Глава шестая

Спорить с совестью было уже поздно. Мне оставалось лишь успокоить свои чувства, чтобы ничем не выдать чрезмерного смятения перед батюшкой, матушкой или меньшой сестрицей Ядвигой. Я с огромным трудом дождался часа, когда все домашние разойдутся по горницам и лягут почивать. То, что Хельга недавно вышла замуж, неожиданно сыграло мне на руку, ведь она бы ни за что не упустила моего растерянного вида. Но теперь она жила с любящим супругом, и потому задуманная мною авантюра имела все шансы остаться незамеченной.

Ощущение крамольности моего решения вступило в ожесточённый спор с чувством к моей милой Линн, стоило мне очутиться на заднем дворе поместья Новицких. Никогда прежде я так не волновался, как теперь. Подходя к пристройке для прислуги, сообщающейся с общим зданием, со мною едва не приключился удар от испуга. Зося выскочила из неприметной камороки, как чёрт из табакерки.

— Вы верно сделали, что пришли, пан Станек. Идёмте же, я проведу вас по коридору для горничных. Уж и не ждала, что вы решитесь. — Деловито и одновременно радостно сообщила она.

— Зося, боже милосердный, так и помереть недолго со страху. Не слишком ли я поздно?

— Нет, пан Станек, вы пришли точно как и требовалось. Бояться будете потом, а сейчас вам надобно быть смелым. Госпожа Магдалена не знает, что вы придёте, но я чуток намекнула ей. Думаю, она не станет гневаться.

— Не станет гневаться? Зося, ты усадила меня за игру, в которой я не знаю правил. — Грустно усмехнулся я этой простой и добродушной девице. — Пани Линн теперь будет вольна отходить меня розгами за сие немыслимое вторжение.

— Да полно ужасы-то городить. Уж вы-то найдёте чем утешить вашу госпожу. — Произнесла Зося и нырнула в какую-то нишу, в которой я бы никогда в жизни не признал дверь. — Только не шибко усердствуйте, а то Казимеж меня за дерзость на дыбе подвесит. И вас за компанию.

Я почувствовал, как краснею, стыдясь того, как быстро истолковал в словах служанки намёк на не самую одобряемую вещь:

— И не совестно тебе о таком рассуждать? Ты же ещё совсем дитя.

— Скажите тоже, пан Станек. Меня не сегодня так завтра замуж сдадут своих дитяток рожать, а вы... Да что с вами говорить. Пришли мы. Оставляю вас с вашей совестью и госпожой Магдаленой. — Зося ускользнула дальше по коридору, насмешливо улыбнувшись, как невинный ребёнок, которому простили шалость, а я некоторое время выждал и постучал в заветную дверь.

Линн отперла её сама, никак не выдав себя ни голосом, ни звуком, и застыла на пороге комнаты. Ночное платье дурно скрывало нежные изгибы, но её расплетённые волосы сослужили в том добрую службу, они оказались столь длинны, что стали вуалью, окутавшей почти всю фигуру.

— Игнац? Входите сей же час, пока вас никто не увидел! — Она отпрянула вглубь комнаты, пропуская меня. Я послушно подчинился, прикрыв за собой дверь.

— Вы совершеннейший негодник. Как можно? Господу следовало покарать меня за одну лишь мысль. А вы претворили её в жизнь, — моя милая Линн устремилась к окну, как беспокойный мотылёк, я последовал за нею, не имея ни малейшего представления — что полагается говорить в подобных ситуациях благовоспитанному человеку.

Впрочем, о каком воспитании могла идти речь, если я нарушил все мыслимые нормы? Разве что, о попытке не провалиться в преисподнюю из-за испытываемых чувств.

— Милая Линн, ваши помыслы чище, чем у доброй половины нашего города. Многим следовало бы поучиться у вас смирению. — Я дотронулся до её нежной руки и поднёс к губам. — За тем я и здесь, моя дорогая. Мне требуется ваше наставление. И шанс взглянуть на вас, если вы не возражаете.

Тот тёплый взгляд, которым наградила меня любимая, сжал моё сердце. В нём мелькнули те же настроения, которые терзали и меня:

— Милый Игнац, вы бессовестный нарушитель моего спокойствия.

— Истинно так, моя госпожа.

— И долг предписывает мне учинить скандал, — её голос дрогнул от испытываемого беспокойства.

— Имеете полное право. — Я обнял Линн столь интимно, что дотронулся губами до её шеи. От того, какие чувства она всколыхнула во мне, испустив томный вздох в ответ на мои бесстыдные притязания, я захотел немедленно исповедоваться.

— Но я не осмелюсь... — Магдалена отвела взгляд, боясь собственных слов, и залилась стыдливым румянцем. Она обвила мои плечи и прильнула, едва унимая дрожь в пальцах. — Ведь... Ведь я желаю того же, что... И вы.

Я отстранился ровно настолько, чтобы коснуться её щеки и вглядеться в обожаемые мною черты: — Позвольте мне...

Линн впервые за нашу ночную беседу посмотрела мне в глаза прямым взглядом, изничтожив любое сомнение: — Вы вольны сделать... всё, что посчитаете потребным, Игнац. Я вверяю вам свою душу, чувство и... желания.

Последовавший за этими словами поцелуй высказал всё за нас, не встретив ни малейшего затруднения. Удушливая волна, воспламеняющая мысли, заняла мой разум настолько, что я на мгновение перестал осознавать себя. Линн отвечала на мою нежность с той степенью взаимности, которая не оставляла сомнений в её желаниях и её согласии...

Я смог вернуть себе критичность лишь в момент, когда обнаружил, что по пути к неизбежному последствию подобной страсти растерял обувь, сюртук и нахожусь над моей драгоценной Линн чуть ли не в исподнем.

— Дорогая, я... Не посмею... Не посмею взять этого у вас. Мы не должны... — В голове шумело так, словно меня загнали под колокол и ударили по нему. Линн несмело приподнялась на кровати и шепнула, приглаживая несколько прядей на её груди:

— Мой милый... Это не мне следует наставлять вас, а вам меня. Я... Я не должна была толкать вас ко греху... Господь не оставит меня без наказания за это. А в-вам следует устыдиться меня... Можете ли вы простить меня, милый Игнац?

Я с нежностью обнял её, заверяя:

— Душа моя, вам не о чем скорбеть, нечего стыдиться. Вы доверили себя из любви, не из желания. Мой долг, как мужчины, как слуги вашего сердца в том, чтобы ни одно мое решение не причинило вам вреда.

В глазах Линн читалась искренняя благодарность и обожание, которых я не заслужил после того, как поступил с нею. И только факт того, что я сдержался, как и подобало моему неопределённому статусу, немного успокаивал меня.

— Вы изумительны, моя госпожа. Я растеряю остатки сна на нескольких долгих лет, припоминая этот час.

Линн улыбнулась и, встав с постели, направилась к комоду:

— А вы были столь внимательны и трепетны ко мне, что я не желаю, чтобы он когда-либо позабылся. И думаю, могу вам помочь в этом.

Она вернулась с небольшим свёртком, в котором я признал бордово-алый шейный платок, добротно обшитый по краям.

— Мне никогда не достичь уровня мастерства вашей маменьки, Игнац, но я искренне стремилась тренировать своё умение прежде, чем изготовить это. Обещайте не раскрывать ей тайну, кто вручил вам эту нелепость.

Я принял дар моей Линн с такой осторожностью, словно он рассыплется в моих руках:

— Любимая, он изумителен. Вы чрезмерно строги к себе. А ваша красота лишила меня остатков здравомыслия. Я едва не позабыл, что шёл к вам отдать одну вещицу.

Обнаружив искомый сюртук, я выудил из внутреннего кармана три гребня, созданных мной из тщательно обработанной сердцевины старого тиса специально для кос моей дорогой Линн. Я истратил на их изготовление никак не меньше трёх лет ради соблюдения всех возможных предосторожностей со столь капризным и токсичным деревом. Батюшка, не так давно увидев мой труд и тщательно изучив гребни, вынес одобрительный вердикт проделанной работе. Это стало решающим обстоятельством, чтобы всё же вручить их как подарок. Его мнение означало, что всё сделано верно. Дерево больше не несёт угрозы — только память и верность.

— Они из тиса, но я сделал всё возможное, чтобы выбранное мною дерево не причинило тебе вреда. Я планировал их подарить, когда... Когда мне позволят назвать тебя моей... супругой. Но... У Господа были иные планы. Я хотел бы, чтобы ты могла вспомнить обо мне, если пожелаешь.

Линн взяла их, едва коснувшись пальцами моих рук. Осмотрев гребни, она с теплотой обняла меня и поцеловала так, что взметнула очередной вихрь согревающих чувств и мыслей:

— Я буду беречь их, мой милый Игнац. Ты вложил в них столько труда и душевного тепла, что они — мой единственный светочь на ближайшие годы. Благодарю тебя, я не смею мечтать о большем.

Мы провели в сдержанных нежностях и душевной беседе многие часы, пока небосвод не начал проясняться из-за утренней зари. Прощаясь, мы поклялись никогда не забывать друг друга, и эти слова согревали и разбивали меня на тысячи осколков. Пока я шёл в отчий дом по мирно спящему городу — поймал себя на мысли, что если бы мне предложили нынче переменить своё решение и не поддаваться любовной горячке с милой Линн — я бы ни за что не согласился. Но это обстоятельство, как ни странно, не взращивало требуемое для исповеди раскаяние, что необратимо обрадовало меня. Если я не ощущаю вины — значит вся наша нежность друг к другу не была грехом...