РУДА ЛИСА - БОЛЬШОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ глава 2 ПО ДОРОГЕ В ТАНАИС
Ее везли не долго. Вскоре лошади встали в балке. Лиску сняли с седла и посадили на землю.
Лиску посадили на землю, и земля была твердая и холодная.
Заговорили меж собой вполголоса:
-Живая?
-Живая. Дышит.
-Зубы смотрел?
- Смотрел. Все целые. Не шатаются. Лет сорок, может сорок пять. Не девка уже.
- Баба крепкая. Видел как бежала? Кобыла бы устала.
- Кости целые. Я щупал. Хребет не сломан. Аркан не надо было кидать, правильно.
- До Танаиса дойдет?
Дойдет. Жрать давай ей больше. А то грек скажет - тощая, цену сбросит.
- Грек что любит? Молодых?
- Грек любит здоровых. Чтобы работала. Чтобы не кашляла. Эта - здоровая. Кожа чистая. Глаза ясные. Плечи широкие - ребенка бы родила, если б рожала.
- А она рожалая?
- Спросим. Но по бедрам - нет. Узкая. Значит, не порчена родами. Греку это на руку. Девку продаст дороже, чем бабу с тремя детьми.
- Сколько дадут?
- За такую? Если кормить дорогой - три коня. Если не кормить - два.
- А если с клеймом?
- Без клейма дороже. Скажем - вдова. Муж помер. Сама ушла. Греки любят истории.
- А орать не будет в городе?
- Будет. Но там уже не наше дело. Наше дело - довести живой. Свяжи ей ноги на ночь покрепче. И сеть сверху кинь. Хитрая. В реку смотрела пока везли - думала уплывет.
- А кормить сейчас?
- Дай рыбы. Пусть поест. Товар не должен падать с ног.
Тело у Лиски было отдельное, тяжелое, как мешок с мукой, который надо нести. Она смотрела на свои связанные ноги и не понимала — чьи это ноги. Ноги жили сами, сжимались ляжками, и в сжатии этом выдавливали из нее сладкие бабьи соки. Степь вокруг была большая, пустая, и в этой пустоте человек становился маленьким и ненужным, как прошлогодняя кость.
- А баба ничего - сказал старший - а ну, подними ее!
Лиску поставили на ноги.
- Развяжем ей ноги!
Дрожащую бабу подняли в рост. Она испуганно озиралась, пытаясь собачьими соими глазами поймать взгляд тех, кто поймал ее.
Когда с ее ног сняли путы, второй ловец задрал ей подол, скрутил его и сунул Лиске в рот: «держи в зубы»-сказал он на ломаном сарматском.
И тут Лиска вдруг подумала не о них, а о себе - и мысль эта была страшнее их самих. А я кто теперь? Я еще человек? Или уже вещь, которую везут? Господи, да ведь если я послушаюсь, если я сама зажму в зубах свою рубаху — то кто я после этого? Овца ли я дрожащая, или баба? И кто виноват? Они? Или я сама виновата, что не умерла у того стога, что побежала? - Смотри, она не молодая, а ноги крепкие. Толстые ляжки. - Конечно крепкие - согласился младший - сколько она от нас удирала, у меня лошадь устала, пока гнали ее! - И смотри какой зад- не обвислый, а как у молодойдевки! Большая задница - и вздернутая! И бока не наросли! - Это редкая порода. - Да, редкая! Может и верно продадим ее греку в Танаисе? - А может и продадим! Сначала сами потешимся. - Да! Не даром же гонялисьза ней! - Развяжи ей руки, посмотрим что там у нее под рубахой!
Лиске развязали и руки. Она стояла смирно, зажав в зубах подол, как и было сказано.
-Снимай свою рубаху, - сказал старший - посмотрим на твои сиськи!
Лиска дрожа повиновалась.
-А смотри, послушная, не артачится! - сказал тот, что ее вез, оглядывая крупное белое бабье тело Лиски хозяйским взором - И соски то, гляньте, круглые как у молодой! Хотя баба Уж давно не девка! И мохнатка поджарая! А ну нагнись! - он нагнул Лиску и сунул в нее сзади палец, вытащил, понюхал.
- Здоровая. Сколько тебе зим? - прикрикнул он на Лиску.
-Зим то… дважды по скольку пальцев на руках и ногах, и еще сколько пальцев на обоих руках загнуть…- - -Старая… как звать? -Руда Лиса… Лиской кличут … бабы лизухой прозвали… - почему то сказала она. -Рожалая? - Нет, не рожала…- Почему? - Не родятся…- Е»»»ся много?- Много…- Ну так и понятно - на проезжей дороге цветы не растут…Крови идут еще?-Два года как нет…- ответила Лиска и взмолилась сразу: А вы отпустите меня… все сделаю…- Ну тогда становись на колени - засмеялся главный - все и сделаешь сейчас!-Отпустите?-Отпустим! Но если все сделаешьхорошо!
Ей сказали — отпустим. И она поверила. И тотчас же устыдилась того, что поверила. Как может человек верить тому, кто уже сделал тебя не-человеком? Но верить хотелось до смерти, до тошноты хотелось верить. Не потому что они правду сказали, а потому что без этой веры жить было никак нельзя. Пусть соврут - только бы сказали это слово.- Сделаю … сделаю хорошо… только отпустите!- Отпустим! - и старший положил ей ладонь на макушку, опустил на колени и расстегнул штаны: Открой рот да не артачься!
Долго работала Лиска ртом, а потом он взял ее сзади - сама встала, как тогда, у стога вставала. А второй спереди к ней подошел и в свой черед заставил ртом работать, пока первый сзади Лиску драл. А там и третий подошел, когда первый устал, а второй в свой черед начал ее ять. Драли Лиску долго. Наконец устали. Лиска плюхнулась на траву, обессилев.- Прикройся - старший бросил ей ее рубаху - дальше поедем! - Но вы же отпустить обещали! - Обещали. Отпустим. Как до Танаиса доедем. К греку в сарай. За пару серебряных!
Трое засмеялись. Ревущую Лиску снова связали и перекинув через седло повезли дальше.
Ее везли, и степь не кончалась. Степь шла и шла, и небо тоже шло, и все это было без края. Лиска стала привыкать к тряске. Человек привыкает ко всему, даже к тому, что его везут как овцу. Она дышала степным воздухом, и воздух был одинаковый для всех — для коня, для хозяина, для нее. И от этого равенства воздуха было тоскливо и покойно одновременно.
Впереди лежала степь, а за ней - Танаис, греческий город. Но до Танаиса было еще много верст и много ночных стоянок. Скоро Лиска перестала реветь. Однажды, в один из первых разов, когда она пыталась артачиться, старший дал ей оплеуху - и трусливая Лиска усвоила урок: лучше слушаться и не перечить. На смену страху пришла покорность.
И самое страшное открылось ей потом: что покорность пришла не от той оплеухи. Оплеухи только научили. А покорность пришла сама, изнутри, как тихая вода. И от этой тихой воды стало еще стыднее, чем от всего, что сделали с ней. Будто душа сама согласилась стать вещью, чтобы телу было полегче.
Ее больше не связывали днем, а просто сажали верхом спереди. На ночь, правда, ее просто заворачивали в ловчую сеть, обмотав тело арканом - чтоб хитрая баба не вздумала дать стрекача. А то что она хитая, поняли сразу - когда перед тем, как начать ублажать своих хозяев, Лиска выклянчивала несколько кусков рыбы, а уж потом снимала привычно рубаху и рыбу в нее заворачивала - чтобы потом съесть: знала - после всего дадут меньше, а поначалу всегда щедрые. И еще хитрила - просила в реку пускать мыться дважды - с утра и вечером, опять же перед тем, тем самым: «я так слаще буду» - говорила. Хотя на самом деле поначалу думала удрать вплавь. Но те были хитрее и в реку только на аркане Лиску и пускали. Накинут на шею, хитрым узлом завяжут - и уж тогда иди, мойся, Лиска, сколь влезет, - да не уплывешь. На ночь ее заворачивали в сеть. Сеть держала ее тело, чтобы оно никуда не делось. Лиска лежала в сети и чувствовала, как тело ее существует отдельно от нее - белое, мягкое, теплое, ненужное ей самой, но нужное другим для обмена на железо и соль в Танаисе. И думала: вот я есть, а завтра меня поменяют на что-то, и меня как бы и не будет. А степь все равно будет лежать.
А вообще обращались с ней хорошо - Лиска со страху старалась своим ртом и бабьей снастью как умела, чем вызвала даже некоторое подобие грубой нежности у своих пленителей - что не мешало им, впрочем, нет нет, да и стегнуть ее нагайкой по белому мягкому заду - но вполсилы, больше для порядку: следов сильных оставлять не хотели. А красная полоса сама сходила к утру.
И имя ей дали другое, свое - как лискину бабью снасть распробовали: Тетья Рука, - Тризаста по ихнему. Не даром она старалась. А от страха, который ее захватывал всякий раз, как спускалась ночь, как разводили в балке костер, как заставляли Лиску заголиться и на ее голое мягкое белое тело накладывали руки и впускали в ее нутро свои уды ее пленители, так и нутро ее розовое само мокрело, текло и сжималось, словно кулачок. Потому и дали ей имя те трое -Тризаста, Третья Рука. А Лиской уже и не звали совсем. Бывало, крикнут ей: «Эээ, Тризастаа, пара ту!» А она и сама уж заголяется, рыбу в рубаху заворачивает и на карачки встает, белый зад выпятив да срам выворотив: все равно как раньше за околицей, только мужиков меньше, трое всего. Ну так и в селении к ней за околицу под конец уж по трое ходили...
Кормили ее хорошо - чтобы грек перекупщик выложил за нее хорошие деньги она не должна была быть тощей. Так и драли ее каждую ночь, Лиска не чуяла большой разницы - что мужики деревенские, что эти трое в седлах. Она даже загорела и щеки ее стали румяны на степном воздухе. И везли ее дальше, и степь точно так же не имела конца, как и в первый день творения, и небо было то же самое, что видело и скифов, и греков, и ее, Лиску, теперь - Тризасту.
