Тоннель

Узкая тропинка еле прослеживалась в траве, так что Максиму всё время приходилось смотреть под ноги. Протоптанная неизвестно кем дорожка будто старалась спрятаться. 

Когда он впервые забрёл в эти места, то шёл по ней без надежды найти что-нибудь интересное. В лесу часто можно встретить ложные тропки. Некоторые тянутся даже довольно долго, но заканчиваются всегда вдруг: упираются в дерево или просто обрываются.

Прогулки по лесу начались для Максима по совету друга детства и по совместительству врача-терапевта Артёма. За год работы в торговле нервы расшатались. "Надо срочно привинтить их обратно" — шутил молодой человек. Юмором только их небольшой коллектив и спасался.

Три кражи дорогих смартфонов за три месяца. По-видимому, их точку облюбовала банда жуликов. Поймать воров пока не удалось. Камеры наблюдения выключались кем-то из сотрудников. Все менеджеры пережили допрос, но у всех, по счастью или нет, оказалось алиби.

«Не можем мы дежурить у вашей будки каждую ночь. У нас кадров не хватает. Нанимайте охрану», — сказали в полиции по итогу расследования.

И действительно, откуда в их зачуханном городишке кадры? Да и торговый павильон стоял на отшибе, напротив сквера. А в задний фасад смотрели пустые окна закрытого давным-давно продуктового.

Максим в свои двадцать семь успел уже поработать дорожным рабочим, грузчиком, разнорабочим на кондитерском заводе, теперь вот продавец в салоне связи. Неоконченный институт вынуждал устраиваться хоть куда-нибудь. Но кроме денег, довольно жалких, такие должности ничего не обещали в жизни. Зато, подобно чёрной дыре, вытягивали все силы.

Он последовал совету друга, хотя к ежедневной ходьбе по лесу пришлось привыкать. Куда больше хотелось «залипнуть» после работы в новостных пабликах, посмотреть сериальчик, напиться пива… Все эти привычные способы развлечения, как оказалось, не особенно расслабляют уставший мозг.

Первое время он ходил как бы механически, каждый день понуждая себя по пути домой свернуть в лес и сделать большой крюк. Но прогулки стали привычными, а потом даже необходимыми. Максим стал лучше спать, похудел, так как отпала нервная привычка постоянно что-то жевать.

На тоннель он набрёл случайно. Серого бетона, пожелтевший от влаги. Времён советской империи, он был по-советски совершенен и не по-советски красив, с высеченной на своде таинственной аббревиатурой «ГЭТС» — точно зашифрованным посланием из прошлого.

И тут же, как из тьмы, всплыли воспоминания детства. Он знал это место. Только тогда, в детстве, его не надо было заставлять гулять по лесу. Они с друзьями дни напролёт могли лазить по деревьям, рыбачить на круглом озере неподалёку, играть в эльфов и гномов. Воспоминания эти не то чтобы стёрлись, но затерялись за ненадобностью. И среди них было одно. Главное. То, о котором он почти ни с кем не говорил, кроме близких друзей. Да и те не относились серьёзно к его рассказу. Слишком фантастическому или даже сумасшедшему. Артём, будучи сыном врачей и считающий себя рационалистом, откровенно, крутил пальцем у виска. Но Максим знал, что пережитое им не было "глюком".

Он убежал тогда в лес от старших мальчишек. Чуть было не огрёб за свою беспечность (ну разве можно ходить у девятого дома в одиночку?). Только что прошёл дождь, и в кроссовках у Максима хлюпало. Но он, не переживая о том, шёл по узкой тропинке, той самой, загребая ногами воду с травы.

Тоннель вырос в тот день перед ним, точно столпы Аргоната перед Братством Кольца. Зрелище так поразило мальчика, что целую минуту он просто стоял с раскрытым ртом. В его голове крутилось: «Значит, правда… В самом деле…» Что именно «правда»? И что «в самом деле»? — он не трудился формулировать, всё равно ничего не получилось бы.

В тоннеле бежал ручей. Мальчик пошёл вдоль него, осторожно ступая по мокрым камням. Он касался стен тоннеля с трепетом, достойным археолога, нашедшего древний храм.

Ещё при входе Максим понял, что его ждёт нечто необыкновенное. С того конца тоннеля доносилось пение птиц. Солнечные зайчики весело играли на стенах. Хотя буквально полминуты назад небо было пасмурно и никаких птиц Максим не слышал. Или просто не обращал внимания.

Дальнейшие воспоминания тонули в ярком солнечном свете, зелёном лиственном море, торжественном щебете и ещё в особенном, чистом, невероятном звуке. Звук этот наполнял пространство, сливался со светом. Звук этот говорил. Нет, он пел! Без слов и определённой мелодии. Он насыщал мир вокруг. Он действовал не только на слух, но проходил через всё тело и осаждался в сердце особенным, добрым теплом.

Исчезли все старые переживания: мальчишки из девятого дома, двойка по физике, из-за которой он не поехал с родителями в Анапу, а остался заниматься с репетитором. Исчезла Ленка Егорова с её ехидным смехом (а ведь он в неё влюбился, впервые по-настоящему…). 

Он попал в другой мир.

Он не видел эльфов и других фантастических существ, но знал, чувствовал — мир этот принадлежит им.

Магический звук продолжал петь. Максим дрожал. Не от холода и страха, а от трепета.

 Он услышал нечто, что навсегда перевернуло в его душе все понятия о хорошем и плохом.

Эту песню без слов должны услышать другие — думал он. Теперь он должен, нет, обязан показать другим этот свет, эту чистоту, красоту, истину... любовь.

Все эти слова, известные всем, но никогда не используемые нормальными мальчишками, всплыли сами собой в сознании.

Он знал, что посвятит себя теперь чему-то настоящему. Что сделает тот другой, старый мир лучше, приблизит его к этому...

И вот, спустя столько лет, он снова оказался здесь. Случайно ли? Разве возможно, чтобы это произошло случайно?

Максим смотрел на тоннель, уже повзрослевший и уставший после десяти часов работы. Сооружение действительно притягивало взгляд. Архитектор и инженер постарались на славу в таком, казалось бы, пустячном деле. 

Трудно было поверить, что ради ручейка кто-то воздвиг это сооружение. В детстве он не поверил бы, что тоннель нужен для самой понятной цели: не дать воде подмывать железную дорогу наверху.В наши дни, скорее всего, просто положили бы трубу, да и дело с концом. 

Тоннель напоминал о других временах. Когда удобство и удешевление не возводились в культ, а был ещё важный параметр — красота.

Конечно, он не вошёл в тоннель, хотя внутри что-то звало его тоненьким голоском. Но недостаточно сильным, чтобы заглушить рассудок. А рассудок говорил: "не стоит лезть в офисных брюках в эту мокрую бетонную дыру. Зачем? Поскользнуться в первую же секунду на склизких камнях и расшибить голову? Нет, спасибо".

И снова потекли одинаковые дни. Его и других продавцов опять вызывали в отделение, уже по новой краже. «Всё равно всё закончится, как и в прошлые разы», — говорили они между собой, но ошибались. Начальство повесило недостачу на сотрудников, разделив её поровну между всеми. Так что теперь Максим оказался ещё и должен за чужое преступление.

Он продолжал свои лесные прогулки, но к тоннелю с тех пор ни разу не ходил. Какие уж тут детские воспоминания и впечатления, когда вся жизнь — сплошная мрачная полоса.

И всё же что-то его мучало. Недосказанность. Недодуманность. Он пытался от неё отвернуться. Даже начал смотреть сериалы под пиво на ночь, чтобы она не мешала засыпать. Но тщетно.

Что случилось с ним в тот день, много лет назад?

Что это был за звук и был ли он на самом деле? Его не могло не быть. Даже сейчас, спустя годы, он помнил то ощущение тепла. Слышал в голове этот глубокий голос, говорящий о свободе.

Но тут же сам осаждал себя: «Что такое свобода? Разве может быть человек свободен? Разве нормальный человек, встроенный в сложные механизмы общества, может быть свободен? Да и от чего?»

— Может, — говорил отголосок его воспоминания. Говорил без слов, как и тогда.

— Чтобы жить в достатке, нужно работать, — парировал Максим. — Надо быть нормальным членом коллектива, дабы хоть куда-то выбиться по жизни. Пусть у меня это пока и не слишком получается… Никто не свободен, даже бездомные вынуждены день-деньской искать себе пропитание и тёплый угол.

Когда он думал так, ему становилось смешно и грустно от своих детских восторженных стремлений. Стремлений, родившихся там, на выходе из тоннеля. Смешно за свою тогдашнюю жизненную неопытность и грустно. Даже порой невыносимо грустно от того, что то невероятное чувство, которое он пережил, никак не вклеивалось в его теперешний жизненный опыт.

Оказался ли он в тот день взаправду в другом мире, или всё это объясняется приливом каких-нибудь эндорфинов? Максим не очень хорошо понимал в биологии, но слышал, что приступы просветления можно объяснить вполне научно.

«И всё же! Если с другой стороны! Что это вообще за странное желание — быть нормальным? Нормальным относительно чего? Нормальным для других людей? Или нормальным для какой-то идеи, которая всем кажется нормой? Или она только ему кажется таковой, а другие люди и не пытались её возвеличить? Где то здесь кроется обман...".

При этом Максиму претила мысль, которую иногда высказывали либералы, разная там «творческая интеллигенция», что, мол, личность только сама по себе имеет ценность, а коллектив уничтожает её. Мысль такая же лживая, как и первая про «норму». Будто кто-то намеренно завёл человечество между двумя этими крайностями. «Но должно быть что-то ещё. Где? Посередине? Тьфу! Опять чушь». Это всё только слова: "крайности"; "середина". Что они объясняют? Вот и остаются только волшебные детские воспоминания против суровой, но понятной взрослой жизни. Да и не всегда суровой. Иногда просто ленивой, унылой. Редко — счастливой. У него как то даже совсем редко.

Однажды, около трёх часов утра, когда Максим уже отчаялся уснуть из-за своих переживаний, а за окном начинало светать, он встал, оделся и вышел на улицу.

Он шёл быстро, по направлению к лесу, будто боялся опоздать. Всю ночь он ворочался и снова спорил с собой, но к утру сдался. Сдался потому, что внутри себя же нашёл неопровержимый аргумент, точнее вопрос, на который невозможно дать ответ: «А в чём смысл?»

В чём смысл этой бесконечной беготни, попыток заработать, реализоваться в жизни? В чём? Доказать всем, что он, Максим, не лох? Хорошо если докажет. А если нет? А ещё хуже, если, доказав, не найдёт на вершине ничего, кроме развлечений. Того же самого пива с сериалами. Только пиво поменяет на виски, а сериалы — на что-нибудь ещё. Ну пусть это будут даже, скажем, путешествия или поездки на чемпионаты мира и проч. Разве может это всё вместе взятое перевесить, заменить те минуты, которые он пережил тогда, в детстве? Нет. 

Унылая борьба за существование отчасти заменяет, но со знаком минус. Тогда был свет и тепло, теперь — липкая темнота и безысходность.

А что если катарсис, испытанный тогда, был действительно переходом? И он уже не тот человек, которым зашёл в тоннель? Что если всё его неумение жить — результат его отказа от того, что вложили в него тогда? 

Кто вложил? Инопланетяне? 

Он свихнулся? Ну и пусть. Лишь бы определённо точно сумасшедший. Или определённо точно — нет.

В лесу Максим включил фонарик на смартфоне и пошёл по привычной своей прогулочной тропе. Вот сейчас будет «Скручень» — так он называл старую плакучую иву, скрученную природой почти в спираль. От Скручня начиналась тропа к тоннелю. Но в этот раз ему никак не удавалось её найти. Целых полчаса Максим чуть не ползал на коленях с фонариком, но не мог разглядеть её. Он отходил назад, вспоминал, как и откуда именно ступал на тропку, но её просто не было на прежнем месте, он мог в этом поклясться.

«Неужели это всё-таки бред?» — Ощутить себя на самом деле сумасшедшим оказалось очень неприятно и страшно. — «Ну пожалуйста. Пожалуйста, где же она?» — Максим стал суетиться, как суетятся люди, близкие к отчаянию. Отчаяние действительно подкатывало к горлу, похожее почему-то на тошноту.

Он плюнул на поиски и пошёл в направлении от дерева, показавшемся ему верным, ничего не нашёл. Взял левее от Скручня, потом правее. Всё безуспешно.

Тоннеля не было. Максим сел прямо на траву, опёрся спиной на скрученный ствол и уставился в черноту между деревьями. Глубокая, непроглядная тьма смотрела на него, хотя час уже был предрассветный. Такая же непроглядная тьма растекалась в его душе. Только теперь понял он, что хоть и отворачивался от Воспоминания, но оно составляло весь смысл его жизни. Далёким призрачным огоньком оно напоминало ему: есть жизнь другая, счастливая и настоящая. Теперь огонёк погас, и остались только его бесцветные будни.И, похоже, к ним придётся привыкнуть. Найти в них какую-то радость, как советуют умные психологи. Может быть, спортом заняться… Только работу бы поменять, а то не то что на спорт — на квартплату скоро придётся занимать у родителей.

Близкий рассвет окрасил облака в розоватый цвет. Пора было двигаться домой. Ещё надо позвонить на работу и сказать, что заболел. Внеплановый выходной ему не помешает.

Максим поднялся с мокрой травы, отряхнулся, кинул безразличный взгляд на место, где должна была быть тропа к тоннелю, и сразу её обнаружил там, где только что битый час ползал на корачиках. Максим улыбнулся. Посмотрел в другую сторону. Снова повернулся. Тропа не исчезла.

«Помучать меня решила, да?» — спросил он, продолжая улыбаться.

Вскоре он вышел к тоннелю. В утренней 

тишине гулко раздавались капли воды, падающие со свода в ручей. В тоннеле было ещё довольно темно, но Максим не стал включать фонарик. Он шёл по краю ручейка, трепетно прикасаясь к влажной стене пальцами. Он не знал, что его ждёт в конце, но знал: всё, что с ним произошло, не случайно. Жизнь его действительно поменялась в тот далёкий день. Но то был только первый взгляд на чудо новой жизни. Взгляд ребёнка. Восторженного, готового ко всему прекрасному, но не видевшего ещё жизни. Поэтому он чуть не потерялся в ней. Потому блуждал в темноте, что отвернулся от света, не зная, что с ним делать и как его применить.

Максим вышел из тоннеля. Его встретила листва, блестевшая росой в рассветных лучах. Птицы уже начали переговариваться, делясь друг с другом утренними новостями. «Но был же ещё тот чистый и глубокий звук…» Максим посмотрел вперёд и сразу всё понял. За деревьями недалеко блистала золотыми куполами небольшая белая церковь. В мыслях его и душе наконец воцарился покой.   

От тоннеля к храму бежала узкая тропинка, как будто всё та же, с нависшей по краям высокой травой. Максим последний раз любовно провёл рукой по влажному бетону и пошёл, не оборачиваясь, по этой новой тропинке, туда, куда она его звала.