожно положил конструктор из ручки мне на стол, поверх страниц учебника по математике. Удивительно, но класс молчал. Впервые я видела такое сильное коллективное сострадание среди детей.
— Продолжаем писать, — обратилась я. – Костя, возьми пока мою ручку.
Все вернулись к работе, правда как-то отстраненно. Рябушкин же просто навис над тетрадью и безучастно смотрел в размокшие и расплывшиеся от слёз треугольники. Все внимание его было обращено на меня, старавшуюся соединить пружину с белыми кружочками.
Я положила на учебник конспекты к урокам, освободив пространство перед собой. По ощущениям настоящая операционная — не меньше. Когда эта несчастная ручка была наконец собрана, прозвенел звонок.
Мда... Учитель начальных классов из меня получался никакой. Мало того, что домашнее задание пришлось записывать на перемене, так еще и Рябушкин, который получил своего друга обратно, обнаружил, что тот окоченел. Сборщик из меня тоже оказался никудышный. Кнопка ручки застыла, перестала щёлкать.
— Но ведь ею всё равно можно писать, — подбадривали ребята.
Рябушкин отрицательно покачал головой. В этом жесте содержалось столько отчаяния, что Гамлет со своим «Быть или не быть» тихо похныкивал в сторонке.
— Я сам виноват, — сказал Костя.
— Она все ещё пишет, — осторожно напомнила я.
— Нет... Её больше нет.
— Что это у вас тут за собрание? – в класс вошёл Павел Викторович.
— У Рябушкина ручка померла, — серьёзно сообщила Софья.
— Что ж… Эм... Можно вас? — обратился он ко мне. И я отправилась обсуждать организацию обеда, а когда вернулась, обнаружила Рябушкина в окружении одноклассников.
Он стоял рядом с мусорным ведром для бумаги. На ладони у него покоилась ручка, завернутая в тетрадный лист.
— Мы будем помнить тебя, Дона! – громко сказала Софья.
Рябушкин положил Дону в мусорное ведро и каждый бросил вслед за ней кусочек бумаги.
— Проводите в последний путь? – спросила меня Софья, протягивая кусок тетрадного листа.
Все это было так абсурдно и так серьезно, что я просто не знала, как правильно поступить. С одной стороны, видела во всем этом прихоть, баловство, но с другой — что-то в сердце моем откликалось в ответ на горечь этих странных похорон. Я взяла лист, скомкала его и бросила в мусорное ведро.
Следующим по расписанию стояло литературное чтение. Настрой у класса был рабочий, серьезный. Я боялась обратного, поэтому о случае на перемене больше не упоминала. Только Рябушкин оставался рассеянно-задумчив, но и эта картина теперь выглядела, как меньшее из зол.
Тема занятия поднимала вопросы поэзии и музыки. Обсудили историческое сходство этих понятий, их влияние друг на друга, подошли к заданию на воображение.
— Дети, послушайте, пожалуйста, следующую композицию и постарайтесь представить, о чём эта мелодия? Дайте ей название.
Все приготовились слушать. Зазвучал Эдвард Григ «В пещере горного короля». Здорово было наблюдать за ребятами. Кто-то закрывал глаза, кто-то вслушивался напряжённо, кто-то безмятежно, улыбался или хмурился. Я и сама увлеклась за мелодией, потом задалась вопросам, что там в следующем упражнении? Взяла со стола конспект и вдруг замерла. Виолончель, фагот и контрабас как раз наращивали напряжение, когда из-под тетради с планами уроков, на раскрытом учебнике математики, между примерами на умножение и уравнениями с ошибками показалась пружинка от отправленной на дно мусорного ведра ручки.
Я не одна смотрела на деталь. У Кости вместе с этой пружиной, казалось, перед глазами проносилась вся его девятилетняя жизнь. На сильную долю вступили барабаны, и Рябушкин подскочил, чуть не сбив с места Марину, бросился к урне, достал ручку и подлетел ко мне.
Класс наблюдал за ним в восхищении. Во мне боролись строгость, вина и сочувствие.
— Пожалуйста, можете отдать мне детальку?
— Сядь для начала. Что за самовольство? У нас урок идёт.Рябушкин сел на стул, как узник.
— Помочь? — я протянула ему пружину.
— Нет, — Рябушкин бережно сложил деталь и ручку в пинал. – Теперь с тем, что для меня важно, буду разбираться сам.
Мелодия затихла. Я выключила колонку и обратилась к классу.
— Как назовём композицию? Что вам представилось во время её звучания?
Артём с задней парты поднял руку первым.
— Долгих, слушаем тебя.
— Я в начале представлял себе, как кто-то метал у нас со двора ворует, — Артём встал со своего места. – Но потом Костя вскочил… Вот мне кажется, что эта песня про то, что дружба побеждает смерть.
— Точно, - подхватил Лёня. – Ой…
— Говори-говори.
Лёня встал.
— Я мультик смотрел с братом. Там мальчик пошёл к богу мёртвых, чтобы спасти невесту. Он её воскресил, получается? Как Костя.
— Орфей и Эвридика?
— Наверное.
— Орфей и ручка, — засмеялась Софья.
— Отвернись от меня, — буркнул Лёня.
Потом были еще версии и другие уроки. Учебный день подошёл к концу, и вот я вновь просто предметник. Еду домой и ловлю себя на ощущении странной грусти. Ещё учиться и учиться профессии, да и просто — жизни. Ну а помощь в освоении этих наук будет всегда, и ее совершенно точно можно и даже нужно принимать с благодарностью. Но, все же, с тем, что для тебя действительно важно следует разбираться самостоятельно, и в то, как это "действительно для меня важно" работает тоже — лучше всего вникать самому, без помощников.
