Мой Пират

Пёсика назвали Пиратом. Подарила мне его глуховатая сухорукая тётя Верка Домнина. Как раз у неё в хозяйстве появились щенки, и она раздавала, кому могла, просто так, за иголку. Иголку надо было отдать в уплату по местным поверьям, чтобы отданные в новые руки собачка или котик не разболелось.

А я вот разболелся. Было мне лет шесть, не больше. Как только в доме появилась смешная толстолапая собачка с куцым хвостиком, дело пошло на поправку. Хозяин собаки не должен болеть, иначе как ухаживать за питомцем?

К тёте Верке Домниной мы по-прежнему ходили за молоком. Как-то она умудрялась доить корову, при том что одна рука, сведённая в "лодочку" совсем отказывалась служить. В ладони даже была сквозная дырка, свищ. Говорили, что по молодости Верка полоскала в нашей речке бельë, да и угодила рукой аккурат под волоса-костоеда. Волос и теперь плавал по поверхности речки в изобилии, и как только мы не боялись в ней купаться!

На молоке от тёти Веркиной коровы собачка подрастала быстро. Окрас у пëсика не менялся: сам белый, уши чëрные, и чёрное же пятно на левом глазу. Будто треуголка и чëрная повязка, потому и Пират. Это я сам так придумал, ещё когда болел. Взрослые предлагали назвать кто Бимом, кто Фингалом. Были у них какие-то свои резоны. Про Фингала двоюродный брат Юрий, на восемнадцать лет старше меня, говорил, что это герой какой-то поэмы.* Тоже мне, герой! Кому сказать, засмеют.

А дед Тимошка, самый старый читатель деревенской библиотеки, сгоревшей ещё до моего рождения от удара молнии, огладил седую бороду и сказал: "Как корабль назовёшь, так он и поплывёт". К чему это? Собака ж не корабль. Хотя, конечно, пираты плавают на кораблях. Была бы у моего Пирата будка, я бы, может, и назвал её "Стерегущий", "Бесстрашный" или, например, "Чëрная жемчужина" — будка всё ж таки женского рода.

Но Пират был ещё маленький, и жил с нами, на коврике возле моей кровати. И характер имел не пиратский. Цыплёнка не обидит, даже мух не ловил, как, например, чëрная кошечка Груня у нашей соседки Катечки, женщины маленького роста. Ну, как соседки? Катечка жила через один дом по улице, ведущей к колодцу. А в соседнем доме жили Смирновы, Иван Фёдорович, прозванный "Балалайкой" и Мария Онисимовна, в просторечии Марусенчик, тоже не великого роста. Этот Балалайка, как стало известно позже, будучи присланным из Ленинграда "тысячником", в одиночку оговорил и послал на смерть в застенках НКВД моего дедушку Шурку. Видимо, хотел завладеть добротным дедушкиным домом. Семью готовили к высылке в Казахстан, но зять дедушкиной сестры Герман выкрал документы на высылку, поскольку работал в сельсовете. А во время войны и Германа, и всю семью дедушкиной сестры Александры расстреляли, все они были партизанами и попали в облаву карательного отряда прямо в родной деревне Надозерье. Самой Александре в Гестапо выкручивали суставы пальцев, так она и жила с покалеченными руками до глубокой старости.

Всего этого, будучи ребёнком, я не ведал. Ужасы истории пока проходили мимо. Да и всей радости у меня было, что собака. Внуки Балалайки и Марусенчика, приезжавшие из Таллина полуэстонцы по матери Антс и Андрус, затевая возню с Пиратом во время совместной игры, бывало, откровенно его мучили. И я не знал, как поступить. Вроде бы, они мои товарищи на время деревенского лета. Но слова, чтобы их урезонить, не приходили. И я молча страдал вместе с Пиратом.

А потом я страдал целую зиму, каждый вечер перед сном чувствуя своё предательство. Пират к осени вырос уже в достаточно крупного пса, чтобы забирать его с собой в городскую квартиру. Родители отдали его знатной телятнице Марии Васильевне Лыкиной, вселившейся в дом Катечки. Катечка, торговавшая в сельпо, устроила растрату на несколько сот рублей, вынуждена была продать дом и уехала на Кубань, откуда была родом. После её отъезда недостающая сумма "десятками", "пятëрками", "трëшками" и бумажными рублями обнаружилась завалившейся в щель между прилавком и кассой. "Вот и Катечкины слёзы нашлись!" — говорили деревенские, но ей об этом так и не сообщили.

Пират поселился во дворе тёти Мани, рыжей и ражей женщины, в добротной будке, сколоченной дядей Васей, тоже скотником. Но бегал по деревне свободно, где заблагорассудится, жил без привязи. Уж очень добродушный был у него характер.

Я всю зиму горевал, вечерами представляя, что Пират прячется под моей кроватью в городской квартире. Был бы я школьником, повседневные дела, возможно, отвлекли бы от грустных мыслей. Но в школу я пока не ходил.

На следующее лето случилась радостная встреча с Пиратом. Радостная до той поры, пока недалеко от нашего дома не случился пожар. Серёга Рассимас по прозвищу Клоп в знак протеста против нежелания матери, тëти Дели, дать ему на бутылку, поджёг свой сарай. Горело славно, знатно. Ещё до приезда пожарных набежали деревенские мужики с баграми и вëдрами, деревня была в то время ещё многолюдной. Мы, ребятишки, бегали возле, со стороны дома, куда не доходил жар от огня. Пират крутился тут же под ногами.

Пожарные приехали, когда дотлевали последние не растащенные баграми брёвна сруба. Но я их приезда не застал, не дождался. Вдвоём с Мельниковой девчонкой, моей ровесницей, мы гладили Пирата, будто бы спокойно разлëгшегося в дорожной пыли. Но общее возбуждение, вид огня, крики и суета людей сделали своё дело. Пружина была взведена. При очередном прикосновении Пират ощерился, взвился, и левая часть моей головы, от глазницы до верха лба оказалась зажатой клыками в его пасти. До сих пор на верхнем левом веке есть у меня горизонтальная отметина, память о Пирате. А тогда, конечно же, потекла кровь и были различные суждения деревенских, высказанные вслух.

Укуси он меня на полсантиметра ниже, пожалуй, я лишился бы глаза, и был бы одноглаз, как баба Нюша Фишина, мама тёти Мани. Та бодрилась присловьем: "Хоть один, да зорок, так не надо и сорок!" А как и где потеряла глаз, не рассказывала. Моë зрение сильно не пострадало, но я на волосок оказался от того, чтобы не получить позже то же прозвище "Пират", в лучшем случае — "Кутузов" или "Нельсон", что, конечно же, вряд ли: ребятишки в школе не были столь просвещёнными, как мой питерский кузен Юрий, знавший поэму о Фингале.

Пират же с той поры стал цепным псом. Отпускали его с цепи пробежаться и сделать собачьи дела только поздним вечером, когда вся деревня сидела по домам, затеплив золотые огни где в два, а где и в три окошка. Он ещё более окреп, и в силу цепного содержания не было пса свирепее его.

Ещё один раз показал Пират всей деревне силу и нрав. Местные комбайнёры, убирая дальние поля, вызволили застрявшего в дорожном глинистом месиве кабанëнка. Отдали его на воспитание бывшей учительнице, а теперь наидобрейшей пьянице, пасшей по временам деревенское овечье стадо, Вере Павловне. Вера Павловна назвала кабанëнка Борькой, так он и бегал за ней повсюду хвостиком. Как уж Пират оказался среди бела дня без привязи, неведомо, но, встретив Борьку возле деревенского колодца, перехватил его поперëк своей ужасной пастью и сразу переломил хребет. После этого верёвку Пирату заменили на настоящую цепь, какой удерживают на скотном дворе нравных быков.

Так вот я и думаю: не в имени дело, назови я собаку Туманом или Шариком, "плавание корабля" было бы тем же самым. Не имя определяет путь по жизни животного и человека, а обстоятельства. Огонь, крики, смятение, цепная безрадостная судьба.

Я всё равно люблю и помню тебя, мой Пират. Прости мне невольное предательство.

_________________________
* «Фингал», поэма Джеймса Макферсона, опубликованная 1762 году. Полное наименование этой впоследствии разоблачённой мистификации: «Фингал, древняя эпическая поэма в шести книгах, вместе с несколькими другими поэмами Оссиана, сына Фингала. Переведены с гэльского языка Джеймсом Макферсоном».