Цветок во тьме
Голова мальчика дергается от удара, и он падает. Смех и улюлюканье становятся тише, доносятся будто издалека. Ему кажется, что он стоит один на лесной опушке, а оклики путаются в переплетениях еловых ветвей, слабеют и тонут в глубоком снегу.
— Эй! Ээ-эээй!! — визжит прямо над ухом соседская девчонка. — Поднимайся! Быстро!
Чей-то валенок врезается прямо под рёбра, и мальчик со свистящим кашлем выпускает воздух из легких. Несколько пар рук рывком поднимают его на ноги и прижимают спиной к стенке сарая. Дети окружили его плотным кольцом, но мальчик едва различает их лица за мутной пеленой слез. Лица то вырастают, то сжимаются, меняются местами, дергаются и подпрыгивают.
— А знаете, кто он? А? А? — захлебываясь от смеха спрашивает кто-то. — Это сучий сын! Хааа, я все спрашивал тятьку, эт кто, а он все меня стегал и все не говорил. А теперь вот — раз его мамашка сука, все так сказали, значит он — настоящий сучий сын, о!
— Даа, да! Все сказали, что сука! — наперебой закричали другие дети. — Сука, сука, сукааа…
Мальчик камнем тонул в черном, леденяще холодном омуте памяти. Еще свежие воспоминания как ледышки плавали на самой поверхности, острыми краями врезаясь в мозг. Мать, ушедшая куда-то ночью, отец, шепчущийся с дядькой в сенях. Топот ног на улице. Звон колокола в церкви, свечи, люди, крики.
— Я провинился перед вами! — вещает с кафедры отец, запрокидывая нечесаную голову. — Я виноват перед Пробужденной! За грех жены своей я наказываю себя: не могу более наставлять вас, я, давший опорочить себя…
Слова тонут в гуле голосов: отца просят остаться, заклинают, кто-то громко читает молитвы. Отец стоит, опустив голову на грудь, стискивает руками полы покаянного рубища.
— Нет, брат! Не ты виноват! И не жена она тебе, сука она и сучьего племени! — перекрикнул всех дядя.
Ноги затопали по дощатому полу, рты распахнулись шире — поднялся страшный гомон, и все поддерживали дядю, повторяя и повторяя снова его слова. Отец поклонился людям в пол, спустился с помоста и подошел к сыну. Сжал его лицо в ладонях влажно поцеловал в лоб. И, как тогда, мальчик, изо всех сил закричал:
— Неет! Уберись!!
Он рванулся с места, оттолкнув девчонку, и побежал. Петлял как заяц, рвал переулками, карабкаясь через заборы. Детвора обрадовалась новому развлечению: догонять еще веселее, чем бить. Его погнали через всю деревню, как дичь, бросались камнями, кусками льда, палками и всяким мусором.
— Давааай!
— Ату его!
— Быстрей, быстрей, быстрей!
— К тупичку его гони! Гони! Гони!
В спину мальчику прилетела здоровая глыба льда, и боль взлетела по позвоночнику. Он вскрикнул, поскользнулся и упал лицом на утоптанный снег.
— Э, давайте стащим с него валенки! Я этот, ты другой, ну!
Мальчик изо всех сил отбивался, брыкался, но один из преследователей уселся ему на спину. Больше ни двинуться, ни вздохнуть полной грудью. Торжествующие голоса опять отодвинулись куда-то далеко. Вдавленный в снег, мальчик не видел ничего кроме большого красного пятна на снегу. Уже застывшая кровь сверкала под ярким солнцем. Прямо как два дня назад.
Тогда отец на ночь отправил сына к бабке, а сам вместе с дядей остался дома. Он сказал ему только, что мать уехала, и больше не вернется. Мальчик всю ночь проплакал на печке, кутаясь в одеяла. Пытался закрыть уши и ничего не слышать, но не мог. Их изба была всего в двух дворах от бабкиной, из нее доносились приглушенные крики и женский плач. К полуночи он стих.
Мальчик не спал той ночью ни минуты, и на рассвете, когда бабка наконец улеглась, удрал. Дома он не нашел ни матери, ни отца, ни дяди. Холодная, пустая изба. А лучи утреннего солнца искрились на залитых красным сугробах перед дверью.
Холод вонзился в голые ноги: мальчика снова подняли с земли. Подуставшие дети совещались, как им поступить дальше.
— А может заставим его съесть петушиных потрохов? А перья засунем ему в уши и подожжем!
— Неет, не, пусть голым посидит три дня в свинарнике, да дерьмом его измажем, так, чтобы никто потом не отличил от свиньи!
— Да умолкните вы все, нас же потом за это выдерут! — возразила соседская девчонка. — И вообще он надоел уже. Пусть уходит — так и не расскажет никому. Слышал? Ты, слышал меня? Вон топай через поле в соседнюю деревню, живи там! Тут мы тебя чтобы больше не видели, да, ребят? Иди, иди!
Мальчика пинками и тычками погнали к частоколу. Когда кто-то из взрослых проходил неподалеку, дети собирались вокруг своей жертвы, и зажимали ему рот. Он уже не сопротивлялся и послушно переступал одеревеневшими от холода ногами. Он почти не заметил, как его вытолкали за ворота, а ноги сами понесли его прочь от деревни.
Солнечный свет отражался в тысячах тысяч снежинок, горел в сугробах и наполнял воздух. Широкое белое поле до самого неба, и не понять, где его конец и начало небосвода. Мальчик шел как во сне. Он слышал ласковый голос мамы, что-то шептавшей ему перед сном. Какие-то простые слова, такие обычные, что он уже позабыл их. Голос, запах, мерцающий свет лучины.
И холод. У мальчика вдруг свело живот, и он упал на колени. Уже почти не чувствовал ног до самого пояса. Мальчик снял свой тулуп, зубами перегрыз нитки швов и оторвал рукава. Ими он обернул ноги, а руки засунул под тулуп, сцепив на груди. Так он шел и шел все дальше, проваливаясь в снег на каждом шагу.
Солнце садилось, и с его последними лучами мальчика стали покидать силы. Он не мог вернуться обратно — не хотел, да уже бы и не успел до темноты. Солнце садилось, а это означало тьму, ледяные ветры и тех, кто таится в ночи. Впервые за этот день мальчику стало страшно. Он начал вспоминать молитвы, которые его отец читал в церкви. Но они не шли на ум, память отказывалась воскрешать звук его голоса. Тогда мальчик снова вспомнил маму и те простые, понятные слова, которые она всегда, коленопреклонённая, повторяла перед сном: «Всеблагая мать, услышь и наставь, ото зла сохрани, мое дитя сбереги. Укрой пеленой, сохрани мой покой, йоров сгони и ночь охрани. Цветок во тьме, а ты во мне, душа моя принадлежит тебе!»
Он стал вслух повторять эти слова, сбиваясь, дрожащим от страха и усталости голосом. Его молитва прерывалась только мыслями о маме, и тогда холодная рука сдавливала горло и сердце.
— Я хочу домой. К маме. Только к ней. Пусть они все пропадут! Я не хочу больше никого из них видеть. Никогда, никогда, никогда! — отчаянно закричал он в пустоту.
Пар вырывался изо рта, превращая все вокруг в одно бесконечное, клубящееся марево. С заходом солнца оно становилось гуще и темнее. Наконец, тьма упала на холодную землю вторым покровом. От ужаса сердце мальчика замерло — солнечный свет, живой и родной, был последним, что отгоняло его страх. А теперь… вокруг только ночь.
Он вытянул перед собой голую руку, и понял, что все еще видит ее. В странном, серебристом свете — откуда? — она казалась мертвенно бледной, чужой. Мальчик поднял глаза и увидел, что из-за облаков медленно выплывают полные луны, одна за другой. Все три.
— Все три… — выдохнул мальчик, на своем веку повидавший всего четыре месяца полной Короны.
Неожиданно нежный и почти ощутимо теплый свет пролился на поле. Мальчик продолжил свой путь, окрепшим голосом читая мамину молитву:
— Всеблагая мать, услышь и наставь, — шаг, — ото зла сохрани, мое дитя сбереги, — хруст снега под ногами, — укрой пеленой, сохрани мой покой, йоров сгони и ночь охрани, цветок во тьме, а ты во мне, душа моя… — последние слова застыли в горле мальчика.
Тишина ночи, ставшая почти абсолютной с восходом трех лун, рассыпалась в тихий шелест и скрип. В бесконечно белом поле докуда хватало глаз из снега поднимались тонкие черные стебли. Они пробивали ледяную корку, упорно поднимались и вытягивались вверх почти до живота мальчика. На кончике каждого стебля набухал плотный шар, размером с наперсток. Стебли казались невесомыми, они покачивались и колебались на ветру, которого не было.
На мгновение все замерло и шелест стих. Мальчик слышал только свое дыхание и гулкий стук в груди: будто он стоял не в поле, а на дне глубокого колодца. Через три удара сердца — долгих, как часы — шелест вновь заполонил все вокруг, почти оглушив мальчика, а разросшиеся шары на стеблях вдруг разом… распустились.
Целое поле абсолютно черных, пышных цветов. Запах, такой очаровательный, что мальчик даже не знал, с чем его сравнить, окутал его со всех сторон. Он шел по полю, руками касаясь раскрывшихся бутонов, и цветы сами тянулись к нему. Наконец он побежал, почувствовав прилив сил — жар разлился по его жилам, согрел обмороженные ноги, вскипятил кровь. Мальчик бежал и бежал через поле, по бесконечному ковру из черных лепестков, пока не увяз в снегу и не рухнул на колени. Он тяжело дышал, а сердце бешено стучалось о ребра. Усталость наконец сковала его, а сон властно надавил на веки, опуская их на глаза. Хотелось спать, но всегда так страшно засыпать одному… Только бы не пришел отец, только не сейчас, пожалуйста, пусть вернется мама, ну пожалуйста…
— Он не тронет тебя, — произнес женский голос.
Мальчик протер от слез глаза и поднял голову. Между выросшими почти в рост взрослого цветами стояла женщина в тонком черном платье. Ее глаза были цвета жидкого золота, и три луны обрамляли ее лицо: по одной над плечами и одна за головой. Не молодая, не старая, но прекрасная, и — добрая. Она протянула мальчику руку и улыбнулась.
— Я хочу к маме, — попросил он, протянув руку в ответ.
— Знаю, — сказала она, взяв его ладонь в свою и помогая подняться. — Я отведу тебя к ней.
* * *
Дородный мужик в желтом кафтане и огромной меховой шапке стиснул в руке медальон с падающей звездой, повернулся к своему спутнику и сказал:
— Да чтоб я еще хоть раз через этот край поехал, Маттиас, йоры тебя забери! — он напускал на себя разгневанный вид, но голос его заметно дрожал. — Чтоб еще раз, черт, черт, черт…
Второй, которого звали Маттиасом, медленно шел по деревенской улице, осматривая тела.
— Да я и сам больше ни ногой… Проклятье, надо, наверное, отправить весть воеводе.
— Ты совсем дурной, чужеземец? Мозги отморозил? Зачем самим башку в берлогу совать?
— Богдан, сам видишь, что чертовщина какая-то. Они же все прямо на улице позамерзали. И на лица глянь, они будто своей смерти в пасть посмотрели. Глаза застывшие и у каждого открытые. Да еще ребенок тот в поле… Ледяной истукан. Он же на коленях стоял. Улыбался…
— Знаешь, что, — не выдержал Богдан, – поступай как знаешь, желаю удачи, а я сваливаю! Ни минуты больше здесь, ноги подкашиваются. И не записывай ничего, рисунки свои не малюй! Проклято это место, точно тебе говорю.
Двое мужчин — один грузный и уже в летах, другой худощавый и на вид молодой — быстро, почти бегом, вернулись к саням и унеслись прочь, жестоко погоняя коней. И уже никогда они ничего не боялись так сильно: ни зверя, ни человека, ни голода, ни войны. И за всю свою жизнь больше не видели ничего страшнее тех мертвых глаз.
Дрожащей рукой Маттиас Маргадер выводил буквы, то и дело бросая работу и тупо наблюдая за мелькающими мимо елями в снежных одеждах. Не вязалась история, не получалось представить ее, оживить в воображении картину, увиденную в мертвой деревне на окраине Долгих лесов. Скоро Маттиаса сморил сон, беспокойный и страшный. Очнулся он уже затемно, втянул голову в плечи, увидав повисшую прямо над лесом Корону, и в свете трех лун заторопился перенести свой сон на бумагу.
Чуть позже, когда лесная дорога наконец привела их в корчму, Маттиас попробовал пересказать свой сон Богдану, но беломирец, поедавший пресную кашу, на словах о женщине в черном закашлялся и размашисто осенил его знамением восьмиконечной звезды.
— Ты это брось, — негромко сказал Богдан, оглядываясь по сторонам. — У вас там на юге может и принято болтать всякое, а у нас вот не принято. Ересь Прайада здесь не разводи, целее будешь. Пробужденная — наша мать и добрая царица, кому попало во сны не является. Ешь давай, до Вандара еще далеко, так что завтра выезжаем рано.
Маттиас вздохнул и сделал вид, что все понял и со всем согласен. Хорошо хоть не успел показать Богдану набросок рисунка: стоящая спиной темноволосая женщина в длинном платье, прямо как во сне. Вокруг нее были только изогнутые голые деревья, сугробы и проросшие сквозь них черные цветы. Лучик лунного света проник в корчму через слюдяное окошко и упал на рисунок. Маттиас вздрогнул и поспешно накрыл его рукой.
Может и правда… позабыть о том сне?
