Взгляд
Педагогический отряд добровольцев прибыл на склад гуманитарной помощи в девятом часу утра. Состав из трёх человек.
— И это все? — спросила начальник склада.
— Ещё подойдут, — ответил математик.
Мы познакомились только что. Прибыли из разных школ. Молоденькая, симпатичная учительница физики, хмурый математик и моя гуманитарная физиономия.
— Не будем терять время, — предложила учительница физики.
Её зовут Нина Андреевна или, как она сама представилась, «просто Нина».
— Как подойдут, так и запишем остальных.
— Вы кто у нас будете? — уточнила начальник склада.
— Учителя, — ответила Нина.
— Вам в тот зал, — указала начальник склада на высокую деревянную дверь справа. — К самым голодным.
Мы удивленно переглянулись. Прошли по указанному маршруту.
В большом бетонном зале начинала кипела работа.
— Вы в какой команде? — весело спросил организатор в синей кепке.
— Учителя мы, — объясняла Нина.
— Вторая линия.
Направились сквозь ряды гуманитарной помощи и услышали ту самую «вторую линию».
— Дайте хоть тарелку супа! — восклицала женщина на пункте выдачи консервов из скумбрии.
— Сейчас стеллаж разберу и достану вареники, — радостно сообщила её компаньонка. — Из Тёткино ребята передали.
Со всех сторон слышались голоса.
— О! Правильно. Мы в одну руку консервы, в другую вареник. Даже не заметите разницы!
— А то тяжело без обеда вот так вот. С семи утра батрачим.
— Ничего. К часу управимся.
— Не управимся. Вон, гляньте! Подкрепление пришло. Три человека.
— Да, людей маловато.
— Нас мало, но мы в тельняшках, — воскликнул математик. — Давайте по три пакета, — предложил он устроить третий пакет в продуктовую тележку.
Помощь раскладывали по пакетам. Их за ручки цепляли на бумажные валики — по два пакета рядом, и везли в продуктовых тележках. Предложение добавить третий пакет оказалось удачным. Работа ускорилась. Математика признали гением.Меня и Нину отправили помогать фасовать тушенку. Нашей задачей было раскладывать её по три банки в пакет.
С нами работала Елизавета Ивановна, учительница начальных классов. Она вытаскивала тушёнку из коробок и заранее формировала пирамидки по три банки. Работа шла не спеша. Людей с тележками насчитывалось примерно человек пятнадцать. Они спокойно, поочередно шагали от поддона к поддону с разными продуктами.
Спустя один стеллаж девушка из отдела со скумбрией принялась раздавать тёткинские вареники с картошкой. Из белого ведёрка она вручала каждому по варенику, напоминавшему по размеру пирожок. Настроение улучшилось.
— Очень вкусные вареники, — довольно заметила Нина.
К нам подошла пожилая женщина с тележкой. Она шустрее всех справлялась с задачей. Словно пробегала марафон.
— Тёткинские — дружные ребята, — сообщила она. — У меня оттуда племянник.
— А вареники передал кто? — спросила я.
— У Кати, — пояснила Елизавета Ивановна, — родители ученика из Тёткино. Они и передали.
Катя — та самая учительница, которая раздала всем вареники и вновь отправилась на раздачу консервов из скумбрии. Она громко и весело беседовала с коллегами из других школ. Благодаря Кате в отделе скумбрии и в соседних с ним отделах сахара и риса часто звучал дружный громкий смех.
— Я заметила, — обратилась к нам Елизавета Ивановна, открывая очередной короб с тушёнкой, — что деревенские люди живут дружнее городских. Нашу улицу в посёлке вообще называли «Пупок». Расположена была поодаль. Даже газовая колонка у улицы своя имелась. Бывало - сломается. Мужики соберутся, сбросятся деньгами и чинят. А соседи! Все равно, что родственники. Все друг друга знают. Все друг другу помогают. Без спроса в дом к соседям заходили. Война пришла и всё исчезло. Купили здесь дом. Соседи — люди хорошие. Общаемся. Но заборы высокие, железные. Только если на стремянку залезать, чтобы увидеть друг друга. Вот и перекрикиваемся. Если услышим, что лазиет кто-то в соседнем дворе — кричим. «Эй! Соседка!»: за забором кричу, а отвечает сосед. «Это не Верка, — кричит, — это я!».
— А откуда вы? — спросила Нина.
— До войны жили в Суджанском районе. От посёлка нашего ничего не осталось. Раскидало по миру. А кто не выехал, все погибли.
— А теперь вы живете в Курском районе? — вновь спросила Нина.
— Да. С дочерью и мужем. Сын военный. Пол года как вышел в отставку. Ранение. По началу совсем ничего не рассказывал о службе. Только говорил, что от демонов людей спасаем. Друг у него, Пашка. Не успели мать его вывезти. Она страшно умирала. Били её твари. На похоронах Паша рыдал, корил себя. «Мало, — говорит, — счастья у неё в жизни было». А я ему говорю: «Да как же мало? Ты её счастье, Паша. Ты у неё был». И рассказывал сыночек, что вот как узнал, что маму Пашки убили, только и ждал, что нового боя. Да о самом сыночке моем, как началась война, тридцать два дня вестей никаких не было. То ли жив, то ли нет… Не знала. И умирала потихоньку. А спустя месяц от него смс пришло. Но ведь твари эти и липовые смс рассылали родным солдат наших. Я об этом знала. Хотя и утешение, а оно же и слезы. Почему не позвонил? Отчего смс только? Вчитывалась сотни раз. Голос сына представляла. То он в тексте мерещился, а то словно бы и не он. Директор школы помогла. Хорошая женщина. Сын у неё воюет. Тоже ранен был. Она мне говорит: «Поедем, Лиза, в монастырь. В Москву». Поехали. Там никто к нам не подходит. Стоим. И монах вдруг нас заметил. «Чего, — говорит, — стоите, милые?». «Сын — отвечаю, — пропал». Так и так. А он, оказывается, сам из Суджанского района. И не монах он, а батюшка. В сельской церквушке служил. И вывозил под обстрелами людей. Храм свой спасал. И вот в монастыре мы с ним вдруг встретились. Там я силы нашла и утешение. А приехала, сын на связь вскоре вышел.На склад пришли ещё волонтёры. Мы уже не успевали поговорить.
Людей с тележками стало вдвое больше. Некоторые нервничали и обгоняли, из-за чего приходилось бросать тушёнку сразу в два ряда. Чем дольше шло время, тем недовольнее и нетерпеливее выглядели некоторые коллеги. Кто-то сохранял весёлость, серьёзность, спокойствие, но кто-то все же нервничал, язвил, подгонял, толкался. Таких было немного, но они были и создавали напряжение. Одна из коробок трудно открывалась. Из-за этого «сбоя» Елизавета Ивановна не успела сформировать нужное количество «пирамидок». Мы понимали, что вот-вот тушёнка закончится и в очереди образуется «затор». Из-за стеллажа с коробками появилась высокая стройная рыжая женщина в очках. Она принялась формировать пирамидки вместе с Елизаветой Ивановной. Процесс наладился. И вот появилась минутка, чтобы облокотиться на поддон.
— Мда, — улыбнулась Нина. — Долго я буду вспоминать эту тушёнку.
Из отдела с сахаром послышался смех.
— Коньяк они там фасуют, что ли? — сказала высокая стройная рыжая женщина в очках. Она представилась Лидией Дмитриевной. Учителем биологии и химии.
— Не знаю, — рассуждала Елизавета Ивановна, — но там точно что-то интересное.
— У них на деревне другой мир, — громко рассказывала про кого-то Катя из отдела скумбрии, раздававшая до этого теткинские вареники. — Они то свадьбу неделю гуляют, то крестины справляют три дня, то сорок дней в последний путь покойника провожают. Не приход у них церковный, а сплошное мероприятие. И баянисты, и хористы, и лошкари — все собраны. Другой мир.
— А вы чего?
— А мы ничего. Коней разводим и сами, как лошади, пашем и ржём.
— Ржать — это вам не смеяться.
— Конечно. Ржут обычно от истерики.
Последовал смех.
— Странные шутки у них, — шепнула Нина.
— Зато время как летит, — заметила Лидия Дмитриевна, — уже почти обед. Я слышала, как вы говорили о вашем сыне, — обратилась она к Елизавете Ивановне. — Вы сказали, что он поначалу не рассказывал о службе. А потом? — она нервно и прерывисто вздохнула, как бы переводя дух. — У меня просто брат там. Еще воюет. Артиллерист.
— Первое время — да, все молчал, не рассказывал, — тихо отвечала Елизавета Ивановна. — И мы не спрашивали. А потом на дне рождения у деда подпил и отцу рассказал.К нам подкатила тележка. Нина осторожно опустила в нее по три банки тушенки.
— А что рассказывал? — осторожно спросила я Елизавету Ивановну.
— Что рассказывал? Да что уже и так знаем. Рассказывал, как тяжело было. Особенно в первые месяцы. Земельку выкапывали и спали в ямках. Со временем чуть легче стало. «А как, — говорит сын, — зашли вглубь фронта, уже время прошло. Уже присмотрелись некоторые, уже ищут как лучше им. Из войны для себя выгоду пытались извлечь. Но война душ не покупает и с ложки кормить не станет – не мать родная. Прижали нас, — говорит, — схватили за то самое место. И всё дерьмо от взвода нашего уволилось. Остались те, с кем не страшно и со смертью воевать». Был у них командир. Терпеть его не могли. Противный. Картавил и придирался ко всему. Ходил, высматривал всё и только своим картавым ртом: «Курки свои поднимаем, хурья собираем». Это он на бардак так жаловался. Все ему беспорядок мерещился. Очутились они под обстрелами. «Бать, - говорит сынок, - думали, что пойдём под самолетами и вертолетами, а оказались один на один с минометами вражескими. И подбираются эти твари к нам, рыщут, а напрямую идти боятся. А люди мирные нас все встречали радушно. С надеждой встречали, как освободителей. А мы стоим, сами на себя надеемся, а впереди – тьма техники вражеской. Все. Смерть. Товарищ мне: «Боишься, Женька, смерти?». А я боюсь. Не сознаюсь, а боюсь. А кто ее, бать, не боится в двадцать три года? И тут еще Курочек наш умолк. Ни курочков, ни хурьев. Ходит, как потерянный. Смотрит на тебя и не видит. Ну все, думаем, пропало дело с таким командиром. Сами мы зеленые, не ходаки. И вот, бать — говорит сын, — впервые я тогда увидел, как из человека вылезает профессия. Как мозги знанием, опытом заточенные делают человека сильнее любой техники. Готовился наш командир против машин воевать, мозги трансформировал. И вот он походил так день, в себя погруженный, а потом говорит: «Уходим отседа. Собираемся». Мы только лагерь разложили! Ну, думаем, делать нечего. С ума Курочек наш сошёл. А потом узнаем, что в дом, где мы стояли, прилетело. И так водил он нас не одну неделю. Откуда скажет «Уходим», туда так точно и прилетает минометами. Против минометов мы ничего не могли, потому что одно только ПВО и было. Так Курочек наш собрал мужиков с местного завода. Они принесли инструмента, материалов. И переделал наш Курочек ПВО так, что от минометов этих тварей и следа не осталось. Из взвода, бать, нашего никто не погиб. Видел наш командир то, что ни одному дрону в жизнь не увидеть. Под взглядом Курочка нашего разбили мы груды трусливого железа, и сами живы остались. А потом забрали командира нашего в столицу. Увидеть бы его теперь». Говорит, а сам плачет. Муж рассказывал украдкой на заднем дворе. И вместе с ним мы тоже плакали.
К нам подъехал новый ряд тележек. Их дребезжание показалось настоящим грохотом. Мы вновь активно принялись фасовать и раскладывать по пакетам тушёнку. Банки были красного цвета. Сложенные по три напомнили снаряды. В голове мелькали картинки, точно я отстреливаюсь от наступавших тележек. «Тыщ! Тыщ!» падали банки. Совестно было «играться», но ассоциация эта всё никак не пропадала. Некоторые тележки шли на обгон: мы фасовали сразу два ряда параллельно. Одна женщина принялась пересчитывать тушёнку в пакетах.
— Думайте и о других! — крикнула Нина. — В сторону отходите, пожалуйста!
— Вы мне мало положили! — грозно отвечала женщина.
— Как? — Нина принялась пересчитывать самостоятельно. — Всё верно тут! — воскликнула она и остановилась, вопросительно взглянув на женщину. — Зачем вы это делаете?
— Девушка, я посчитала. Там две банки в двух пакетах.
Нина отчаянно бросила в каждый из трёх пакетов ещё по одной банке тушенки. Женщина гордо зашагала к следующему пункту.
Последний в очереди мужчина взял в руки банку с тушёнкой и недовольно поморщился.
— Московская область, — читал он на этикетке, — Химки… Поближе, что ли, производства нет. Или в Химках кошек много.
— Это ГОСТ, — раздраженно отвечала Нина.
— ГОСТ. Знаем мы их ГОСТ. ГОСТ давно уже по карманам распихали, а нам бы хоть в качестве зарплаты пакетик положили. Хоть сахару отсыпали бы.Я положила тушёнку в последний из трёх пакетов его тележки.
— Везите, — отрезала Нина.
— Кто везёт, на том и едут, — холодно усмехнулся мужчина.
— Да ты, Лиз, и сама беженка. Знать должна, что они в эти пакеты ложут.
— Да оно, знаешь, — отвечала Елизавета Ивановна как-то сдавленно, — когда совсем ничего нет, выбирать не приходится.
— И что, прямо ничего нет? Ничего не осталось? — улыбнулся мужчина, оборачиваясь, есть ли кто за ним, но все пока ещё «перезаряжали» тележки новыми пакетами.
— Ничего не осталось.
— Ну а дом же теперь новый купили?
— Да. На сертификат купили дом, на выплаты ремонт сделали. После того, как выехали из села, я продолжала дистанционно уроки вести. Потом, когда школу расформировали, на новую работу устроилась. Здесь, в городе школа. Муж по шабашкам, потом тоже нашёл место. А что тушёнка плохая или хорошая – не знаю. Хоть звёзды с неба. Кто положит в эти пакеты рушники бабушки покойной моей? Она своими руками их вышивала. В сундуке хранились, в комнате дочериной. Фотографию родителей кто положит? В серванте осталась, под завернутыми в бумагу волосиками сына, отрезанными во время Крещения его, ещё в младенчестве. Осталось всё это там, с пепелищем перемешанное. Не успела вывезти. И дочь теперь деда с бабкой знать не будет, как выглядят. Да и самое страшное, что, говорит, смешалось всё у нее в голове. «Я, мам и не помню уже, что было в той жизни, а что в этой. Порой задумываюсь, а вот мы там об этом говорили или уже здесь это было». Сгинули люди в коридорах смерти. И молчат. И все вокруг них молчит. Исчезла жизнь. Кто мне ее в пакет этот положит?
— А сколько вас в семье? — спросил мужчина.
— Я, муж и трое детей. Да не считайте вы. Ради Бога. Все равно не хватит.
Тележки "перезарядились". Людей ещё прибавилось, и они закружили от пункта к пункту быстро, с энтузиазмом. Приближался конец нашей смены. Все хотели разобраться со стеллажами вовремя. Банки, мешки, бутылки, дребезжание колёс закрутилось, замелькало, жгло и жадно дралось за освобождение. Мы бросали банки в пакеты. Точно маятники. Не помня себя, не видя никого вокруг. Только красные банки по три пирамидки в тележку.Были минуты, когда пакеты виделись людьми. От усталости и монотонности представлялись рушники вместо красных банок, семейные фотографии, школьная форма, сшитая руками бабушки, старенькие белёные домики, песни во время сенокоса, добрые соседи, милые лица, улыбки и смех.
По три банки тушёнки в каждый пакет казалось мало. От беспрерывных наклонов вперёд-назад чуть кружилась голова. И круговорот магазинных тележек с толкавшими их вперед силуэтами напоминал по звуку и движению своему часы. По центру 12 и 6, мы где-то правее двенадцати, возможно – 3. Где математик? Пусть предложит: «Давайте пойдём все в другую сторону». Возможно, удастся отмотать время. Забрать, догнать, укрыть. Но – нет, невозможно же просто сказать об этом. Да и нельзя. Вне логики, расчетов и закона. Всё уже и так налажено. Привычно даже. И пояснице уже удаётся отдохнуть, потому что знаю, вот этот мужчина вечно тормозит у масла и можно немного постоять, пока ждёшь его, облокотиться на поддон.
Все банки были разложены. Подвезли новые, уже не нам предназначенные коробки.Попрощались друг с другом и вышли из зала. У ворот на склад стояла новая смена. Энергичные, отдохнувшие. Мы весело поприветствовали их и отправились на улицу. Солнце, отличное от холодного света фасовочного зала, слепило глаза. Я зажмурилась и вдруг вспомнила о командире, под взглядом которого сын Елизаветы Ивановны живым вышел из огня. Что увидел бы Курочек, поглядев на красные банки тушёнки по три в пирамидке, на наши тележки, стеллажи и поддоны, глядя на нас... Вряд ли, конечно, когда-нибудь удастся мне узнать об этом.
