Индекс тревожности

Гудели вентиляторы, противными насекомыми стрекотали реле на стойках гидроакустики, и вдруг во влажной темноте хрустнул металл. Корпус задрожал, сталь издала долгий тоскливый скрип. Я вздрогнул и больно приложился затылком о тумблер аварийного освещения. Шла вторая неделя автономки. Лодка «дышала» под толщей воды: на нижних палубах обманчиво слышался вздох церковного органа, повизгивания и всхлипы…

На Центральном посту, на шнуре, протянутом между стойками связи, болтались чьи-то синие промасленные штаны. В такт им, под переплетением гидравлических труб, покачивалась седая голова мичмана Тетерева. Руки его в шерстяных митенках намертво вцепились в латунные рога штурвала горизонтальных рулей. Старые подводники, случается, спят стоя, с открытыми глазами. Мичман даже умудрялся при этом следить за пузырьком в мутноватой трубочке креномера.

— В автономке положено бдеть, причём бдеть скрытно, — уверял меня Тетерев ещё перед выходом.

На пирсе он появился навеселе, в распахнутой шинели, с гармошкой в руках. Напевал что-то вполголоса — кажется, «Скатертью, скатертью дальний путь стелется...».

Из Мурманска мы вышли на дряхлой атомной лодке проекта 667А — той самой серии, что моряки звали «Навагой». На борт поднялись человек десять, по большей части ветераны с непостижимой уму выслугой лет. На пирсе стариков качало от ветра, иные держались на ногах лишь усилием воли, опираясь на плечи товарищей.

Истинный замысел похода оставался тайной, вверенной лишь капитану Ардалионову и мне. Секретная директива покоилась в тяжёлом конверте под кругляшом сургуча, с грифом: «Вскрыть по прибытии». Мы зигзагами пробирались под паковыми льдами Восточно-Сибирского моря, искали дрейфующую станцию «СП-22». Именно её гидрофоны приняли сигнал, который так взбудоражил моего начальника — директора Департамента социальной биологии.

Худощавый, жилистый Ардалионов обладал какой-то гальванической энергией. Спал он от силы час в сутки, но причиной тому была не столько выдержка, сколько недуг. Маргулис — запойный майор медицинской службы — поставил редкий диагноз: вирусная горячка Дементьева. Говорили, эту дрянь подняли из скважины где-то под Западной Лицей. Болезнь жгла капитана изнутри, вызывая безумную чесотку.

Для безопасности кэпа заперли в провизионной камере, подальше от ракетного отсека — чтобы не дай бог не вышло беды. Он лежал среди брикетов замороженной наваги, в одних кальсонах и кожаных тапках с дырочками. Кисти кэпа туго замотали бинтами — иначе он раздирал ногтями грудную клетку. На лбу — уксусный компресс, а глаза, уже расцарапанные, гноящиеся и едва не вытекшие, заклеены крест-накрест пластырем.

Дежурного предупредили: слушать, когда кэп молотит гаечным ключом по переборке морзянку, — эти сообщения потом передавали по «Каштану» на Центральный пост.

***

День и ночь в душных отсеках не различишь. Циркадные ритмы сломались, иммунитет упал, воспалялись десны, трескались губы. Из мутного стекла гальюна на меня смотрела парафиновая маска, из каждой поры кожи лезли непрошеные синеватые, похожие на червей волоски.

Каюта, что мне отвели во втором отсеке, когда-то принадлежала замполиту. Ходить туда было противно: то провалишься в темноте в открытый люк, то поймаешь за шиворот струю ледяного «корабельного пота», то собьёшь в кровь голени о комингс. Вдобавок в каюте стояла такая сырость, что с одеяла сочилась влага.

Почему-то на переборке висел портрет писателя Бабеля. Свинцовые шарики глаз смотрели из-под круглых очков с тоской. Печальная улыбка дышала библейской проницательностью. Весь облик гения литературы словно вопрошал: «Ну какого чёрта вы угробили меня, дорогие товарищи?» К тому же ржавый вентилятор в решётке на потолке издавал нескончаемый предсмертный вопль.

На акустическом посту спалось уютнее: ровный гул, янтарный свет диодов, дерматиновый топчан за выгородкой. Старички называли меня Чокнутым Внучком, но не обижали. Доктор Маргулис приносил спирт в банке почти ежедневно.

— От радиации, — говорил он. — И для анестезии души.

Что касается души — спорить не стану, спирт помогал. Но стрелка дозиметра на переборке реакторного отсека упрямо заваливалась в красную зону.

Эту тему муссировал старшина БЧ-5. В кают-компанию он заявлялся, опираясь на костыль и волоча по полу негнущийся, вывернутый набок протез в мягком войлочном боте. Использовал пучок промасленной ветоши вместо платка, шумно сморкался, протирал потную лысину.

— В реакторный проход надо с веником заползать, — говорил он. — Суёшь его в ревизионный лючок. Если только дымится — жить можно. А если вспыхнет... значит, компенсатор давления барахлит. И тогда наша «ревущая корова» устроит всем подводную Хиросиму.

Кока на лодке не было, мы перебивались консервами. Где-то в кладовой завалялся ещё советский ящик осетрового балыка. Жестянки слегка вздулись, рыба тянулась, как резина, отдавала тухлецой, зато под спирт шла за милую душу. Для разнообразия диеты на столе стояла ваза с жёлтенькими хрустящими витаминками.

По мере удаления от берега я все чаще прокручивал в памяти разговор с шефом. Перед самым моим отъездом Евсей Казимирович захворал и принимал посетителей дома, в особняке на Сретенке. Он полулежал в массажном кожаном кресле, а две мулатки, устроившись у его ног, делали ему педикюр. Ступни патриарха покоились в ванночке с горячим соляным раствором.

— Традиционная социология себя исчерпала, Геннадий, — говорил шеф, морщась всякий раз, когда пилочка задевала заусенец. — Кто вообще додумался анкетировать наше население? Даже Тацит писал, что чернь неблагодарна, глупа и труслива. Что тебе ответит в анкете условный Петров? Повторит бред из вчерашнего ток-шоу? Нет, мой дорогой, для настоящей легитимности нужны новаторские методы. Нам выделили грант на индекс тревожности. Вот, возьми в дорогу брошюру с новой методикой, почитай.

В моих руках оказалась секретная монография академика Мздоимского — корифея с кафедры ихтиологии Ядерного университета. Оказалось, коллективная тревожность населения существует по принципу «территориального суверенитета» и не покидает пределов Евразийской плиты. Субстрат пассионарности в виде миазмов тонкой материи попадает прямо в ноосферу. Однако его концентрация в материковых облаках недостаточно высока для глубокого анализа, даже несмотря на весомый вклад усопших предков.

К счастью, происходит конденсация субстрата и его выпадение вместе с осадками на землю. Впоследствии сибирские реки вымывают субстрат в Северный Ледовитый океан. Там, под толщей пакового льда, в условиях природного криостата образуются нетленные сгустки «духовного сала». Используя гидрофоны особой конструкции, можно нащупать эти сгустки и вступить с ними в контакт.

***

Лодка скрипела, но уверенно скользила в ледяной каше. Кругом — враждебное окружение океана. Старички жаловались, что нельзя курить, и без конца вертели в промасленных пальцах сигареты. Плакат на Центральном посту призывал «всемерно крепить единство экипажа». Координат не знал никто. Разве что американские лётчики с базирующихся в Норвегии «Орионов», которые уже несколько суток нас выслеживали и бросали буи.

— Зря горючку жгут, падлы! — ругался коренастый усатый боцман Хлеборезка. — За нашу «ревущую корову» орденов им точно не видать.

На связь через прибор «Синтез» выйти не удалось. Навигационный комплекс жиденько обделался: в доках ремонтники выковыряли из потрохов гирокомпаса добрые полкило чистой платины. Сдали в лом, получили «премию» — семьи-то надо кормить. Контакты потом припаяли кое-как.

Кэп отстучал ключом по стенам провизионки приказ:

— Кровь из носа передать координаты на базу!

— Фактор времени на флоте, — громко икая и пуская слюну на свитер крупной вязки, пояснял боцман, — самый главный. Главнее только очередность открытия клапанов при продувке гальюна. Лучше выпить ведро соляры, чем не отбить координаты к контрольному сроку. Сочтут лодку утерянной, свои же линкоры торпедами захреначат…

Старпома прозвали Озирисом. Говорили, что он как-то давно показывал матросам, как чистить бочки из-под химикатов. С тех пор он походил на египетскую мумию. Вдобавок страдал радикулитом и носил под кителем корсет, издававший неприличные звуки при каждом шаге.

— Подплыть под полынью! Глубина — сто! — командовал старпом, щурясь на бесполезную карту. — Поднять выдвижную антенну!

Сопротивление изоляции антенного фидера — нуль. Так показывал мегомметр на посту связи.

— Обледенела, сволочь! — рычал старпом. — Может, сползла с защёлок, когда штормило в надводном? Курс двести два! Подать питание на гидролокатор!

Почему двести два? По наитию, наверное. Маргулис рассказывал, что именно такой курс однажды вывел старпома из переделки в проливе Дрейка, когда у них заклинило рули. Удача во флоте нужна не меньше, чем в игре в «секу». Опять же — то самое русское «авось», что вдохновляло дедов в окружении под Вязьмой.

Слева по борту возникла смертоносная стена тороса. Квадратная челюсть боцмана начала открываться и захлопываться рывками, как ковш мусоропровода при землетрясении. Послышался скрежет, и лодку тряхнуло. В корме что-то дико завизжало, по корпусу прошёл силовой толчок. Спящий на рулях Тетерев, так и не проснувшись, потерял равновесие и клюнул носом в панель репитера.

Панель приборов мигнула красным. Стрелка мегомметра дернулась от тряски, но вернулась к правому краю, к нулю.

— При потере ориентации на глубине следует руководствоваться не приборами, — твердил боцман, — а чувством долга. Заступая на вахту, похорони в себе всякие измышления. И будь готов скрытно бдеть даже с травмой черепа, даже если пульса нет.

— Правой машине малый ход! Лево руля! — дал новую команду старпом. — Встряхнуть эту рухлядь!

От вибрации корпуса и набегающего потока воды антенна должна была сбросить ледяной панцирь. И действительно — сопротивление ушло на бесконечность. Старпом перекрестился и постучал костяшками пальцев по ларцу со святыми мощами, намертво прикрученному болтами к стене. Подводники — народ суеверный, служба такая.

Пока экипаж решал проблему связи, мы шли заданным курсом — двести два. Шли по наитию старпома, и вот чудо: гидроакустик поймал ультразвуковой маркер. Впереди, среди многолетнего пакового льда, дрейфовала искомая станция «СП-22». В окуляре перископа показались покосившиеся деревянные домики, скрытые в торосах. Из разломанной щитовой будки торчала заиндевевшая мачта гидроакустического излучателя. Снизу кабель уходил прямо в ледяную трещину.

Персонала на станции давно не было. Лишь замёрзший советский флаг трепыхался на ветру рваной тряпицей. Станция годами писала своим пьезокерамическим гидрофоном ультразвуковой сигнал на особой несущей частоте — тридцать килогерц.

Данные снимали без всплытия — боялись снести рубку или погнуть выдвижные устройства. К приёмнику станции протянули выносной кабель с магнитным захватом на конце. Акустик — оглохший от старости «птенчик» — натянул кожаные «лопухи» поверх лыжной шапочки и принялся снимать пакет данных. Сигнал шёл рваный, весь в наводках и донном эхе. Расшифровать эту кашу не получалось, и мы пропустили поток через аналогово-цифровой преобразователь.

Из щели самописца, захлёбываясь и шурша, вылезла плотная перфолента. Преобразование Фурье могло помочь выделить несущие частоты, но как раз в этот момент старпом решил, что пора вскрывать конверт с секретным заданием.

И вот сургучная печать сломана. Буковки на жёлтой бумаге расплываются в слезящихся глазах. Я до крови закусываю губу. Инструкция Департамента социологии гласила:

«По прибытии в точку локализации нетленных сгустков активизировать гамма-излучатель в носовом торпедном отсеке. После фиксации волнового отклика подавать запись телевизионных программ с кассеты № 6. Затем выстрелить модулированным ультразвуковым пакетом с вопросами анкеты. Оценку ответа проводить по изменению амплитуды входящего сигнала: один писк — “Да”, два писка — “Нет”, хаотичный треск — “Затрудняюсь ответить”».

***

Прошло пять дней. Мы зависли подо льдом на глубине триста метров и старались погасить внутренние шумы. Объявили режим скрытности — особый вид ада. Передвигаться по отсекам разрешалось только в войлочных ботах, гаечные ключи обматывали ветошью. Вентиляцию заглушили. Воздух стал тяжёлым, кислым, с навязчивым запахом горелого масла. Вдобавок старики натирали ревматические суставы вонючей мазью на скипидаре.

Кэп отбил мутный по смыслу приказ:

— Держать обстановку.

Мой мозг буксовал, в голове гудели чужие голоса. Я слышал шёпот звёзд, плеск волн и крики чаек за тысячи миль, на берегу.

Эхолот упрямо сканировал ледяную бездну, но та молчала. Гамма-излучатель сожрал почти всю мощность аккумуляторов, а реактор, похоже, всё-таки перегрелся. Старшина БЧ-5 доложил по связи, что «веник в ревизионном лючке вспыхнул как факел» — и, судя по голосу, для него самого это стало последней каплей. Он надел штатский пиджачишко с выцветшими планками орденов, выкрал в медблоке пятилитровый жбан гидролизного спирта и ушёл в «дембель», запершись в каюте. Напоследок кто-то слышал через переборку его счастливое мурлыканье — старую песню про воду, ставшую для экипажа землёй. На двери остался рапорт, приклеенный синей изолентой:

«Поцелуйте меня в зад. По выслуге лет я получаюсь гражданское лицо и отныне подчиняюсь только Пенсионному фонду».

Дряхлый старшина-акустик в тяжёлых флотских «лопухах» походил на сказочного грача. Тушка его кренилась набок, рука упрямо крутила настройщик частот.

— А?.. Чего?.. — орал он. — Добавить усиление!

Поднятый вверх указательный палец с почерневшим от кислоты ногтем означал, что возможен сигнал. Но эфир молчал. Старик обмяк в кресле и задремал.

Голова моя раскалывалась от тяжёлых раздумий. Оставив полумертвого акустика, я поплёлся в медблок. Док сидел за привинченным к полу хирургическим столом в тулупе поверх халата и грел закоченевшие пальцы над электроплиткой. Мы выпили по пробирке спирта, закусив балыком.

— Чей сигнал-то ловишь, исследователь? — спросил майор, щуря слезящиеся глаза. — Опять американский кабелеукладчик эхолотом нащупал?

— По идее, мы вошли в зону высокой концентрации ноосферы.

— Это что за зверь такой?

— Вы читали работы Вернадского, Гумилёва, Фёдорова?

— Что-то припоминаю смутно, — Маргулис наморщился. — Проходили на лекции какой-то «субстрат пассионарности». Извини, Гена, но это хиромантия какая-то.

— А как вы объясните сигнал, что записала станция?

— Есть одна мыслишка на этот счёт. В семьдесят шестом году в этом квадрате проводили испытания батискафа «Архипелаг-3». Аппарат потерял управление и остался на дне. В корме у него стоит стронциевый РИТЭГ — эта штука способна питать аварийный маяк хоть полвека.

— А почему мы этот сигнал расшифровать не можем?

— Ну, Ген, это надо было у нашего старшины БЧ-5 спрашивать, пока он в "дембель" не ушёл. Но вообще, думаю, там магнитограф стоит с закольцованной лентой, ленту могло зажевать или пассик растянулся. И потом, ты же знаешь, какой у подводников бзик насчёт скрытности?

— А при чём тут это?

— Не скажи! — Маргулис хитро посмотрел на меня поверх пробирки. — Сигнал могли зашифровать так, чтобы ни американы, ни норвеги не считали. Но шифр наверняка простенький… Это ведь аварийный маяк, а не служебный канал связи.

На этом месте беседу нашу прервало нарастающее шипение за переборкой. Я высунулся в коридор — и меня сразу обдало потоком вонючей взвеси. Отсек мигом заполнился едким туманом. Из люка показалась довольная, измазанная солидолом морда боцмана Хлеборезки.

— Наука, ты последний в гальюн ходил? — ехидно спросил он, вытирая нос рукавом ватника.

— Нет. А что?

— Начали прокачивать. Из очка твоя перфолента прёт. Забила всё к чертям.

— Наверное, старпом с досады выбросил...

— Не переживай. Промыли уже. Почти как новая. Если что, Маргулис спиртом протрёт.

Грязный обрывок перфоленты, который боцман держал в руках, навёл меня на новую идею: к чертям собачьим ряды Фурье! Сигнал писался на аналоговую магнитную бобину. Надо просто сменить диапазон, замедлить всё раз в восемь и отфильтровать.

Выскочив из медблока, я рванул на акустический пост. Старый «птенчик» спал мёртвым сном, уткнувшись носом в тумблер. Я потряс его за плечо — и тело старика мешком рухнуло на пол. «Заменяя на вахте павшего члена команды, не забудь стащить с него спецоборудование», — вспомнил я наставления боцмана. В данном случае из спецоборудования были только «лопухи» и логарифмическая линейка.

Я настроил частотные фильтры, поставил делитель частоты и заставил магнитограф крутить магнитную ленту с замедлением. Прижал кожаный динамик к уху и вслушался. Вначале шёл шум, словно кто-то пересыпал гравий в цинковое ведро. Я крутанул ручку точной настройки. Шум начал выстраиваться в ритмичный, упругий гул.

И вдруг сквозь треск и писк прорезался плотный, бодрый дикторский баритон. Голос уплывал, словно источник его падал куда-то в чёрную дыру. Наконец отчётливо послышалось:

«...Встаньте на расстоянии одного шага от стены. Ноги на ширине плеч, спина прямая. Первое упражнение — ходьба на месте. Раз-два-три-четыре. Дыхание ровное…»

***

Фактор времени, по суровой присказке боцмана Хлеборезки, всё-таки сработал. Пришла депеша: нас отзывали на базу. На полную расшифровку массива данных с «СП-22» у меня не хватало уровня допуска. Опечатанную бобину с магнитной лентой предстояло отвезти в Москву и передать лично Евсею Казимировичу. А пока нас ждал изнурительный обратный путь на реакторе, раскалённом, как доменная печь.

Кэп больше не отстукивал морзянку по переборкам. Он затих. Даже бесстрашный весельчак боцман не дерзал приоткрыть дверь камеры. Мичман Тетерев всё так же мёртвой хваткой вцепился в рога штурвала. Жив ли он был ещё или управлял лодкой на эффекте трупного окоченения — никто не знал. Мы молились, чтобы ветеран продолжал держать курс.

Маргулис забился в изолятор и заполнял уйму бланков по расходу спирта. От близкой перспективы ревизии док покрылся пятнами экземы и втихую, прямо из пузырька, глотал какие-то пилюли.

Старпом Озирис, пугавший экипаж провалившимися глазницами, озлобился от неудач и перестал отвечать на мои оклики. Мумифицированное лицо взирало на приборы с презрением. Окостеневшая рука что-то усердно выводила синим карандашом в судовом журнале. Охваченный любопытством, я заглянул ему через плечо. Последние две записи гласили:

«16:45. Я обошёл кругом Центральный пульт и не смог вспомнить, дежурил ли я здесь прошлые сутки или нет. Несение службы, да и вообще любая активность офицера на лодке настолько привычны и бессознательны, что восстановить их в памяти невозможно. Если я дежурил вчера и забыл это — значит, меня на дежурстве как сознательной единицы не было. А если и вся автономка пройдёт мимо сознания, то можно считать, что все усилия подводного флота пошли насмарку.

18:45. Потери личного состава — три единицы. Перечитал брошюру по учёту питательной ценности принимаемой пищи. В подводном плавании напрасных потерь не бывает. Из костной муки, при необходимости, выпекается свежий хлеб. Вот только электропечь барахлит. Боцман, макака сиамская, трансформатор выкрутил...»

***

Причал встретил нас промозглой погодой, снежная крупа била в лицо. Выжившие члены экипажа ожидали очереди на вход. На носилках вытаскивали погибших. Лодку у пирса оцепил конвой с собаками. В сопровождении упитанных фигур в камуфляже и балаклавах я направился к вертолету. Полчаса полёта до Мурманска — и скорая пересадка в пустой спецборт Ту-134, на котором я оказался единственным пассажиром. Всю дорогу до Москвы я, как святыню, сжимал на коленях рюкзак с бобиной магнитной ленты.

Из Внуково-2 взял такси прямо на Сретенку. Тяжёлую дубовую дверь особняка шефа распахнул дворецкий в ливрее. С выражением лакейской скорби на лице он провёл меня в гостиную. На диване, в шёлковой ночной рубашке и колпаке с помпоном, рыдала супруга Евсея Казимировича.

— Арестовали его сегодня... — промямлила она сквозь слёзы, теребя платочек. — В четыре утра нагрянули. Ордер показали. Говорят, нецелевое расходование...

Она всхлипнула.

— Представляешь, грант на индекс тревожности куда-то рассосался? Подставы кругом, Гена!

Вспомнился безупречный педикюр шефа. Евсей Казимирович как в воду смотрел: когда ещё случай представится. Мелькнула в памяти ехидная ухмылка инженера на пирсе, когда тот увидел наш агрегат гамма-излучения. По бумагам прибор тянул на десяток миллиардов рублей, во избежание санкций его заказали в Никарагуа.

В Департамент я не пошёл и звонить не стал. Обычной практикой после ареста начальника была «тотальная оптимизация», которой мои коллеги предпочли бы избежать… Я вышел из дома шефа, завернул за угол в продуктовый и накупил пряников, конфет и «Останкинской» колбасы. На такси доехал до изолятора, передал Евсею Казимировичу посылку и, не заходя домой, рванул на Белорусский вокзал.

Под Звенигородом, в глухой деревне, жила моя престарелая тётка. Об этом месте никто из коллег знать не мог. Тётке дом достался по наследству от дальнего родственника. Я приехал без багажа, даже сменного белья не захватил. Оставалось надеяться на родственное гостеприимство и гардероб покойного супруга тётки.

Забившись в мансарду, под треск щепок в буржуйке, я заснул сном праведника. На следующий день мы с тёткой пешком сходили в ближайший храм и поставили свечки за упокой души тёткиного мужа, а заодно и капитана Ардалионова.

Только к вечеру я достал из рюкзака жестянку с магнитной лентой и задумался, что делать дальше. Тут меня ждал сюрприз. Видимо, ещё на лодке коробку прогрызли корабельные крысы. Их привлёк рыбий жир, случайно капнувший на крышку во время болтанки. На скатерть сыпалась коричневая труха, отдельные куски разорванной плёнки свивались змейками.

Несколько дней я кропотливо склеивал обрывки, пытался прогнать их на старом катушечном магнитофоне «Маяк-203», который держал ещё прежний хозяин дачи — любитель бардов. Барахлил переключатель скоростей, да и вообще механика работала из рук вон плохо. Чудилось, что из круглого перфорированного динамика врывается шум океана.

Наконец, после упорных экспериментов с режимами магнитофона, шум отступил, рассыпался сухими щелчками. Прорезался чистый, хрустальный звук — упругие маршевые аккорды фортепиано. Плотный, чеканный баритон диктора произнёс:

«...Упражнение окончено. Следите за осанкой. Обопритесь о стену. Задержите дыхание. Переходим к водным процедурам... Вода должна быть прохладной… Погружение постепенное, раз-два-три-четыре...»

Мне нестерпимо захотелось выпить. Я спустился на первый этаж, подошёл к буфету и налил себе водки. Тётка смотрела телевизор. Синий свет от экрана лениво гулял на её вытянутом бледном лице.

— Садись, Гена, — сказала она, показывая на кресло. — Тут интересная передача. Говорят, под Курском создадут подводное атомное училище. Талантливую молодёжь заберут туда без экзаменов, прямо со школьной скамьи.

Я залпом выпил стакан водки и поднялся в мансарду. Преодолевая отвращение, вырвал катушку с магнитной лентой и бросил в буржуйку. Взвилась струйка чёрного дыма, языки пламени весело пожирали научный материал.