Глава пятая

«Если Вы прочтёте это, значит, судьба ещё не совсем отвернулась от нас и дала мне шанс высказаться. Зося тайком пронесла мне Ваше письмо, поведав о ваших честных намерениях, поэтому я не могла оставить Вас без ответа. Папенька велел мне быть разумной и не предаваться пустым мечтаниям накануне свадьбы с достойным человеком, но как можно назвать пустым то, что наполняет сердце до краёв?

Мне невыносима сама мысль о том дне, когда я должна буду стать женой господина Швейка. Папенька, говоря о нём, рассуждает лишь о выгодах, о связях, о том, сколько наследников я обязана ему родить. Для него я — не дочь, а сделка, и от этой строгости мне становится холодно даже в самые тёплые дни.

Я не хочу идти за него, мой дорогой Игнац. Не желаю принимать его холодную степенность и учиться смотреть на него с почтением, пряча глаза, когда он говорит со мной как с вещью. Я мечтала быть с тем, кто слушает меня, кто ценит мои мысли и душу, а не моё приданое.

Мне следует усерднее просить Господа о том, чтобы он послал мне сил усмирить своеволие и справиться с волнением души.

Я благодарна Вам, мой милый Игнац, за вашу храбрую честность просить моего батюшку назвать меня Вашей перед Господом и людьми. Эта мысль будет согревать меня в дни моего приближающегося душевного одиночества.

Навеки Ваша Линн».

Игнац стоял, прислонившись к шершавой каменной стене, и перечитывал письмо в третий, а может, и в десятый раз. Слова Магдалены ложились на сердце, как холодные капли дождя: они не жгли, но пробирали до костей, и от этого становилось тяжело дышать. Он сжал лист чуть сильнее, так что бумага хрустнула на сгибе. Ему захотелось оказаться там, в её покоях, просто сесть рядом и сказать: «Я не позволю, чтобы с вами так поступали». Но он знал, что не имеет права ни обещать, ни вмешиваться. Постепенно редеющие уличные движения неслись мимо турбулентным потоком, обтекая его, как вода обтачивает неподвижный камень.

И тут из этой вечерней суеты неожиданно вынырнула Зося — юркая, быстрая, с шалью, накинутой на плечи поверх ночной кофты, будто она выскочила из дома на минуту, но знала, что минуты не хватит.

— Пан Станек! — выдохнула она, и голос её, хоть и сбился от бега, звучал твёрдо, почти упрямо. — Какое счастье, что вы оказались здесь! Вы ведь прочитали письмо госпожи?

Игнац невольно прикрыл лист рукавом, словно стыдясь, что его поймали за этим почти интимным делом — чтением чужого сердца.

— Зося… Что ты здесь делаешь?

Тебе нельзя бегать по улицам одной в такое время…

Та лишь махнула рукой, будто отметая все формальности, которые и так меж ними никогда не держались.

— Времени нет на «что да почему». Пани Магдалена сегодня совсем измучилась. Вздыхает так, что у меня сердце сжимается. С тех пор как ей даже думать о вас запретили, она сама не своя. А этот дрянной господин Швейк... Баран он комолый, вот чего! Высмеивает чувства госпожи со своей дворнёй и хорохорится. Чтоб ему удавиться, ужу подколодному. - Зося эмоционально погрозила кулаком в воздухе незримому врагу. Игнац заметно помрачнел от сказанного, но предпочёл оставить брань о конкуренте при себе.

Зося шагнула ближе, и в её глазах было столько искренности, что Игнацу стало неловко — словно он был виноват в том, что причинил этой простой, доброй девушке хоть каплю беспокойства.

— Мне невыносимо видеть, как страдает моя добросердечная госпожа. Позвольте ей побыть счастливой хоть в этот последний вечер, — быстро, сбивчиво заговорила Зося, будто боялась, что он сейчас её остановит.

— Она ждёт вас, пан Станек, точно знаю, что ждёт. Но она не посмеет просить вас, ей ж неположено. А я посмею. Потому что если не я, то кто же?

Игнац сжал письмо в кулаке. В её словах не было ни кокетства, ни хитрости — только простая, упрямая вера в то, что если два человека несчастливы из-за приближающейся разлуки, то они имеют право на последнее мгновение вместе, даже если оно окажется короче огарка свечи.

— Я бы хотел её увидеть. Хоть на минуту. Но я не посмею… После отказа пана Новицкого…

Зося не отвела взгляда.

— А стоило бы посметь, пан Станек. Разве лучше, чтобы она плакала одна во тьме у себя, пока вы убиваетесь по ней здесь?

— Хорошо, — прошептал он, и в этом «хорошо» было больше боли, чем решимости. — Я приду ненадолго, чтобы милая Линн не чувствовала себя покинутой хотя бы сегодня.

Зося улыбнулась — быстро, облегчённо, как человек, который только что удержал что-то падающее.

— Вот и славно. Сегодня вечером, когда в доме все разойдутся по своим комнатам, вы сможете пройти через боковую калитку — я оставлю её незапертой. Посидите, поговорите немного. Никто и не узнает.

Она исчезла в темноте так же внезапно, как появилась, оставив после себя только запах дождя и ощущение, что решение уже принято и пути назад нет.