Линия движется на восток
— Дорогой, ты не видел вафельницу? Ты сложил ее с собой?
— Пэтти, это ведь ты упаковывала технику с кухни. Если упаковала — должна быть здесь. Все коробки, что были, я загрузил в машину.
— А ты все выгрузил?
Ну конечно же Пит все выгрузил.
— Пойду, проверю, — Пит вышел, довольный, что удалось ускользнуть.
Переезд его вымотал. Ноги ныли от вечной беготни по лестнице туда-сюда, а голова гудела от замечаний жены. Единственный существенный минус Пэтти — это ее беспокойство. Она хотела контролировать хаотичную природу вечных переездов, и думала, что контролирует ее тем, что контролирует Пита. Пожалуй, у Пэтти было два минуса.
Спускаясь по лестнице, Пит, предоставленный себе, наконец, смог рассмотреть подъезд нового дома. Чистенький, ступени с вкраплением битой кафельной плитки, окна с витражами. Проходя мимо дверей соседей, Пит принюхивался: нет ли здесь вонючих курильщиков или кошатников? Похоже, что повезло.
С улицы их пятиэтажный дом выглядел опрятно. Компактный камерный дворик убирали два робота-диска. Они слонялись по залитой бетоном площадке, старательно загребая щеточками песок, занесенный из пустыни.
Пит открыл багажник своего трехлетнего “Вольтера”. Коробка с надписью “Кухня” спряталась в ближнем углу, под самым его носом. На всякий случай Пит проверил содержимое: вафельница, обернутая в столовые полотенца, на месте. Слава Богу, не придется краснеть перед Пэтти.
— Тоже съезжаете? — раздалось из-за спины.
Мужчина с тонкими прямыми усиками ухмылялся. Он внимательно разглядывал Пита, ловко перекидывая тонкую папиросу из одного уголка рта в другой.
— Ах, новый жилец. Понимаю.
Незнакомец похлопал Пита по плечу, проявляя напускное и, признаться, неуместное сочувствие.
— Дом все еще хорош, — продолжал он. — Когда я переехал сюда — лет десять назад — это была крайняя граница сотого, без двух минут девяностого, района. Кирпич из сжиженного песчаника, внутри прохлада немыслимая для того времени. Высочайший стандарт строительства и качества. Тут, кстати, был зеленый дворик, — он окинул рукой забетонированную дворовую площадку. — Пальмы, папоротники. Слетались птицы, представляете?
Джентльмен с усиками затянулся, пыхнул дымом и растер каблуком почти целую папиросу. Ближайший робот-диск встрепенулся и поспешил убрать непорядок.
— Все вынесли, как только нас приписали к шестидесятому району. Выкорчевали пальмы, погрузили в грузовики и увезли на восток. Зато площадку залили ровную, есть где детишкам кататься.
По-актерски наигранно он задумался, с долькой грусти окинув взглядом пустой двор. И тут же повернулся улыбаясь до ушей.
— Перебираюсь в девяностный. Кирпич с жидким гелием — стандарт прошлого года. Температура ниже на полградуса. Зеленый двор, пальмы — возможно те же, — птички. Красота.
Положа руку на сердце, джентльмен взял Пита за плечо и добавил:
— Надеюсь увидимся на востоке, сосед.
Развернувшись, он удалился в другой конец двора, сел в свой блестящий “Мусонг” и уехал.
“Удивительно, — думал Пит, не спеша поднимаясь с коробкой в квартиру, — как некоторые способны испортить даже банальное прощание.”
Пит вошел и услышал музыку — Пэтти распаковала и уже запустила их “Продиджи Макс” прошлого поколения. Она крутилась где-то в глубине комнат, пританцовывая, раскладывала вещи на их новые места.
— Пэтти, милая! — крикнул с порога Пит. — Я нашел вафельницу. Я поеду на запад, сдать машину. Не теряй!
Не мешаться под ногами — достойная награда для Пэтти, за то что муж оказался неправ, считал Пит.
В этот раз он убедился, что вокруг нет назойливых соседей, прыгнул в “Вольтер” и выскочил со двора.
Дорога на запад предстояла долгая — от сорокового района, где обосновался Пит, до “нуля”, где сдают машины в утиль, предстояло проехать пол-Линии. Тридцатый, двадцатый и десятый районы: каждый протяженностью по десять километров. Хорошо, что архитекторы, те что сейчас возводят стодесятый далеко на востоке, спроектировали Линию удобной для людей. С севера и юга районы опоясывали две магистрали, называемые в народе “Венами”.
Домчав до Северной Вены (всего-то восемьсот метров), Пит свернул на запад и вклинился в скоростной поток машин. Открытое солнце начало обжигать пальцы, тонировка передних стекол включилась автоматически. По правую руку песок вездесущей пустыни плыл волнами в раскаленных поднимающихся потоках воздуха. Чуть дальше виднелись клубы песка и мелкой пыли — где-то там гигантские машины добывали в карьерах железо, мрамор и песчаник. Они вгрызались в землю, прокладывая параллельные с Линией глубокие борозды.
Пошел тридцатый район. Легковые “Куперсы” и “Атиксы” заняли правый ряд, словно шарики в доске Гальтона, они выскакивали в тот или иной съезд. Чем дальше ехал Пит, тем дряхлее становились окружающие машины. На съезде в десятый он увидел — о, боги! — “Кельсток”, точь-в-точь какой был у него в институте лет двадцать назад.
Когда Пит подъезжал к “нулю” на трассе осталось совсем мало машин. Но то не были развалюхи: кто-то вез на сдачу свой трехлетний “Брейвик”, кто-то — пятилетний “Форкус”. Был даже “Азимут”, почти как тот, что заказал Пит, только прошлой модели.
Все они, как один, съехали с трассы на последнем съезде перед мигающей большой стрелкой. Медленно проезжая по длинной, когда-то оживленной улице, машины разъезжались по очередям, тянувшимся от красных будочек на колесах.
“Ноль”, как и любой район Линии, находился в постоянном движении, смещаясь все дальше на восток. Менялись дома, улицы, вывески — только тотальное запустение оставалось неизменным. Пит стоял в очереди и разглядывал райончик. Он узнал улицу, не смотря на занесенные ветром барханы. Он был здесь, когда это был тридцатый район. Тогда милое кафе на углу встретило их с Линдой — его бывшей женой — чистотой, тишиной и ароматным яблочным штруделем. Как же оно называлось? “Выпечка Пэтти” прочитал покосившуюся вывеску Пит.
Точно! Ведь именно в тот день, пока Линда поедала свой штрудель, Пит поедал глазами свою будущую жену. Румяная и вдохновленная любимым делом она словно парила над полом в небольшом помещении на три столика. Припудренный мукой голубой в цветочек фартук туго затянут на хрупкой тонкой талии. Подумать только, и эта женщина обожает выпечку и по сей день! И вот они втроем встретились в одном моменте времени и пространства, словно у витрины встретились Пит, его “Продиджи Макс” и новехонький “Продиджи Ультра Макс”.
Раздавшийся из красной будки бас откинул прочь сладостные воспоминания:
— Светлый восток, гражданин. Паспорта на вас и машину кладите в ящик.
Пит положил.
— Трехлетний “Вольтер” от Пита Клейтона. Верно?
— Верно.
— Нужна ли вам будет помощь со сдачей?
— Сам справлюсь.
Пит обожал сдавать машины и ни за что не поделился бы этим моментом с другим.
— Хорошо. Дверь держите открытой, скорость — пять-десять километров в час, держитесь как можно левее, ориентируйтесь на огни. Зеленые маты расстелены…
— Это не первая моя сдача, — сказал Пит и легонько нажал на газ.
Дверь приоткрыта, руки на руле. Он поддал еще газу, по спине побежали мурашки. Вот он, Пит, в последний раз за рулем своего “Вольтера” катится вперед, навстречу черному бездонному Провалу. Край все ближе и ближе, сердце колотится бешено — один из редких экстремальных моментов его взрослой жизни. Но что если он замешкается? Что если нога соскочит и застрянет под педалью? Пит выпрыгнул на зеленый мягкий мат, едва тот показался.
Он поднялся на ноги и еще мог наблюдать, как передние колеса “Вольтера” сорвались вниз, тот ударился днищем и, скрежеща песком, из последних сил перевалился через край.
“В этот раз я что-то переволновался” — думал Пит. Действительно, сейчас стоя на твердой почве, он осознал всю глупость и несостоятельность внезапно охватившего его страха. При следующей сдаче он обязательно разгонится и выпрыгнет в последний миг, как и хотел, как ему всегда представлялось.
Пока же он мог насладиться великолепным видом на Провал, который открывался отсюда. Сплошная чернота до самого горизонта, чернота уходящая в бесконечность. По всему периметру “нуля” летели вниз машины, сбрасывали мусор мусоровозы, торчащие из земли канализационные трубы опорожнялись от сточных вод. Вот он, маленький человечек на краю куска штруделя. Он слышит Провал — тот шуршит падающими песчинками, когда не грохочет металлом. Он чувствует запах Провала — тот пахнет прелыми листьями, затхлостью, сыростью.
Каждый житель Линии по своему относился к вечно догоняющей город бездне. Этот пейзаж не ужасал Пита, не противен был и запах. Он напоминал о детстве, когда вместе с друзьями они добирались до “нуля” на велосипедах, а брошенные хозяевами собаки сопровождали их, радостно виляя хвостами. Веселой компанией они добирались до края, придумывали и играли в тогда интересные, а оглядываясь в прошлое — опасные, игры: “прыжки на краю”, “прятки в обрыве”, “падающий камень”. Вдоволь наигравшись, они бродили по брошенным квартирам, искали забытые игрушки и оставленную еду. Обязательно кто-то рассказывал страшные небылицы, что “в этой квартире жил убийца” или “все избегали этот дом из-за призрака”. Рано или поздно кто-то вскрикивал, и детишки с визгом выбегали наружу. Беззаботное время.
Пит опомнился и взглянул на часы — Пэтти должно быть его обыскалась. Да и он уже перегрелся: рубашка прилипла к потной спине, темные волосы раскалились на солнце. Он прошел мимо красной будки, маякнул человеку внутри, что все хорошо и пешком отправился дальше. Навигатор говорил, что нужно идти южнее. Действительно, Пит увидел ее издали. Голубой электрический огонек бегал по граням толстой стальной платформы. На массивных гусеницах она медленно ползла на восток, таща на себе новенькие машины из блестящего хрома. Покосившиеся вывески, растрескавшиеся кирпичи, заметенные песком улицы и дождевые сливы осуждали и смотрели на них с неприкрытой завистью.
“Азимут” с иголочки отворил дверь перед новым хозяином. Кондиционеры заранее остудили воздух в салоне, готовясь к его появлению. Экран приборной панели переливался всеми цветами, демонстрируя какой он насыщенный, как высоко его разрешение. Пит восхищенно ощупал руль из кожзама, пластик салона, покрутил ручки, настроил зеркала. Лазер вывел данные на лобовое стекло.
“Как же продвинулись технологии за эти годы”, — мельком подумал Пит.
И в ту же секунду нахлынули неприятные ощущения. Свет экрана резал глаза, слишком гладкий пластик скрипел под пальцами, а кондиционеры дули слабо и неуверенно, не справлялись с жаром исходящим от его тела, отчего Пит словно застыл в пузыре собственного горячего дыхания. Пит проверил рычаг передач — не то, голосовой помощник — льстец. Еще три года, мурашки по коже и зеленые маты — все о чем теперь думал Пит.
Колеса съехали по выдвижному трапу и коснулись асфальта. “Азимут” ехал вдоль края, мимо будок и очередей, когда Пит заметил дом Джона, старого друга. Трехэтажный, кирпич из песчаника, даже не сжиженного, стоял уже в сантиметре от Провала. Ведь точно, не просто так их с Линдой, бывшей женой, занесло в этот район, в “Выпечку Пэтти”. Раньше они регулярно собирались у Джона: Пит, Линда, Джон и еще те двое ребят о которых Пит напрочь забыл. “Почему бы и нет, — подумал Пит. — Прогуляюсь, как в детстве, предамся воспоминаниям. Пэтти подождет”.
Машина остановилась у самого входа, поток сжатого воздуха вырвался из под кузова и очистил площадку вокруг. Подъездную дверь сняли с петель, возможно, где-то рядом на ней катаются дети. Коридор темный, занесенный песок скрипит и царапается под ногами, слюда и фантики поблескивают, должно быть, их задул из Провала ветер. Джон жил на втором. Номер квартиры Пит, конечно, забыл, но ноги довели его до нужной двери. Закрыто. Зачем закрывать дверь в расселенном доме? Джон был интересным парнем во всех проявлениях, как считал Пит. Другие же говорили, что тот немного нервный. Пит поднял фантик с пола, свернул его плотно и легко вскрыл замок (детство — беззаботное время).
Внутри было еще темнее. Пит на ощупь, спотыкаясь о забытую мебель, дошел до окна и сорвал с него пыльную занавеску. Сначала ударил в глаза яркий свет, затем тяжелый предмет ударил по затылку. Пит метнулся в сторону, ослепленный, запнулся о табурет, упал на спину.
— Не бейте! — Пит выставил вперед пустые ладони. — Я безоружен!
Радужные пятна в глазах рассеялись. Перед ним стоял Джон. Жилистые руки сжимали биту. Лицо худое, острое, глаза впали, небольшая грязная бородка. Но все же — это был Джон.
— Джон, это я, Пит. Мы учились вместе, помнишь? Я с женой своей, Линдой, заходил вечерами. Мы играли в настольные игры. Ты включал нам свои пластинки. Помнишь?
Пит поднялся, отряхнулся. Джон расслабился, опустил биту.
— Пит, дружище! — Джон полез обниматься. — Прости, ради Бога! Думал, воришка залез какой.
Соображал Джон все еще быстро — к счастью, он не безумен. Хотя кислый запах футболки, худоба и хаос в квартире говорили скорее о пограничном состоянии его психики. В конце концов Джон живет на “нуле”.
— Джон, какого черта ты тут делаешь? Тебя не должно быть здесь. Район пустует, это же “ноль”. Дом вот-вот рухнет в Провал!
— Я здесь живу, Пит. — Джон опустился на диван, закиданный тряпками. Пружины скрипнули, сжались до самого пола. Пит узнал диван, раньше он был красный, вельветовый, целый. — Нужно было собраться, сложить пластинки, книги, игры… У меня, кстати, есть пополнения. Ты, наверное, не видел еще. — Он вскочил, подбежал к стеллажу, ловко обходя кучи вещей и мусора, и выудил из него пачку книг. — Полное собрание “Цивилизации” Банкса, эпическая космоопера. Последний тираж был двадцать лет назад. Представляешь?
— Не знаю, Джон… Я давно ничего не читал.
— Хочешь дам почитать? У меня так и не дошли руки. Весь в делах. Весь в делах…
Джон вернул книги на полку, не дождавшись ответа. Глаза его бегали по комнате, а разум парил где-то там, под потолком. Даже мыслями Джон не мог покинуть свою квартиру. Взгляд зацепился за кипу пластинок, и Джон метнулся в другой угол комнаты. Он выудил одну из середины стопки, скинул тряпки с рядом стоящего проигрывателя, сдул с него пыль. Руки по памяти сделали необходимые приготовления. Заиграла музыка. Нерешительно начинаясь, она раскачивалась, заходила все дальше, переступала порог квартиры. Джон раскачивался вместе с ней.
— Джон Уолтсби, “Сокретто”, студийная запись. Одна из сотни на всю Линию.
Темп нарастал. Подключились литавры, скрипки тревожно завыли.
— Не поверишь, но первый раз ее слышу, — довольный Джон искал поддержку в действиях друга.
Но Пит стоял, как вкопанный. Пораженный скорее внезапно найденным другом, чем его битой, он не знал, как реагировать. Джон быстро считал его реакцию и выключил проигрыватель.
— Тоже не люблю Уолтсби, не цепляет. Может хочешь в игру какую сыграть? “Провалы и Линии” помнишь?
— Джон, какие игры? Какого черта ты не съехал?!
Джон вернулся на диван, закрыл лицо руками.
— Не знаю, Пит. Не хватило времени, забегался, понимаешь? А может и не хочется мне вовсе никуда ехать. Надоело жить на коробках. Сначала сороковой, затем тридцатый. Год назад я мог себе позволить из десятого переехать в двадцатый, Пит. Ты понимаешь, что это такое? Буквально в соседнее здание перенести коробки, а коробок у меня — ой, как много. И через год опять оказаться в десятом. Разве же это жизнь, Пит?
— Так продай свое барахло. Свои нечитанные книги продай, пластинки эти. Тебе сорок лет, Джон. Продай чертовы игры.
Пит тут же осекся. Никому в здравом уме не нужен этот хлам. Не нужны книги, когда есть “Вещатель 3000”, винил — когда есть “Продиджи Ультра Макс”. Зачем настольные игры, когда есть приставка? Никому на всей длине Линии не сдались эти древности. Никому, кроме Джона.
— Слушай, — начал спокойно Пит. — Я поеду домой, поговорю с Пэтти. Мы что-нибудь придумаем и обязательно тебе поможем…
Джон поднял руку и остановил его.
— Кто такая Пэтти, Пит? — медленно и четко он произносил каждое отдельное слово.
— Ты ее не знаешь. Хотя, может ты бывал в “Выпечке Пэтти” тут неподалеку?
— Кто. Такая. Пэтти.
— Моя жена.
— Где Линда, Пит? — рука Джона потянулась за битой. — Что ты с ней сделал?
— Я? Ничего не делал. Мы развелись.
Джон наступал и Пит, глядя под ноги, отходил назад.
— В чем дело, Джон? Я не понимаю…
— Ты ее выкинул. Вышвырнул из своей жизни! Я видел, как она на тебя смотрела. Но тебе подавай новое. Линия движется на восток, Пит. Верно? Оставь старье на “нуле”. Тебе не нужны старая квартира, привычная жена, знакомые. Глаз замыливается, хочется картинок. Ярких. Новых.
Они давно вышли за порог.
— Я вспомнил, как мы перестали общаться. Ты помнишь, Пит? Ты переехал и словно в Провал канул. Забыл старого друга Джона. А теперь явился и предлагаешь мне помощь? “Избавься от своего барахла, Джон”. Моя жизнь — главное барахло на всей Линии, особенно для тебя. Убирайся!
Джон кинулся за Питом. Пит бежал по темным коридорам, по замусоренной лестнице. За спиной, покрытой мурашками, раздавался топот и безумные крики.
Пит запрыгнул в хромированный “Азимут”. Джон нагонял его, а полоумный экран и не думал демонстрировать что-то кроме яркой заставки. Пит взглянул в окно и увидел, как Джон размахнулся битой и замер. Но тут он опустил биту на землю, прильнул лицом к стеклу.
— Классная тачка, дружище, — улыбался безумец. — Не заводиться, да? Смотри, какие картинки, Пит, — тыкал он пальцем в экран. — Яркие какие.
Машина сорвалась с места, поднимая в воздух песок. В зеркале остался маленький человечек, а за ним чернота.
“Азимут” вывернул на Южную Вену.
“Безумный день! Чокнутый псих!” — не унимался Пит. Его руки тряслись.
Пит не помнил, как оказался в темной комнате полной ветоши. Он тонул в провалившемся диване, неспособный сдвинуться с места. Стены гудели, тряслись. Вдруг та, что напротив, треснула, кирпичи разлетелись фонтаном. Яркий солнечный свет и песок ворвались в комнату. Затхлый влажный воздух сменился сухим пустынным. Миг блаженства, пока Пит не взглянул вниз. Черный бездонный Провал подбирался к его ногам, тихо затягивая в себя ветхие половицы. Зажатый пружинами и подушками Пит беспомощно дрыгал щиколотками, когда на плечо опустилась рука.
За спиной появился Джон. Не тот исхудавший безумный мужик, а чудной любитель рубашек в клетку из института. Он присел рядом.
— Тебе страшно, Пит?
— Вытащи меня, — Пит беспомощно тянул к нему распростертую ладонь.
— Не могу, — спокойно ответил Джон. — Ты сам довел до этого.
Черный Провал медленно приближался, зависшее над ним гигантское солнце нещадно жгло кожу. Пит продолжал брыкаться, пытаясь вырваться из вязких уз.
— В этом вся наша суть, Пит. Каждый житель Линии знает, что движение — жизнь. Больше работай, больше зарабатывай, больше покупай. Крутись быстрее. Двигайся дальше, на восток. Словно хомяки в колесе, чьи сердечки остановятся, стоит лишь колесу притормозить.
— Я не сдамся как ты! — восклицал Пит, вцепившись зубами в подушку.
— Не нужно сдаваться. Просто притормози.
Пит прекратил барахтаться, попытки выбраться не увенчались успехом.
Солнце склонялось к закату. Его жар становился невыносимым. Ветерок из Провала принес прохладу. Пит всмотрелся в бездну. Голубые глаза нежно смотрели на него из темноты. Пит узнал их.
Джон прыгнул первым. Не прощаясь, лишь хлопнув старого друга по плечу. Когда диван накренился, и пружины, наконец, ослабили хватку, Пит уже не боялся. Ему даже хотелось скорее погрузиться в темную прохладу, к когда-то любимым голубым глазам.
Когда мрак и холод обступили его, он проснулся в холодном поту. На соседней подушке, тихо сопела жена. Пит знал, что найдет там, за спиной, пару сомкнутых зеленых глаз. Что ж, этого уже не исправить. Старый добрый Джон, хоть и безумен, но в чем-то прав.
Рука потянулась к телефону, проверить не продает ли кто трехлетний ненужный “Вольтер”.
