На ощупь
Низкое серое небо, весь день раздражавшее однообразием и унылостью, к вечеру испустило липкий туман. Он упал на старые сосны и вьющуюся между ними дорогу; от его прикосновения намокла конская шерсть, занавески на окнах экипажа и одежда державшегося рядом всадника. Последние лучи вязли в серой дымке, путались в переплетении сосновых ветвей и скоро перестали касаться земли. Лошадьми в упряжке правил высокий мужчина, мастер Тибо; когда стемнело совсем, он приподнялся на козлах и зажёг фонарь. Каркасом фонарю служил образ святого Жозéфа: костлявый старик в драной сутане держал колбу с мерцавшим внутри огоньком. Тибо осенил себя знаком восьмиконечной звезды и пробормотал молитву. Пламя внутри фонаря загорелось сильнее. Бастьен поморщился: младший мастер кузнечной гильдии Гюсона был утомительно суеверен. Может потому и не вошёл в круг старших мастеров, а теперь драпал в богатый Коссан с ворованными чертежами под мышкой. Что он там такого украл, за что ему обещали место старшего мастера в гильдии кузнецов Коссана, Бастьен не знал, да и не интересовался. Тибо заплатил ему, чтобы при необходимости отбиться от озлившихся на него мастеровых, если те вдруг отправят погоню. А они могли: с Тибо уехали только его домашние, а остальные наверняка затаили обиду.
Но на них Бастьену было насрать. Он не боялся простых горожан — легко сможет отогнать огнем — а если что, добавит клинком. Бастьен с удовольствием подтянул перевязь с пехотным мечом и короткой пистолью. Он не верил, что погоня настигнет их, но в этой части Сильвенских лесов обитало кое-что гораздо опаснее.
Поднялся порывистый ветер. Верхушки сосен закачались, по крыше экипажа застучали падавшие с ветвей шишки, и занавеску отодвинула полная рука.
— Тибо, что там?! — спросила толстуха в светло-зелёном платье, — девочкам страшно, едь, где потише, будь дорог!
Ее супруг пробубнил что-то невнятное.
— Тибо!! — продолжала та голосить, — Мы где едем, что темно так?
— Мама, не кричи, волк вылезет… — дрожащим голоском попросила ее сидящая рядом девушка.
Бастьен хмыкнул. Он и сам собирался призвать громогласную даму соблюдать тишину. Волков здесь действительно много, вернее, волков — никто не видел их достаточно близко, чтобы подробно разглядеть и выжить при этом. Похожие на волков или нет, но обитают в предгорьях Дюрана некие твари, стремительные, как предсмертный вопль, и всегда являющиеся нежданно, как мор. Местные советуют смотреть в оба, обращая внимание на любой звук, любую странную тень, и никогда — ни в коем случае — не ходить через лес в одиночку. Что все это не только слухи, на собственном опыте мог подтвердить сам Бастьен: не единожды он пересекал этот лес опасной предгорной дорогой, и всякий раз что-то преследовало его по пятам. В первую ходку Бастьен, спасаясь от вербовщиков армии дофина, выжил лишь благодаря тому, что шел не один, а в компании других дезертиров. Они не прислушались к советам старожилов, не выставили ночной стражи и все погибли во сне, пока Бастьен удирал по оврагам. Он и позже будет использовать их: длинные узкие балки с пологими склонами позволяли вовремя замечать среди кустов размытые нечеткие тени. Оказавшись здесь во второй раз, служа проводником для торговцев, Бастьен убедил их не смыкать глаз ни ночью не днём, идти плотной группой, всегда держа друг друга на виду, наблюдая за всеми сторонами света. В тот раз никто не погиб. В прошлом году Бастьен нарушил все правила и отправился через Сильвенский лес в одиночку. Причина тому была веская — старый наемник спешил скрыться от ока закона. Он рано вышел на знакомую тропку, надеясь пересечь опасный отрезок еще засветло, но прогадал: волчий вой послышался уже в полдень. Незримые твари гнали его до темноты, Бастьен видел их — всегда краем глаза, всегда только мельком. Тогда ему повезло: он знал, что чуть в стороне от дороги прежде стояла церковь святого Жозéфа, знал, что дорожка к нему — старая болотная гать — начинается за поворотом ручья у большого белого камня. Он вспомнил, что нужно прочитать молитву Жозéфу — и тогда вдоль гати зажгутся болотные огни. Бастьен прошёл между ними, оказавшись в давно покинутой церкви, а волки за ним не последовали.
— И правда, — проговорил Бастьен, — Я вашему батюшке уже трижды сказал, что лучше бы ехать с открытыми окнами, да посматривать по сторонам. Совсем хорошо, если кто-то сядет на крышу и будет наблюдать за тылами. Хотите, подсажу вас?
— А ну уубери рыло свое от моей дочери! — взвыла толстуха и запахнула занавески. Бастьен только цокнул языком.
— Мастер Тибо, я не шучу, — обратился он к отцу семейства, — хоть кого-то бы посадить спиной вперёд.
— Да брехня это, — ответил тот. — Волки, которые нападают, только, если их не видно. Брехня.
— А фонарчик то освящённый зажгли, — заметил Бастьен.
— Так темнеет же, — Тибо отвел взгляд.
Ночь действительно вступала в свои права. Ветер крепчал, гнал по небу черные тучи, сгущая и без того плотный мрак. Бастьен осматривался, но не замечал стремительного бега волков. Так они и ехали, не встречая никаких затруднений, и дорога успела исчезнуть под слоем палой хвои. Экипаж спустился в первый овраг — несколько часов, и лес уступит место полям.
Бастьен понадеялся, что пронесло, выдохнул и незаметно для себя прикорнул, качаясь в седле. Из дремоты его рывком вытащил хрип, изданный лошадью в упряжке.
— А! Сардарово семя, что там?! — Бастьен повернулся в сторону звука и успел заметить серый силуэт, выпрыгнувший из круга фонарного света. Тибо, застывший от страха, трясся и мотал головой. Был слышен звук лившейся на землю жидкости — из взрезанного поперек горла лошади хлестала кровь. Пара мгновений и лошадка осела на передние ноги а затем рухнула. Тибо спрыгнул с козел и заорал.
— Мастер! — крикнул Бастьен, безучастно глядя на павшую лошадь. — Дальше ехать нельзя. Сделаем, как договаривались: все выходят из экипажа и наблюдают за склонами. Так получим круговой обзор и, с помощью Пробуждённого, до утра волки не тронут нас… Тибо?
Кузнец уже забрался внутрь экипажа к своим визжащим в четыре голоса домочадцам — выходить они наотрез отказались. Бастьен в сердцах помянул сардара и всех его тварей. Фонари, висящие на экипаже, давали света всего на пару шагов вокруг, ближние склоны еще можно было рассмотреть, но дальше все терялось во тьме. Последние звезды наконец скрылись за тучами, и сверху нет-нет да шлёпались редкие капли.
— С ними я тут подохну, — пробормотал Бастьен
Он быстро принял решение: безмозглые бюргеры набились в экипаж как бараньи окорочка в котел — прели там от ужаса, сами мариновались, чтоб волкам было вкуснее их жрать. В одиночку Бастьен выберется. Жалко только, что плата за охрану спрятана в сундуках Тибо, бросать не хотелось… Хотя, завтра днем можно вернуться. Чай, на серебро зверьё не позарится. Пора уходить.
Бастьен выпустил вторую лошадь в упряжке и хлопнул ее по крупу, отправляя подальше. Потом сорвал со стойки фонарь святого Жозéфа и поскакал по дну оврага. Наемник ехал, подсвечивая фонарем и внимательно глядя по сторонам — не видать ли где серой шерсти? Деревянный святой болтался на цепочке и зыркал на Бастьена с укором. «Да пошел ты», — мысленно осадил его Бастьен. — «Подыхать я не нанимался.»
Из-за спины поначалу слышался только плач. Бастьен бы вообще не поворачивался назад, чтобы кошки на душе скребли тише, но приходилось: за волками было нужно следить. Как ни глупо звучало поверье — если видишь, то выживешь — оно работало. Только успеть бы убраться подальше: расчет был на то, что сперва твари отобедают жирной кузнецовой женой да закусят самим мастером с дочерьми — зачем гнаться за одним костистым наёмником, когда уже накрыт целый стол?
До ушей долетел треск, и Бастьен успел заметить, как серая тень влетела в экипаж, разбив дверку. Наверное, решили начать со свежего мяса. Так даже лучше: пока волки грызут кузнецово семейство, другая лошадь успеет сбежать, и звери какое-то время будут её ловить. На то, что они насытятся, Бастьен не надеялся: никогда эти твари не оставляли добычу. Никогда.
Ночь резали вопли. Бастьен начал насвистывать себе под нос солдатскую песенку, но опомнился и перестал — волки славились острым слухом. Пока их пасти были заняты, но наёмник уже начинал беспокоиться: ночь была безлунной, а тучи плотно задрапировали небо. Единственным источником света оставался фонарь, а тот постоянно пытался погаснуть. Чертыхаясь, Бастьен подливал в него масло, пробовал прочитать молитву Жозéфу, но деревянный кумир не ответил. Когда далеко позади прозвучал последний истошный вопль, язычок пламени внутри фонаря дёрнулся и пропал. Оказавшись в темноте, Бастьен натянул поводья. Не видно было ничего — заживо погребенный гробовую доску и то лучше рассмотрит. Наёмник напряг слух, молясь, чтобы волки ринулись за той лошадью. Вскоре послышалось истошное ржание, и Бастьен восемь раз поцеловал кулон в форме падающей звезды.
Бастьен спешился и на ощупь добрался до ближайшей сосны. Отломил ветку потолще да посуше и посыпал порохом кусочек коры. Мелькнула искра, и жаркий огонь вгрызся в сухое дерево. Бастьен довольно хмыкнул и вернулся к лошади. Дальше ехал споро: ещё одной лошади волкам надолго не хватит, да и дождь, прежде едва моросивший, усиливался. Пламя шипело и плевалось горячей смолой, от тряски оно выплясывало дикие танцы, а резкие тени скакали по склонам оврага, как варвары вокруг ведуна.
Бастьен больше не слышал хрипов и ржания — очередная жертва погибла быстро. Значит, и волков долго ждать не придётся. Овраг, где Бастьен бросил остальных умирать, упёрся в неширокий ручей: пора перейти в параллельную балку и двинуться вдоль русла. Бастьен остановился на берегу и привязал лошадь к сосне. Её оставлять было тяжелее, чем тех недотеп — скотина точно Пробуждённого ничем не прогневала, это среди людей чистых нет. Наёмник погладил лошадь по шее, достал меч из ножен и быстро ушел.
Усилившийся дождь гасил факел — если не сосновая смола, огонь бы уже пропал. Да и с ним видно было немного: Бастьен шел почти что по памяти, мысленно представляя округу. Наёмнику казалось, что он идет голышом — так дышала опасностью темень вокруг. Дрожащий свет едва выхватывал ближайшие сосны, а о том, чтобы загодя заметить волка, можно было не думать. Время от времени Бастьен притормаживал и вслушивался в лесные звуки. Ему мерещилось, что слышит он шорох, выбивавшийся из хора соснового бора. Скоро сомнения сгинули: в десятке шагов пронеслась тяжелая туша, и Бастьен обернулся на звук, машинально проткнув клинком темноту.
«Не стал нападать», — собственные мысли звучали оглушительным криком. — «Почему? Волка я не видел, едва услышать успел… Может и этого хватит?»
Тварь была рядом. Бастьен решился проверить догадку и вошел в ручей. Зубы клацнули — ледяная вода по колено, как будто дождя было мало. Капли булькают по воде чаще и чаще — начался ливень. Плеск. Наёмник уставился в темноту, силясь увидеть врага, но факел уже отдавал последние силы, борясь с исторгнутой небом водой. В последнем всполохе Бастьен увидел серую тень, метавшуюся вдоль ручья. Потухший огонь тоненько свистнул, мигнул угольком и погас окончательно.
— Дерьмо… — шепнул Бастьен обречённо.
Дальше он шел по ручью, а волк — теперь наёмник был уверен, что зверюга одна — плюхал по воде, неотступно следуя за добычей. «Мог и отойти, балка широкая», — размышлял Бастьен, — «и спокойно б напал, я бы не слышал его… Нет, идет рядом, погань. Мяса вкусил, ещё хочет? Поганая дрянь. Скоро белый камень. Шагов сорок вперед и пару-тройку налево, хоть бы не ошибиться. Но выходить из ручья не могу — грязь одна, ливень звуки глушит. Не услышу поганца!»
Бастьен выпалил из пистоли. С мерзким чавканьем пуля ушла в размокшую землю, во вспышке мелькнул серый бок. «Не попал.»
Мгновение света угомонило трепыхавшееся сердце. Разум работал, как вол в борозде, распахивал взад-вперед память, искал путь к спасению. И нашёл! Тем летом поблизости выгорел бор, там теперь кучи упавших деревьев, усыпано всё углями и ветками… Они должны здорово хрустеть под ногами и погаными волчьими лапами. В темноте несложно споткнуться, и тогда смерть… Но пройти можно.
Бастьен пошел. Прикинул, где повернуть, чтоб попасть к горелому бору, преодолел опасный берег ручья и ступил на хрустящие ветки.
— Славься, Пробуждённый, и все святые твои!
Путь через гарь был длиннее. Зная, где начинается болото, можно сообразить, сколько осталось шагов. Медленно Бастьен пробирался по гари, уже не только слыша, но почти чувствуя совсем рядом волка. Тот не отставал, щепки трещали под тяжелыми лапами, а из невидимой глотки тянулся смрад. «Два вперед, один направо, раз, два три, нет, чуть левее…» — Бастьен диктовал сам себе. Он почти был уверен, что до болота и гати оставалось всего ничего, шагов двадцать, быть может. Немного выправить вправо, пройти по прямой, не зацепиться за острую ветку…
Под ногой Бастьена хрустнуло, и он с хрипом провалился почти по колено. Он взмахнул руками, чтоб не упасть, в голове пронеслось — не слышу его! — и пальцы коснулись чего-то холодного, липкого, покрытого слизью. Бастьен замер. На ощупь, как грубая кожа и что-то под ней медленно опускается… потом опять поднимается.
— Оох-охх-ох-оо, — Бастьен хватал ртом воздух, — А вот и ты, погань. Чего не нападаешь? Потому что я знаю, где ты, ага? Глупая ты тварь, да? Ведь не волк ты… что за мерзость такая…
Зверь заворчал и переступил в сторону, но Бастьен успел выпростать ногу и шагнуть следом.
— Тшшш… Не уйдешь. Не нападешь. Знаю, где ты. Вместе пойдём, как два друга, согласен?
Бастьен пошёл дальше вдвое медленней прежнего, считая шаги. Еще немного и под ногой скрипнут доски гати… Еще чуть-чуть.
— Идём… Идём, я сказал, — приговаривал наёмник.
Еще шаг, другой… и носок ботинка с хлюпаньем погрузился под воду. Мимо. Ушёл в сторону, промахнулся мимо тропы. Холодный бок зверя ходуном заходил под рукой.
— Чуешь ошибку мою? Не дождёшься, все равно выберусь.
Бастьен забормотал молитву Жозéфу — огоньки по краям гати всегда вспыхивали в ответ на эти слова. Но на сей раз… ничего. Та же тьма, пустота, только шум ливня и клейкая шкура под пальцами. Бастьен заорал молитву во всю глотку, и все равно — ничего, только ночь.
— Ладно. Оставил меня сраный Жозéф. Ничего, я и сам…
Бастьен был уверен, что ошибся не сильно: всего в паре шагов должна начинаться гать. Дважды шагнуть — и спасён. Вот только куда? Вправо, влево? Может, вернуться назад и пройти берегом? Опасно — не видно, где начинается топь, можно ухнуть в болото. И тварь дёргается, того и гляди вцепится. Пару раз наёмник подумывал, не всадить ли ей сталью, но бросал эту мысль: дрались с такими, не выжил никто. Не созданы они богом, изблевал их сардар, простым клинком не убьёшь. Нет, спасение близко. Нужно только не ошибиться опять.
Бастьен колебался. То влево качнется, то вправо, не в силах решиться. Наконец сжал свободной рукой звезду на груди, вдохнул глубоко и шагнул.
Когда нога поехала на жидкой грязи, когда вода захлестнула едва не под горло, Бастьен опять успел выровняться, сумел ухватиться за твёрдую доску — вот она, гать! — подтянулся, готовясь к броску… И понял вдруг, что свободны у него обе руки.
— Прости, святой, и прими душу мою, — только и успел он пробормотать.
Мгновением позже на затылке со страшной силой и хрустом сомкнулись огромные челюсти.
