Посвящается Полине

And I'll love you 'til the grass around my gravestone is deceased

Fontaines D. C.

Предисловие

Эта книга родилась из большой любви, из большой трагедии, она есть порождение союза наших душ, дитя нашего единения. Я написал её, потому что хотел подарить нашей любви вечную жизнь. Чтобы даже когда нас обоих однажды не станет, она не растворилась бы во тьме без остатка, а стала частью Великого Космоса, поселилась где-то на небесах, мерцая яркой звёздочкой, освещая дорогу заблудшим душам.

Пусть же страницы эти впитают мои самые тёплые и нежные чувства к тебе, мою нестерпимую боль, мою неистребимую тоску, мою жажду твоего присутствия. Пусть любовь останется здесь навсегда.

До начала времён

Из гармонии хаоса был рождён Дух Первоначал Всего Сущего. Он создал свет и тьму, разделил небо и землю, от него произошли Великий Отче – повелитель времени, хранитель ткани мироздания, Всесильная Матерь – богиня земли, три нимфы-сестрицы, богини судьбы, – Амидала, Сагдаяла и Сахидара. Все они наполнили мир жизнью, запустили ход времени, создали первых людей, установили основные законы бытия.

Но небо по-прежнему оставалось пустым, и мир пребывал во тьме. Тот свет, что создал Дух Первоначал Всего Сущего, был мёртвым. И увидев это, Дух Первоначал Всего Сущего своим клинком пронзил Неистовую Тьму и высек он одну-единственную искру. Из искорки той родилась Небесная Герцогиня, Селеда – прекрасная зеленоглазая дева, владычица небес, которая должна была принести в этот мир подлинный свет – тот, что дарил бы тепло и мог сокрушить Неистовую Тьму.

Только вот вечным сном спала Небесная Герцогиня в этой тьме. И никто не мог её пробудить. И первые люди страдали, умирая от холода и голода. Взмолились они богам. И спустились к ним тогда три сестрицы и пообещали скорое избавление. Они поили их своим молоком – и так избавили от голодной смерти; они пели им весёлые, бодрые песни, водили хороводы – и так избавили их от холода.

А колесо судьбы меж тем вращалось. Великий Отче задумчиво курил трубку и бросал кости каждые двенадцать тысяч лет. И всякий раз выпадали ему числа 2 и 5. На седьмой бросок колесо остановилось. И видны на нём стали два символа – небо и ветер, и слова проявились на нём: «Iterumiuncta». И узрел в этом Великий Отче знамение. И радостные возгласы трёх сестриц услышал он. Предстали они перед ним, озарённые благостным одухотворением и сказали хором: «Ветер изгонит гордость небес! Смахнёт он с лица её проклятье вечного сна и забвение, одарит нежным поцелуем – и явится тогда Владычица Небес во всём своём величии!».

И принялись вновь кружиться нимфы в весёлом хороводе. И кружились они так бодро, так неистово даже, что воздух стал сгущаться. И возникла загадочная субстанция, Вещество, заполнившее мир пурпурным туманом. Из этого тумана вышел Мавинд, Царь Всех Ветров. И мир пришёл в движение.

И когда увидел он Небесную Герцогиню, бесконечно прекрасную, погружённую в вечный сон, объятую Неистовой Тьмой, то оказался охвачен сей муж самым светлым, самым нежным и пронзительным чувством; столь сильным, что не мог он ему противиться; и снизошло на него Озарение. И сказал он тогда:

– Что за деву прелестную видят глаза мои? Отчего вдруг так сердце трепещет моё? Это ли не избранница моя?

И тянул Мавинд к ней свои руки, и приблизился он к ней, взглянул на неё растерянно, стал любоваться ею. И Вещество навеки связало их священными, нерушимыми узами. И нити золотистые длинные заплели три нимфы-сестрицы. Было всё решено отныне навеки.

– Что за сны тебе снятся, краса моя? – вопрошал Мавинд и ласково коснулся лица Герцогини. – Jeveuxqu’onsevoit.

И затаились все в предвкушении, затихла вся вселенная, все взгляды были прикованы к ним двоим.

– Tumihitotusmunduses, – прошептал ей в губы Царь Всех Ветров. – Ты для меня целый мир! – И поцеловал он её.

И раскрыла тогда дивные свои зелёные глаза Небесная Герцогиня, пробудилась она ото сна и окончательно пленила Мавинда.

– Я и не думала, что в жизни так бывает, – сонным голосом произнесла она, глядя на того, кто её пробудил. – Ubisunt? Ubinunc?

И протянула она ему свои руки, и слились они в объятьях. И воскликнула восторженно Небесная Герцогиня:

– Вижу! Снова ты со мной, мой милый! Как долго я ждала тебя! Во тьме беспредельной блуждала, искала тебя! Это правда ты?

– Это правда я. И теперь мы всегда будем вместе!

И слились они в самом нежном поцелуе. И возликовал весь мир. И ярким тёплым светом озарился Линдеракс. И наполнили движением и смыслом всё мироздание Мавинд и Селеда, зажгли они звёзды, породили первые планеты и все явления природы. И потекли по их повелению бурные реки, и вспенились воды морские, возвысились горы, наполнились деревья спелыми, румяными, сладкими плодами, и птицы воспарили в небесах, и луна была возлюбленной ночи, а Первозданный Феникс криком своим возвещал о начале царствования неба и ветра.

И восседали на тронах во дворце Единства Небесная Герцогиня и Царь Всех Ветров. И славил их народ, ибо были они справедливыми и мудрыми правителями; а бродячий музыкант по имени Броский Отшельник сочинил во славу их торжественный гимн. И за всем этим издали с ненавистью и жгучим презрением наблюдала Дочь Пустоши.

Пророчество

И было в мире повелено так. Началом всему станут Небесная Герцогиня и Царь Всех Ветров. А потом их ждёт разлад. Они проведут вечность в муках, тоске и блужданиях по мирам и вселенным. Они будут вечность искать друг друга. Пока не найдут. На одной далёкой звезде. Небесная Герцогиня будет растерянной девчонкой, а Царь Всех Ветров – всего лишь глупым мальчишкой. В глазах её он увидит отражение прежних времён. И будет ему Откровение. Он полюбит её сильнее, чем ветер любит облака, а она будет любить его так, как гроза любит небо. Она откроет в себе целый мир. Она породит Вещество. Вместе с ним. Она станет Небесной Герцогиней. Но это будет потом. А пока они смогут наслаждаться тем временем, что им отпущено. Будущий Царь Всех Ветров скажет ей, что прежде такое с ними уже случалось. Что они были вместе когда-то очень давно. Но затем им пришлось расстаться. И это было ошибкой. Чередой ошибок. И они стали искать друг друга. По всем мирам, по всем вселенным, по всем временам. И они встретились вновь. Но не помнили себя прежних. Только смутно о чём-то догадывались. И радовались тому, что суждено им было встретиться. И много нежных слов будет сказано, много обещаний сделано, много будет клятв дано. И Великое Единение возникнет. Но затем вновь случится разлад. И сердца будут разбиты, мир – расколот. Будет совершён тяжкий грех. Так круг замкнётся. Она переродится как Небесная Герцогиня, а он – как Царь Всех Ветров. И будет создан новый мир. И будут они блуждать по нему, надеясь однажды вновь обрести друг друга. И когда-нибудь непременно так и случится. И восстановится Великая Гармония, и любовь оживёт. И не узнают они больше горя. И будут вместе до скончания времён. Таково пророчество.

Сотворение мира

Раскаты грома пробуждают меня от вечного сна. Я открываю глаза и вижу в небе деву столь поразительной красоты, что луна светом своим ласкает лишь её одну. Зелёные глаза таинственной красавицы источают мягкое, нежное, пленительное сияние, волосы её развевает дикий, необузданный ветер, самая неистовая тьма окружает её. И она сокрушает эту тьму. Взмахнув руками, дева вращает новорождённые планеты, она зажигает звёзды и самозабвенно кружится в танце под музыку сфер.

Я восторженно любуюсь девой, и сам ветер гонит меня к ней, а сердце моё трепещет, оно отчаянно жаждет её. И эта жажда заполняет собой всё вокруг; а смешиваясь с тем сиянием, что источают глаза её, она порождает таинственное вещество, некий густой, пурпурный, едва зримый туман, что навеки связывает нас вместе и становится первоосновой всего сущего.

И вот оказываюсь я уже совсем рядом с девой, я нежно беру её за руку, заглядываю прямо в глаза. А она смотрит на меня в ответ ошеломлённо, будто великая истина ей открылась только что, и обрушивает она на меня тем самым всю невыразимую красоту своей души.

Я подхожу к ней ещё ближе. И ласково касаюсь ладонью её лица. Она не противится. И тогда я целую её бледно-розовые, ангельские, пленительные губы – средоточие всех моих самых смелых мечтаний.

Так зародилась наша любовь.

И всё вокруг вдруг переменилось, тьма отступила совсем, мир раскрылся перед нами во всём своём великолепии. И с трепетом прильнула ко мне дева. И раздался в вышине крик Первозданного Феникса. И воспарил он над нами. И одарил нас всеведущим знанием. И все мгновения былых времён и всевозможных реальностей предстали перед нами. И открылась всецело так нам великая истина. Я – Царь Всех Ветров, властитель мироздания, а она – Небесная Герцогиня, прародительница всего сущего. И выше нас только Великий Отче и Всесильная Матерь. Они наблюдали за нами с самого начала. И благословлён был ими наш союз. И ударил посохом своим единожды Великий Отче и провозгласил:

– Iterumiuncta! Да будет вечным священное ваше единство!

И возникла так под ногами нашими высокая гора, названная горой Непреложного Единства, и виден вдали стал сад Светлой Гармонии, и озеро Умиротворения, известное также как озеро Нежелательного Предчувствия, и все другие места, которые предстояло нам посетить. И расцвело всё вокруг, и сделалось таким прекрасным, что Всесильная Матерь запела трогательную, пронзительную песнь светлой тоски томительного ожидания. В песне той пелось о том, как благостно и радостно, что Царь Всех Ветров и Небесная Герцогиня вновь обрели друг друга; и что мир теперь вновь будет жить, поражая всех нас своей красотой. Пелось в ней и о том, что этому предшествовало. О тысячах наших имён, о наших слияниях и разлуках, о нашей боли и страданиях, о попытках вернуть всё обратно. И о том, как являлась мне во снах и видениях Небесная Герцогиня, а я не мог её отыскать.

Но теперь мы наконец были вместе. И души наши слились воедино. И я целовал мою любимую, я пребывал в её объятьях. И счастью моему не было предела.

Закончив песню свою, Всесильная Матерь подошла к нам, взяла нас обоих за руки и сказала:

– Священное единство ваше должно закрепить торжественной клятвой. Встань же ты теперь на колени пред избранницей своей, Царь Всех Ветров, и поклянись ей в вечной верности, в стремлении беречь её ото всех бед, дарить ей всю любовь и нежность, на какую только способно сердце твоё.

И я встал на колени, поцеловал руку Небесной Герцогини и, глядя в её дивные зелёные глаза, полные мудрости, сказал:

– О прекраснейшая дева моя, Медведица, Кошка, Белка, Селеда, пред очами всех высших существ клянусь тебе в вечной верности и стремлении беречь тебя ото всех возможных бед, клянусь дарить тебе всю свою любовь и нежность, на какую только способно сердце моё.

– И ты, – обратилась теперь Всесильная Матерь к Герцогине, – Владычица Небес, поклянись возлюбленному своему, что будешь верной ему всегда, что будешь принадлежать лишь ему одному и никогда не оставишь его ни в беде, ни в горе, ни в болезни.

Герцогиня поцеловала меня в лоб и, глядя в глаза, сказала:

– О мудрейший и всесильный, несущий благо, и свет, и гармонию, Царь Всех Ветров, клянусь тебе, любимый мой, в вечной верности и в том, что буду принадлежать лишь тебе одному, тебе я дарую сердце моё, и никогда я тебя не оставлю. Ни в беде, ни в горе, ни в болезни.

И скрепили мы поцелуем наши клятвы. И в небе высыпали звёзды в форме символа Великого Предела – то отражало совершенство гармонии нашего слияния. И тысячи нимф и сатиров были рождены, и кентавры появились на свет, и Лампады, и Геспериды, и Гиады, и менады, и гандхарвы, и хариты, музы, и множество других созданий. Радостно приветствовали они нас и кричали:

– Iterumiuncta! Да будет вечным священное ваше единство!

И Всесильная Матерь надела на голову Небесной Герцогини корону, украшенную бриллиантом и звёздами инь-ян. А Великий Отче даровал воздушную корону мне. И на плечи наши надели они мантии, сшитые Первозданным Духом Всего Сущего ещё до начала времён. Моя была бордовой и хранила она в себе все ветра, которыми я мог повелевать. Мантия же Небесной Герцогини была синей, и все звёзды, все облака и тучи были заперты в ней.

После Великий Отче поднёс нам шкатулку, в которой лежали два медальона.

– Эти медальоны, – пояснил Отче, – станут символом вашей нерушимой связи. Тот, что с сапфиром – твой, Небесная Герцогиня. А тот, что с селестином, принадлежит тебе, Царь Всех Ветров. Каждый из вас должен взять медальон другого, прошептать в него слова, которые будут оберегать вас и вашу любовь, и затем даровать их друг другу.

– А что это должны быть за слова? – спросила Небесная Герцогиня.

– О, это должны быть совершенно особенные, исключительные слова, дочь моя! Те, что обитают глубоко в сердцах ваших, как рыбы в океане, и ждут своего часа, дабы впитать в себя всю силу вашей безграничной и воистину прекрасной любви!

– А сколько должно быть слов? – спросил я.

– По две фразы от каждого, – ответил Великий Отче. – И начнём с тебя, Царь Всех Ветров.

– Хорошо, – кивнул я. И закрыл глаза. Заглянул в сердце своё. И выудил оттуда нужные фразы. Я открыл глаза теперь и сказал: – Я готов.

Отче бережно поднёс мне медальон Герцогини, и я прошептал в него:

– Veridis Quo. Je veux qu’on se voit.

Затем была очередь Герцогини. И склонилась она над изумрудным медальоном и прошептала:

– Iterumiuncta. Ubisunt?

И я повесил медальон Небесной Герцогине на шею, и она сделала то же самое. И в нежном поцелуе мы слились вновь. И возликовали нимфы да сатиры и все прочие создания, и трижды прокричал Первозданный Феникс, а символ Великого Предела в центре вселенной воссиял ярче прежнего.

И так стали мы единым целым, так был создан наш мир. И имя ему было – Линдеракс.

Рождение Царя Всех Ветров

Меня здесь нет и никогда не было на самом деле.

Меня не было, когда Великий Отче открыл мне глаза, смыв с лица моего чёрную грязь былых ошибок и проступков. Меня здесь не было, когда Всесильная Матерь освободила меня от Пустоты и благословила в путь. Меня не было, когда открылись двери и хлынула печаль. Меня не было, когда возникло Вещество. И когда оно заполнило наш мир. Меня не было, когда в предрассветном небе воспарил Первозданный Феникс. Меня не было, когда мир вышел мне навстречу и завертелась карусель жизни. Не было, когда я радовался солнцу и возможности бежать ему навстречу. Меня не было, когда иссохли колодцы. И когда мой корабль унесло бурей напрасных надежд, туда, где не горят огни. Меня не было, когда я влюбился в луну. И когда зашторил все окна, отгородившись от толпы. Меня не было, когда я всецело осознал своё одиночество. И свою непреодолимую отчуждённость. Я будто вечно был заперт за стеклом. И потому меня здесь не было, когда улицы вдруг оказались пусты. И когда я видел только звёзды в чёрном небе, что говорили со мной. Меня не было, когда сердце моё впервые вдребезги разбилось. И когда я шёл по мосту среди ночи неведомо куда, и мне показалось, что я вижу тебя. Хотя я тебя даже не знал. Меня не было там. И меня не было здесь. Меня не было нигде. Потому что ты была не со мной. И меня не было здесь, когда я узнал, что такое ложь и предательство. И когда я запер дверь и сказал, что хватит с меня, это тоже был кто-то другой, а не я. Меня не было, когда я впервые увидел смерть и пожал ей руку. Меня не было, когда я погрузился в себя слишком уж глубоко, и стал, наконец, самим собой. Меня не было здесь, когда прогремел мерзкий, злобный смех и все пальцы стали указывать в мою сторону, а лица – нет – маски! – обнажили свой безумный оскал. Меня не было, когда я услышал, что странностям моим нет числа. И что простить их никак нельзя. Меня не было, когда я стал забывать, что такое счастье. И когда обнаружил собственное Отсутствие.

Но когда я протянул руку, чтобы заслониться от слишком уж яркого солнца, которое мне к тому времени осточертело, я вдруг коснулся твоего лица. И все преграды рухнули. Я обрёл тебя. И тогда я – возник.

И я стал Царём Всех Ветров – тем, кем сны предрекали мне стать. И я отправился за тобой в долину Несбыточного Счастья. И я узнал, что есть мир, где властвует Гармония, где всё внезапно само по себе встаёт на свои места; где всё сплетается в единый узор теми нитями, что навсегда связали наши души. И так было всегда, так было задолго до того, как мы впервые встретились, задолго до того, как зажглась первая звезда. Просто мы об этом не знали, мы этого не замечали, быть может, даже отрицали. Но любовь беспощадна – она несёт с собой великую истину и дарит прозрение.

И голос твой, я помню, полнился такой пронзительной, нестерпимой нежности, что музыка его пробудила саму вечность. И в сердце моём расцвели прекрасные цветы, которые ты сорвала и которыми прокладывала нам дорогу к украденным снам.

Ты смеялась и пела. И на душе у меня будто гулял сам ветер – так мне было легко, свободно и спокойно. Я расписал небо символом нашего непреложного единства. И я создал Нерушимый Закон нашей вселенной. И гимном нашей любви стала музыка сфер. И Великий Отче на пару с Всесильной Матерью благословили наш союз.

А мы танцевали, танцевали и танцевали, кружились и кружились. И вся вселенная сотрясалась в грандиозном экстазе, от которого не было спасения. И умирающие листья вторили нашему танцу. И мириады снежинок – тоже. Мы наслаждались нашим счастьем. И это длилось целую вечность. Или несколько коротких мгновений – тут никогда нельзя сказать наверняка.

Но я был здесь, с тобой. Теперь я точно – был. Я чувствовал тебя, моя Небесная Герцогиня. Я целовал тебя, я тебя касался. Я был частью тебя, а ты – частью меня. Мы были единым целым. И вот мой посох, вот моя мантия, моя корона, медальон на моей шее, мой перстень. Всё это – доказательство того, что всё было взаправду, что мы были настоящими.

Так был рождён Царь Всех Ветров. Так возник наш мир. А всё остальное уже было потом.

Рождение Небесной Герцогини

И когда не было ничего, кроме Неистовой Тьмы, Дух Первоначал Всего Сущего пронзил её своим острым клинком и высек искорку жизни, из которой на свет появилась прекрасная душа той, кому суждено будет стать Владычицей Небес.

Но сперва должна была она пройти множество испытаний. И судьба занесла её в обычный российский город, где все точки сходились воедино. Второго июля две тысячи второго года Селеда родилась на Земле под иным своим именем. И была она простой девчонкой. И блуждала она днём среди могучей, устрашающей серости мегаполиса, и непреодолимое одиночество безжалостно пронзало сердце её, она была всюду чужой, брошенной, всеми покинутой, и ощущала она тягу к звёздам и мечтала однажды оказаться среди них; а по ночам, сама того не ведая, отправлялась Селеда бороздить бескрайние просторы вселенной, являясь во снах тому мальчишке, с кем была связана священными узами её мудрая душа. И тянула она к нему свои руки, и пыталась увести его туда, где царит совершенная гармония, где небо и ветер сливаются в новую субстанцию. И бежала она вместе с ним навстречу сиянию звёзд и голосу ветра, растерянная, напуганная, она искала выход, она искала путь к единению. Но всякий раз тьма разлучала их, разрывая ткань пространства снов. И всё начиналось сначала. Снова и снова. И вглядывалась Селеда в воды своего любимого озера, на берегу которого проводила она много часов, и видела она всё былое, грядущее и вероятностное. Вот только сила небес была ей ещё неподвластна, дремала она где-то глубоко в душе Селеды. До тех самых пор, пока не повстречала она наконец того, кто был наречён Царём Всех Ветров. Пятого февраля две тысячи двадцать пятого года. День их нового слияния. Это было предрешено с самого начала. И когда предстал перед ней Царь Всех Ветров, она сказала:

– Я и не думала, что в жизни так бывает.

Тогда вспыхнуло в глазах Селеды яркое зелёное пламя, и она стала собой. И коснулась она звёзд. Мечты её воплотились в реальность. Она могла повелевать небом.

Озарение

И не было ничего, кроме серой, унылой обыденности, кроме чувства беспросветной, неистребимой тоски, которую она порождала.

А посреди всего этого – я. Простой парень. Хотя уже взрослый мужчина скорее. Двадцать девять лет как-никак! Ричи Эдвардс столько не прожил, к примеру (если верить тому, что он и правда умер). Но я не Ричи Эдвардс. Я не смог просто исчезнуть. Пусть и очень хотел.

После окончания университета, спустя шесть долгих лет пыток социологической наукой, я, не сумев обустроить свою жизнь, вернулся в родной город, не зная, что мне ещё делать.

Но и там не нашлось мне места (Стоило ли ожидать иного?). Так что я не придумал ничего лучше, чем слоняться по городу, без конца слушать музыку, философствовать нескладно, играть в шахматы, музицировать, читать книжки, встречаться со школьными друзьями, которых не видел очень давно, пересматривать из раза в раз старые фильмы. В общем, изо всех сил стремиться избегать столь пугающей меня действительности.

А действительность была жестокой, бескомпромиссной. И никак не могли мы с ней договориться. Так что я махнул на всё рукой и стал ещё сильнее от неё отдаляться. Это привело к тому, что я начал писать роман.

Большущий такой, массивный и сложный роман о парне, страшно напуганном перспективой стать таким же, как все. И жизнь удручает его настолько, что в один из дней он решает с ней расстаться. Но в тот момент, когда он оказывается предельно близок к воплощению этого своего решения, ему встречается прекрасная и загадочная девушка, которой он очаровывается. И он уходит вслед за ней, отказываясь таким образом от прежнего своего решения. Ну а дальше за этим следует, очевидно, целый ряд событий, который приводит к определённым последствиям.

Идея этого романа возникла у меня давным-давно, когда в один прохладный, но солнечный весенний день явилось мне видение: прекрасная (само собой) зеленоглазая девушка, облачённая в длинное чёрное платье, танцует со мной дождливой ночью в старом готическом замке. И мы влюблены, мы смеёмся и радуемся тому, что мы снова вместе. При этом я – тот, кто наблюдал это видение – испытывал присутствие вечности, ощущение предельного счастья, небывалой гармонии и пьянящего умиротворения.

Это стало в итоге финальной сценой романа. Всё остальное появилось потом.

И я писал, писал и писал. Посвящал этому всё своё свободное время (которого у меня было в избытке). Я стал одержим этим романом. Я не мог думать ни о чём другом, не замечал ничего вокруг, я словно бы начал выпадать из реальности (и был этим вполне доволен). Я видел ту девушку в своих снах, видел иногда, как мне казалось, среди случайных прохожих, в очередях магазинов, в окнах домов, везде и всюду, в самых неожиданных местах.

Написание романа затянулось надолго. Я начал думать, что не смогу его закончить. А иногда и вовсе возникала мысль оставить его недописанным.

«Вдруг она исчезнет в тот момент, когда я закончу роман?» – со страхом предполагал я.

И я бросил писать. Но потом во сне она вновь явилась мне. Явилась и сказала:

– Никогда меня не отпускай.

Я воспринял это как знак. И вскоре роман был завершён. Я испытал облегчение. Но девушка та больше не являлась мне нигде. И я тосковал по ней, я был печален, безутешен. И не было ничего, кроме серой, унылой обыденности, кроме чувства беспросветной, неистребимой тоски, которую она порождала.

В один из дней я взял с собой флешку с этим романом и пошёл в копицентр, чтобы его распечатать (целых шестьсот страниц!), так как все издательства его отвергли. А мне хотелось, чтобы этот роман существовал и как материальный объект тоже. Хотя бы в форме рукописи.

И вот я шёл быстрым шагом (ибо мне не терпелось), сунув руки в карманы куртки, слушал TheStrokesв наушниках, задумчиво глядел, как занятно кружатся снежинки в сером февральском небе.

«Будто есть какой-то непостижимый великий смысл в каждом их движении», – думалось мне.

Я вошёл в здание копицентра. Оно располагалось неподалёку от центрального рынка, минутах в пятнадцати от дома, где я жил. Женщина, стоявшая за прилавком, узнала меня. Ведь именно они делали нам школьный выпускной фотоальбом когда-то давным-давно. Она спросила с улыбкой и добродушным блеском в глазах:

– Ну, как дела твои?

А я соврал в ответ, сказав:

– Всё хорошо. Временно вот вернулся в город, скоро обратно уезжать собираюсь.

Она порадовалась за меня. А потом мы перешли к делу. Я отдал ей флешку, она запустила печать. И я стоял ждал, слушал музыку через один наушник (чтобы на всякий случай слышать всё же, что происходит вокруг). И в какой-то момент вдруг я заметил девушку, стоявшую совсем рядом, по правую руку от меня. Никто больше не обращал на неё никакого внимания. Она просто стояла там и смотрела по сторонам. Её появление привело меня в некоторое замешательство. Во-первых, когда я входил, никого, кроме персонала не было. По крайней мере, мне так казалось. Я был в этом почти уверен. А во-вторых, едва взглянув на неё, я сразу уловил какое-то странное, несколько пугающее и сбивающее с толку ощущение. Ощущение, будто я встретил какого-то близкого, бесконечно родного мне человека. И меня притягивала к ней какая-то необычайно мощная сила. Именно поэтому я был сбит с толку. Я смотрел на неё, вглядывался в её лицо (выйдя уже, кажется, за границы приличия), пытался вспомнить, где я мог её видеть.

Но затем на меня снизошло озарение. Это ведь была она! Да, точно! Девушка из моих видений, та, о ком я написал свой роман. Она выглядела чуть иначе, но сомнений быть не могло. Я это точно знал, я это чувствовал.

«И у неё тоже зелёные глаза!» – тут же стал мысленно восторгаться я.

И она была очень красивой. Бледное лицо, длинные тёмные волосы, большие глаза, полные мудрости и печальной задумчивости, маленький аккуратный носик (и колечко в нём), пухленькие розовые губы, обретающие узор мечты, узор самого неподдельного счастья. Она смотрела теперь, как из принтера выходит третья сотня (или около того) страниц, и слегка улыбалась. И я заметил это движение её губ – будто весна пробуждалась. Я был очарован этой девушкой. Хотя даже не знал её имени.

– Что это у вас там такое? – с игривым любопытством спросила она, кивнув в сторону принтера.

– Это? – смутился я. – Да так… всего лишь мой роман.

– Рома-ан! – протянула она удивлённо. И мне понравилось, как округлились её губы, когда она медленно проговаривала это слово, будто пробуя его на вкус.

– Именно так, – кивнул я.

– Какой-то он у вас огромный прям!

– Жутко огромный! До неприличия! А вы из-за меня, наверное, ждёте или..?

– Да нет, я уже всё… просто задумалась немножко. А потом смотрю – тут что-то интересное происходит. И куча этих страниц… И я подумала: «Что же это за манускрипт такой?». А оно вон как, оказывается! Писатель пришёл свой роман печатать.

– Ага! – я усмехнулся и смутился, поглядел вновь, как работает принтер. – А я вас, признаться, даже и не заметил, когда сюда входил.

– Да неужели?! – воскликнула она. Её это, кажется, немного задело. – Не думала, что я такая неприметная!

– Да нет, – поспешил оправдаться я. – Это просто я стал совсем рассеянным. Вечно витаю в облаках, знаете ли.

– Вот как? А по вам и не скажешь.

Этими словами она привела меня в новое, совсем иное замешательство.

– По мне не скажешь? То есть?

– Не похожи вы на того, кто вечно витает в облаках.

– А на кого же я тогда, по-вашему, похож?

Она задумалась на секунду (вид у неё при этом сделался жутко очаровательный: она прикусила губу, нахмурила брови, слегка сощурилась и вся будто бы застыла). И сказала то, что совершенно поразило меня:

– Вот это-то я и пытаюсь понять…

Затем облик её вмиг переменился. Она оживилась, заметно смутилась, а брови её подскочили, словно она и сама удивилась сказанному. И поспешила девушка эта удалиться.

– Ну ладненько, – тяжело вздохнула она. – Мне пора идти. Было приятно с вами поболтать. Удачи с романом, – незнакомка на ходу небрежно указала в сторону принтера. Затем, стоя в дверях, она обернулась и сказала: – Когда опубликуют, отправь мне экземплярчик.

Я улыбнулся, как болван, и ничего ей не сказал. Через мгновение она уже исчезла. А я даже не узнал её имени. И я подумал: «А как же я тебе отправлю экземплярчик-то?».

– Ну что, принимай работу, всё готово, – сказала женщина (её, кажется, звали Лейсан, но я не был уверен, а уточнять постеснялся бы) и положила передо мной на прилавок мой роман.

«Вот он, – подумал я, посмотрев на внушительную кипу листов белых листов, покрытых моими мыслями, чувствами, страхами, надеждами и мечтами, – живой, настоящий».

– А где твоя подруга? – спросила вдруг она, озираясь по сторонам.

– Моя подруга? – не сразу понял я.

– Ну да, с которой ты пришёл.

«С которой я пришёл? – мысленно поразился я. И зачем-то посмотрел на дверь. Будто мог увидеть, как мы с ней вместе заходим сюда. Чтобы понять, что я ошибся. – Но ведь я пришёл один».

Я так и сказал ей.

– Разве? – с недоверием произнесла она.

– Ну да, – усмехнулся я.

– Странно.

«Действительно странно», – подумал я. И добавил:

– Я вам больше скажу. Это не моя подруга даже. Я её впервые вижу.

– Неужели? А со стороны кажется, будто вы сто лет знакомы.

«Мне и самому так показалось», – хотел ответить я, но не стал.

Вместо этого я просто забрал флешку, сунул её в карман, схватил свой талмуд, поблагодарил ту, кого предположительно звали Лейсан, попрощался с ней и вышел на улицу.

Во мне теплилась ещё слабая надежда, что я увижу где-то поблизости мою прекрасную незнакомку, с которой я сто лет уже знаком. И я окликну её. Она обернётся, и будет мне очень рада. Я подойду к ней, скажу что-нибудь остроумное, она посмеётся, и мы пойдём пить кофе, и хорошо проведём время вместе.

Но реальная действительность вновь оказалась жестокой, не возжелала она пойти мне навстречу. И предстал передо мной потому пустой и унылый зимний пейзаж. Серое небо, казалось, насмехалось надо мной, ветер подгонял меня туда, где, может быть, есть она, девушка из моих снов, а чёрные деревья, покачивая ветвями, указывали направление. А я всё стоял и корил себя за то, что сразу не последовал за ней.

«Представится ли мне ещё хоть один шанс?» – спросил я неведомо кого.

Ответа, конечно, не последовало. Его я не ждал. И я вернулся в копицентр, чтобы кое-что уточнить. Я влетел туда, как ураган. Та, кого я называю Лейсан, вновь радушно встретила меня. Но была она, очевидно, несколько удивлена.

– Что такое? – поинтересовалась она, упершись подбородком в согнутую в локте руку.

– Та девушка, – сказал я, – с которой мы вроде как пришли вместе. Вы же тоже её видели, верно?

Она удивилась ещё больше.

– Ну да, конечно.

– А можете её описать?

Тут глаза её совсем округлились, и она аж подскочила.

– Зачем?

– Это очень важно! Пожалуйста!

– Ну-у-у… длинные тёмные волосы у неё. Глаза зелёные. В носу колечко. Губастенькая такая… что ещё?

– Всё-всё, этого вполне достаточно! Спасибо большое!

Я выбежал на улицу и направился к дому, прижимая к груди свой роман. Ветер грубо пытался вырвать у меня эти листы, но я держал их крепко. Хотя велик был соблазн поддаться ему, отдать их ему на откуп и посмотреть, к чему это приведёт. Мне виделось, как летят эти белые страницы, пропитанные горечью моей души, куда-то далеко. И одна из них каким-то образом оказывается вдруг в руках этой девушки. Она её хватает, начинает читать и понимает сразу, что это я. И бежит она мне навстречу. И находим мы друг друга несмотря на то, что не знаем, где искать.

Но ничему это не суждено было случиться. И я иду домой, слушаю музыку, и прижимаю страницы романа ещё крепче к груди. Отчего-то ноша эта кажется мне тяжелее, чем прежде.

Дома я сбрасываю её на журнальный столик, ложусь на диван и вновь предаюсь своим мечтам о зеленоглазой девушке, овладевшей сердцем моим. А когда наступает ночь, и я засыпаю, она является мне во сне в образе могущественной владычицы небес. В длинном чёрном платье и с короной, украшенной символами инь-ян, она приходит за мной из тьмы и начинает зазывать без слов неведомо куда. И мы бежим с ней через руины загадочного древнего мира. Я спрашиваю её, куда мы направляемся, но она шёпотом велит мне вести себя потише; и я замолкаю, отметив про себя, как необыкновенно красив её голос. Я наслаждаюсь её присутствием, а прикосновение её руки и вовсе приводит меня в блаженство. Хотя встревоженный взгляд этой прелестной девы наводит меня на мысли, что я должен чего-то опасаться. Но я не могу думать об этом. Я думаю лишь о том, как мне хорошо рядом с ней. И светом озаряется моя душа. И всякое беспокойство покидает меня.

Я просыпаюсь от холода, не помня, чем закончился сон. Одиночество обрушивается на меня, и сердце моё сжимается от тоски. Я нехотя встаю с постели, гляжу на кипу бумаг, будто сам не знаю, как она тут оказалась. Мне становится тошно. Мне хочется исчезнуть.

Но я по-прежнему был здесь. Где не было ничего, кроме серой, унылой обыденности.

«Да нет же! – сказал я сам себе, пока чистил зубы. – Теперь у тебя есть она!».

«Да нет у меня никого! – спорил я сам с собой. – Где она? Нет её!».

«Она – где-то там. Главное, что она действительно есть».

«А ведь и правда. Она действительно есть. Где-то в этом мире. Под нами одно небо, одно и то же солнце греет нас. Но как мне найти её?».

Я не знал. И страшно сокрушался по этому поводу. Так прошла целая неделя. Потом раздался телефонный звонок. Это был Костя, мой старый друг ещё со школьных времён.

– Ну, что? – сказал он. – Готов затусить со своими братанами?

– Готов, – отвечал я, надевая носки. – А чего? Намечается что-то?

– Похоже на то. Я через пару дней буду в городе. Тимуру уже позвонил, он сказал, что тоже сможет вырваться.

– У меня? Как обычно? – уточнил я.

– Ну да.

– Во сколько?

– Да не знаю, ближе к делу определимся. Но вечером уж, наверное. Часов в шесть.

– Хорошо.

– Я говорю, ты чего притих, бродяга?

– Что? – его слова совсем сбили меня с толку.

«К чему это он?» – подумал я.

Но оглядевшись вокруг, я увидел перед собой Костю и Тимура. Они сидели на диване и посмеивались надо мной. Я сидел, развалившись в кресле, с чашкой чая в руках. Я привстал, поставил её на стол и протёр глаза.

– Goddamn! – произнёс протяжно Тимур фальцетом свою любимую фразу. – Ты, по-моему, нам совсем не рад.

– Точно-точно! – поддержал его Костя. – Ты вообще где пропадаешь?

– Да я уже и сам, если честно, не знаю.

Я взглянул на журнальный столик и увидел, что рукопись романа куда-то исчезла, а вместе с ней и пара других книжек других авторов, изданных, как полагается. Ну а их место заняли разнообразные напитки и закуски.

– Что у тебя на уме? – сказал Тимур, указав на меня горлышком бутылки томатного пива. – Давай выкладывай, – он прикрыл один глаз, будто целился в меня из винтовки. – Я знаю, в этой огромной башке слишком много мыслей, ты не можешь долго их сдерживать. Дай им волю! Не робей!

– Как ты можешь пить эту дрянь? – сморщившись спросил Костя Тимура.

– Да не знаю, – ответил Тимур. – Меня просто прикалывает томатный сок. Ну, я и подумал: почему бы не добавить в него пиво?

Я посмотрел украдкой на часы. Было 18:45.

– Или скорее пиво в томатный сок? – поправил его Костя.

– Does the body rule the mind or does the mind rule the bode, I don’t know, – процитироваляусталымголосом.

Они оба взглянули на меня, как на идиота, а я виновато замахал руками, дескать, продолжайте-продолжайте. И Тимур продолжил:

– Но вообще, было бы, думаю, гораздо лучше, если бы его можно было немного охладить.

– Холодильник сам знаешь где, – сказал я. – Сходи да поставь.

Но он не двинулся с места и сделал очередной глоток.

«Неужто не заметил я, как прошло два дня? – думал я. – Как так вышло?»

Я попытался вспомнить, чем был наполнен тот промежуток времени между телефонным разговором с Костей и их с Тимуром появлением на пороге моей квартиры. Но не смог. Лишь зеленоглазая девушка в длинном чёрном платье, танцующая среди звёзд, виделась мне. И я не мог и не хотел ни думать, ни говорить о чём-либо ещё.

«Увижу ли я её когда-нибудь вновь? – гадал я. – И если да, то каковы мои шансы?».

– Процентов десять, я думаю, – донёсся до меня голос Тимура.

– Что? – вздрогнул я, решив на мгновение, будто он сумел каким-то образом прочесть мои мысли.

– Костя спросил, каковы шансы, что ты перестанешь витать в облаках и поговоришь с нами по-человечески. Вот я и говорю: процентов десять,

– Да нет-нет, – оправдывался я, – не десять. Я всё, я здесь, я с вами.

– Надолго ли? – посмеялся Костя и посмотрел на часы.

– Минут на пятнадцать, я думаю, – ответил и на это Тимур, хотя вопрос на сей раз не был ему адресован, как мне показалось. Возможно, так было и в первый раз. Yo no sé.

– А знаешь, – сказал вдруг Костя, впившись в меня пронзительным взглядом, – я, кажется, знаю, в чём тут дело.

– Да? – отозвался Тимур с улыбкой. – И в чём же?

– Ты посмотри на него! Тут явно замешана… – Костя выдержал драматическую паузу для нагнетания напряжения, и затем произнёс наконец заветное слово, – …женщина! – будто это было откровение вселенских масштабов. И если бы мы были героями какого-нибудь фильма категории B, то в этот момент за окном наверняка должен был грянуть гром. Я даже обернулся к окну и прислушался. «Ну а вдруг!», – подумал я. Но небо оставалось безмятежным.

Тимур поглядел на меня пристально и сказал:

– Слу-ушай, ну да, походу, так и есть.

Я заёрзал в кресле и попытался сделать вид, что не понимаю, о чём они говорят. Но и отрицать напрямую ничего не стал.

– Goddamn! – воскликнул вновь Тимур. – Да точно! Так и есть!

– Да перестань! – наигранно сморщился я. – Что уж ты говоришь?

– Давай рассказывай! – потребовал Костя. – Что за девчонка? Как познакомились?

А мне только этого и надо было. Конечно, я хотел им рассказать о ней. Но мне нужно было, чтобы они сами захотели узнать о моей прекрасной и загадочной незнакомке, которую я видел во снах великое множество раз и всего единожды в так называемом реальном мире.

«Только вот с чего начать? – думал я. – Нельзя ведь рассказать обо всём. Они решат, что я сумасшедший. А кому хочется выглядеть в глазах своих друзей сумасшедшим? Кому хочется проверять на прочность свои чувства, свои убеждения, свои мечты?».

– Она хоть настоящая? – посмеялся Тимур.

И это больно ранило меня, это меня разозлило. Немного поразмыслив, я ответил:

– А что вообще значит «настоящая»? Как это определить? Вот вы двое, к примеру. Вы – настоящие?

– Что за бред? – возмутился Костя. – Конечно, мы настоящие!

– Откуда ты знаешь?

– Ну, ты что, не видишь нас, что ли? Мы с тобой сидим тут, разговариваем… значит, настоящие.

– Да, но, может, я выдумал вас?

– Ну, это ты уже ваще, конечно!..

– Если истинность твоего существования актуализируется через моё восприятие, то это лишь подтверждает моё предположение.

– Опять он начинает!.. – раздражался Костя, обращаясь к Тимуру.

– Да не, всё гораздо проще на самом деле, – в ответ отмахнулся Тимур. – Cogitoergosum. Бэм! Такое не контрится! Не можешь ты посягать на моё cogito, сынок.

– Господи! – я закатил глаза.

– Да какое «когито»! – не выдержал Костя, подскочив на диване. – Побойтесь бога! Хватит уже того-этого… словоблудить! Ближе к делу! – потребовал он, обращаясь теперь ко мне. – Про девчонку давай рассказывай!

«Девчонка! – мысленно повторил я за ним. – Ах, эта девчонка! Таких не бывает на свете! Видел бы ты её только! Прелестница! Зелёные глаза!.. И такие загадочные! Полные мудрости и скрытой печали! О-о-о! А губы её!.. Сама жизнь уже не кажется такой горькой и бессмысленной, пустой, если есть возможность любоваться этими губами. И весь образ её, если есть возможность взглядом проводить хоть на прощание, значит, есть надежда, что дар жизни далеко не так напрасен, как мне казалось прежде. Она, как солнце! Словно небо! И мечта! Богиня! Ангел! Несравненна и величественна! Безжалостна! В чистейшей красоте своей! А сколь мила, каким полна очарованьем! И музыкой как льются дивной все слова её! Лишь взгляда одного хватило мне, чтоб затеряться навсегда средь звёзд, связавших цепью наши души. А имя как её прекрасно! Само ведь со-вер-шен-ство!»

И медленно, по слогам проговаривая последнее слово, я вдруг осознал: «А ведь я даже не знаю её имени!».

И это стало для меня величайшей трагедией. Я сделался ещё более печальным, безутешным, угрюмым, подавленным.

– Я не знаю, встречу ли я её ещё хоть когда-нибудь, – выпалил вдруг я, сам того не ожидая. Я был глубоко погружён в свои размышления и обращался скорее к самому себе, к незримому собеседнику, нежели к моим друзьям, которые глядели на меня теперь удивлённо.

Я не заметил, как они ушли. И я не помнил, что они мне ответили. Я лежал ночью в постели и глядел в потолок, я думал о ней. И когда услышал я хлопок одной ладони, я тут же погрузился в сон. И громогласно, неведомо откуда прозвучали слова: «Jeveuxqu’onsevoit». Их породила сама непознаваемая вечность, они были высечены на небосклоне рукой древнего и усталого бога.

И снизошло на меня тогда ещё одно озарение. И узрел я целую вечность, в объятьях которой резвились две заблудшие души. Под присмотром бессмертных звёзд они клялись друг другу в любви, они дарили друг другу нежность и ласку, они подыскивали нужные слова, они просили друг у друга прощения за всё, они прощались и обещали непременно отыскать друг друга вновь, как бы далеко ни разбросала их судьба, какие бы ни учинила им препятствия. И это были мы. В той другой жизни, о которой не осталось у меня никаких воспоминаний – одни лишь смутные догадки, предчувствия, сны, знамения, видения, ощущения. И так явилось мне имя её. Хотя в этой жизни я его ещё не знал. И это имя казалось мне самым прекрасным на свете. И я вспомнил, что не раз оно попадалось мне тут и там. Просто я не придавал этому значения.

– А может быть ты её выдумал? – вдруг раздался голос Тимура, когда я проснулся.

Он сидел в кресле. Компанию ему составляла худощавая девица с очень длинными волосами пепельного оттенка. Лицо её было сокрыто от меня, она самым непристойным образом ласкала Тимура. И руки её, покрытые шрамами от порезов, жадно блуждали по телу его в поисках утешения, в поисках сладостного забвения.

Я хотел было возмутиться происходящему. Но что-то не позволяло мне это сделать. И разум мой был занят совсем другими вещами. Всё происходящее – что бы ни происходило вокруг – я воспринимал отстранённо, как нечто само собой разумеющееся.

– Разве стал бы я? – с удивлением отвечал я на реплику Тимура. – Зачем мне это?

– Не по своей воле. Но, может, просто случилось именно так. Может, не способен ты более отличить реальность от вымысла? Может, выдаёшь желаемое за действительное? Тебе самому так не кажется? Всё ведь слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ну, на самом деле поначалу всё было не так уж радужно…

– Да неужели? А что же было не так?

– Ну, мы первое время довольно часто ссорились, например… – произнёс я и опешил.

«Погоди-ка, – подумал я. – Я ведь не могу этого знать. Здесь это ещё не произошло».

– Именно! – с улыбкой ответил Тимур.

И обернулась ко мне девица, что была с ним. И увидел я, что губы её измазаны кровью. Она впилась в меня пронзительным взглядом своих больших и рубиновых глаз. В этом взгляде мне виделось нечто зловещее, жаждущее разрушений. И вместе с тем источал он какую-то великую мудрость, которую я не был готов постичь.

– А теперь иди к ней, – сказала девица. – Она ждёт тебя.

– Ждёт меня? Но я даже не знаю, где её искать.

– Ты уже должен был понять, что в душе твоей находится всё, что тебе нужно знать. Загляни поглубже – и ты найдёшь её. Ты поймёшь, что нужно делать, куда тебе идти.

Всё это звучало как полный бред. И я смотрел на эту незнакомую мне девушку, которая каким-то образом оказалась у меня дома, смотрел на неё, как на дуру, как на умалишённую. Но вместе с тем я впервые за долгое время почувствовал, что не только серость и тоска окружают меня, что будто бы есть нечто большее, нечто столь значительное, что позволило бы мне возвыситься над самим собой и всем тем, что тяготило меня и порождало бурю в моей душе.

– Ну, не стой, как болван! – возмутилась незнакомка, заставив меня вздрогнуть. – Иди скорее! Не может же она вечно ждать!

Загадочная девушка, чей облик меня пугал и одновременно завораживал, вновь повернулась к Тимуру, который тем временем стал совсем на себя непохож. Его лицо преображалось на глазах неведомым и самым жутким образом.

Я выбежал из дома. И я шёл, куда глаза глядят. Пока не оказался там, где прежде не бывал. И я направился туда, куда велел мне шёпот сердца. Так я оказался в таинственном сосновом лесу, где мне встретилась белка. Она побежала вглубь леса, и я последовал за ней. И когда я сбросил оковы бренности бытия, я увидел срубленный и обуглившийся ствол дерева, лежавший на земле. И были на нём нацарапаны цифры: V.II.XXV. Я наклонился и коснулся их рукой.

И предстала в то же мгновение передо мной зеленоглазая дева поразительной красоты. И сердце моё возликовало. Она стояла ко мне вполоборота. Ветер развевал её волосы. Я ощущал их аромат. И не было на свете ничего для меня прелестней. И солнце воссияло так ярко, что казалось, будто можно его сияние попробовать на вкус. И птицы, щебеча, стали купаться в небесной лазури. И мир наполнился красками.

А когда очутился я наконец в нежных и тёплых объятьях П., я услышал, как трескается скорлупа яйца, из которого вот-вот должен вылупиться Первозданный Феникс. И значит, наш с нею мир был готов к возрождению.

Счастливые мгновения

Они сидели на длинном мостике, на самом краю вселенной, и мочили ноги в океане вечности. Вокруг них вспыхивали и гасли звёзды, солнце, луна и планеты резвились и танцевали, чтобы их развеселить, целые галактики рождались и умирали, чтобы им не пришлось испытать на себе всю неумолимую жестокость времени, всемогущий мрак космоса наряжался в самые яркие свои одежды, чтобы их впечатлить, весь мир гордо являл им свою красоту. Но они смотрели только лишь друг другу в глаза, не в силах оторваться. В их сиянии обнаруживали они единственный мир, который был им нужен, которого они желали. Ладонью своей с нежностью Царь Всех Ветров накрыл ладонь Небесной Герцогини. И жарким огнём были охвачены их сердца.

– Я люблю тебя, – трепетно произнёс он.

– И я тебя люблю, – ласково отвечала она.

И душа его наполнялась ярким светом, который мог развеять самую неистовую тьму. И он бросался к ней в объятья. И целовал он её руки, её губы. И шептал он ей самозабвенно самые нежные и тёплые признания.

– Я хочу всегда быть только с тобой, – говорил он. – Мне с тобой так хорошо,

И она наслаждалась его ласками. И молила его не останавливаться. И просила она ещё и ещё.

– Скажи мне, как сильно ты меня любишь?

– Я люблю тебя сильнее, чем утро любит восход, сильнее, чем осень любит дождь, сильнее, чем птицы любят небо, сильнее, чем свет любит тьму, сильнее, чем жизнь любит смерть. Я люблю, люблю, люблю тебя!

И он покрывал всё её тело поцелуями. И страстно, жадно касался он её, словно желал, чтобы тело её навеки сохранило на себе узор его сердца, чтобы стало вместилищем его духа, чтобы на ладонях его осталась звёздная пыль их безумной, дикой любви.

И слились они воедино, растворившись в ласках друг друга. И явилась миру подлинная красота. И Вещество заполнило её сосуд. И рождён был Первозданный Феникс. И печатью Великого Предела скреплены были души Мавинда и Селеды.

Аромат её волос дурманил его, дарил ему покой и умиротворение. Он прижимался к ней всё теснее. А она трепетала в его объятьях, и тёрлась она носом об его шею, и целовала так, словно боялась, что лик его развеется, как туман, как сон, как мечта, как мираж. И призналась она ему рассеянно, сама этого не ожидая:

– Я хочу прожить с тобой целую жизнь.

– Я тоже этого хочу, – отозвался он.

И она добавила более бодрым голосом:

– Нет, ты не понял. Я хочу, чтобы мы провели целую жизнь на Земле. Как обычные люди. Вместе. Только ты и я.

Мавинд удивился.

– Как обычные люди?

– Да!

– Но зачем?

– Хочу постичь трагедию безвозвратно ушедших мгновений, хочу лелеять воспоминания, хочу простых радостей. Вместе гулять под руку в погожий летний день, вдыхать аромат цветов, нежиться в лучах солнца, любоваться звёздным небом, видеть, как сменяют друг друга времена года, как время утекает сквозь пальцы, вместе кормить белок, заботиться друг о друге, пить чай вечером на веранде, говорить о жизни и о том, откуда взялась эта боль, вместе читать книжки, смотреть фильмы и слушать музыку, вместе засыпать и вместе просыпаться, готовить пищу, вместе однажды состариться и умереть. И чтобы звёзды были так далеко. И чтобы дождь стучался в окно. И чтобы у нас была кошка…

Мавинд улыбался, слушая её.

– Если ты этого хочешь, – сказал он, – то давай сделаем это.

– В самом деле? – радостно воскликнула Герцогиня.

– Ну, конечно!

И она одарила его множеством поцелуев.

– Ты самый лучший! – вопила она. – Всегда готов сразу же поддержать любую мою даже самую глупую затею! Я тебя люблю!

– И я тебя люблю! – отвечал он, смеясь.

– Только у меня есть одно условие! – добавила Селеда со всей серьёзностью.

– Я тебя слушаю, душа моя.

– Я должна умереть первой! Тебе нельзя умирать раньше меня!

– Солнце моё, вряд ли я смогу на это как-то повлиять… – подумав немного, ответил Мавинд.

И Герцогиня тут же возмутилась и слегка отстранилась от него.

– Вот значит как! – сказала она, отстранившись и скрестив руки на груди. – Подлец ты! Решил бросить меня там одну!

Мавинда тронуло и позабавило это её возмущение.

– Нет, радость моя. Я лишь думаю, что раз мы будем жить на Земле как обычные люди, у меня вряд ли получится что-то с этим сделать.

Но Герцогиня уже и слушать ничего не желала. Вспыхнув гневом, она торопливо устремилась прочь. Мавинд последовал за ней.

– Ну хорошо! – крикнул он ей вслед. Герцогиня остановилась и обернулась к нему, глядя на него с лукавым прищуром. – Я обещаю не умирать раньше тебя!

– Не мог вот сразу так сказать?!

– Ну да, глупый просто, – ответил Мавинд, приблизившись к ней и обняв её. Она не отстранилась, но немного съёжилась. – Пытался тебе объяснить, как всё может быть устроено.

– Не нужно мне ничего объяснить. Я не дура, сама знаю.

– Хорошо, любовь моя, – он поцеловал её в макушку, и она успокоилась немного.

Они стояли так молча какое-то время. Затем Царь Всех Ветров взял Герцогиню за руку и спросил:

– Ты готова? Отправимся прямо сейчас?

– Я готова. Но я хочу ещё немного побыть здесь. А ты готов?

– И я готов. И тоже хочу ещё немного побыть здесь. Хочу испытать здесь с тобой самое огромное счастье, какое только может быть.

– Разве ты не счастлив со мной прямо сейчас?

– Счастлив невероятно! Но я хочу, чтобы мы испытали все оттенки счастья. А ты счастлива со мной?

– Да, я счастлива, – и как бы в подтверждение своих слов она прижалась к нему. И он обнял её крепче.

И целую вечность провели они в Линдераксе. Танцевали на горе Непреложного Единства вместе, гуляли у озера, бороздили просторы вселенной на колеснице ветров, наблюдая всё то, что прежде не замечали. И кормили с руки они Первозданного Феникса, и спускались к нимфам и сатирам, одаривали их светлой благодатью, резвились весело в лесу. Герцогиня кричала:

– Догоняй! – и убегала она вглубь чащи, смеясь.

А Мавинд гнался за ней, предвкушая тот момент, когда настигнет её и вновь стиснет в объятьях. И когда этот момент наступал, сердце его наполнялось счастьем и восторгом. И вновь целовал он её, успевая истосковаться по нестерпимой, ангельской нежности губ Герцогини.

– Ты – самое дорогое, что у меня есть, – сказал он, когда чувства вскружили ему голову в очередной раз. – Я очень боюсь тебя потерять.

– Ты никогда меня не потеряешь, – ответила она. – Я всегда буду с тобой.

И тьма, которая уже собиралась поглотить Мавинда, тут же отступила, когда произнесла Герцогиня те слова. На сердце ему снова стало легко и спокойно.

– Мне кажется, мы можем идти, – взволнованно прошептала Герцогиня Мавинду прямо в губы, лёжа на траве.

Он посмотрел ей в глаза.

– Хорошо, – согласился Мавинд, – пойдём, – он встал и подал Герцогине руку.

– Если ты этого не хочешь, – произнесла Селеда замерев, – то давай не будем. Я всё пойму. И я не буду обижаться.

– Нет-нет, я тоже этого хочу! – поспешил Мавинд заверить Селеду.

– Ты уверен?

– На все сто! Я считаю, это отличная затея! Будет здорово! Целая земная жизнь! А потом ещё одна вечность в Линдераксе.

Герцогиня воссияла радостью и кивнула. И в небе высыпало несколько новых звёздочек. И вместе они, рука об руку, отправились на вершину горы Непреложного Единства. И там совершили они обряд перевоплощения и перехода. Сбросили они свои мантии и короны, спрятали в волшебную шкатулку кольца да медальоны, частичку Вещества, неба и ветра и зелёное сияние глаз Селеды, облачились в одежду, которая позволила бы им затеряться в толпе людей (на Герцогине были чёрные джинсы, чёрный топик, в ушах у неё были круглые серёжки в виде символа инь-ян, а на Царе Всех Ветров – тёмно-серые джинсы и белая футболка с надписью «Ubisunt? Ubinunc?») и поселились они в небольшом и неприметном городке, где построил для них Царь Всех Ветров уютный и красивый дом вдали от всех. И каждое утро они встречали вместе рассвет и шли на прогулку в лес и к озеру. Они любовались красотой пейзажей, и красота эта поражала их своей сдержанностью, своей чистотой, своей простотой, полной величия и достоинства.

– Знаешь, – сказал Герцогине Царь Всех Ветров, – а в этом что-то есть…

И увидел он, что глаза её сияют от счастья.

– Это прекрасно, – с восторженным возгласом произнесла Герцогиня, глядя вокруг и подкармливая белок, что выбегали им навстречу.

И возвращались они затем домой, готовили вместе обед (готовил обычно Мавинд, а Селеда ему помогала), за обедом делились впечатлениями от прогулки и самыми разными мыслями, обсуждали планы на следующий день, потом они мыли посуду и остаток дня проводили в объятьях и ласках друг друга. Вечером они смотрели кино, а перед сном Царь Всех Ветров читал Герцогине вслух отрывки из своих любимых книг, те, что неизменно напоминали ему о ней; а она внимательно слушала и смотрела на Мавинда так, будто он несёт ей Откровение; и сердца их сливались воедино в бурном трепете самых нежных, тёплых чувств.

И долгие по меркам людей годы провели они вместе. И наполнили они это время гармонией и самым совершенным счастьем – таким великим и грандиозным, что могло бы оно заполнить собой небо и все на свете океаны, все реки и озёра. И пусть случались порой ссоры между ними, и в сердцах бросали они друг другу упрёки и слова, что ранили, но всякий раз неизменно они, опомнившись, шли друг другу навстречу, залечивали раны друг друга, просили прощения, напоминали о том, что действительно важно. И в крепкое объятье заключал Царь Всех Ветров Небесную Герцогиню. А она не противилась, она таяла в его руках, она обнимала его в ответ и просила больше не делать ей больно.

– Никогда и ни за что на свете, – обещал он. И добавлял затем: – Ты самое дорогое, что у меня есть. Я очень боюсь тебя потерять.

– Я тоже этого боюсь, – признавалась она. – Поэтому мы должны заботиться, в первую очередь, друг о друге, а не пытаться защищать самих себя во что бы то ни стало.

И он смотрел удивлённо ей в глаза, поражаясь и восхищаясь её мудрости. И он целовал её руки, он покрывал всю её поцелуями и говорил, как сильно он любит её. И брал он её за руку, и они шли навстречу солнцу встречать новый рассвет. И много дорог было пройдено, много трудностей пережито, много радостей испытано. К закату клонилась их земная жизнь. Шаг их замедлился, танец стал осторожным, время всё более тягостной ношей наваливалось на их плечи. И с тросточкой шёл седовласый Царь Всех Ветров, а под руку с ним – его величественная Герцогиня. Он восхищался ей ничуть не меньше, чем в самый первый день.

– Ты – моя душа, – говорил он хриплым голосом, поправляя её прядь, когда она слегла и больше уже не могла встать. – Ты – жизнь моя. Я люблю тебя сильнее всего на свете.

А она спрашивала его едва слышным шёпотом:

– Я всё так же прекрасна для тебя?

И он брал её за руку и с печальной улыбкой отвечал:

– Ты с каждым днём лишь прекраснее, моя Небесная!

Он видел, что силы покидают её. И сердце его сжималось от тоски и боли.

– Не печалься, Царь, – говорила Герцогиня. – Я рада, что ухожу первой.

– Да, всё получилось именно так, как ты и хотела.

– Угу, – соглашалась она. – А ты, подлец, был бы рад оставить меня тут одну, я знаю, – поддевала его Селеда.

И он смеялся со слезами на глазах. И поцеловал он её в лоб, когда сердце её смолкло. И по-настоящему понял он, почему она хотела уйти первой. Нестерпимая боль охватила его сердце. И посидев ещё немного рядом с ней, поглядев на неё, он отправился готовиться к похоронам.

Мавинд снял с шеи её ключик от шкатулки, который носила она не снимая, омыл её тело, облачил он её в красивое чёрное платье, сам надел чёрный костюм и похоронил её в живописном месте рядом с озером. И поставил он ей могильный камень, на котором написал: iterumiuncta. Здесь покоится Селеда – владычица небес.

Затем вернулся он домой и стал искать шкатулку. И нигде он не мог её найти. Начал он волноваться и беспокоиться. Обыскал он весь дом, перевернул всё вверх дном, но шкатулки так и не нашёл. И рухнул он обессиленный в своё любимое кресло и разрыдался, думая, что теперь не сможет вернуться вместе с Селедой в Линдеракс и потеряет её навсегда. Сам того не заметив, он погрузился в сон. И во сне явилась ему Небесная Герцогиня в торжествующей юности своей, полная энергии и жизни. Танцевала она, как всегда, среди звёзд и облаков, и вращала планеты.

– Глупенький мой дурачок! – ласково сказала она ему. – Для шкатулки ты давным-давно соорудил тайник! Он в стене, за шкафом, в нашей спальне. Беги скорее, пока ещё не поздно!

И приблизилась она к Царю Всех Ветров, преодолев вмиг огромное расстояние, их разделявшее, поцеловала она в щёку его, посмотрела на него с сочувствием и толкнула в объятья тьмы.

Вскочил тут же Мавинд, пробудившись ото сна, и пошёл он, прихрамывая, так быстро, как только мог, в спальню. Отыскал тайник. И увидел, что шкатулка действительно там. Обрадовался он, как никогда в жизни, испытал облегчение. Дрожащими руками открыл он ключом шкатулку, надел на себя оба медальона и кольцо, выпустил в мир зелёное сияние и частичку Вещества, стал втирать их себе в грудь, выпустил и частичку ветра, проглотив его, частичку неба отправил он к Герцогине и сказал:

– Je veux qu’on se voit.

И задрожала тогда явь, покрылось всё вокруг пурпурным туманом и звёздном пылью, и стали они вращаться всё быстрее, всё сильнее. И бурный вихрь поглотил Царя Всех Ветров.

Так он вернулся в Линдеракс, где ждала его юная Небесная Герцогиня. И сам он тоже вновь стал юным. И бросился он к ней в объятья. И узнал, что в Линдераксе прошло всего три месяца за то время, что они провели на Земле.

– Наконец-то ты вновь со мной! – сказал он.

– Ты скучал, мой милый?

– Без тебя мне было невыносимо!

И Герцогиня стала утешать его. И Линдеракс ликовал, видя их возвращение. И вечность раскрыла перед ними свои объятья.

На краю бездны

Мир вокруг нас был чудовищно прекрасен, и мы, жадные до эмоций и впечатлений, охваченные жаром любви и страсти, бороздили его просторы, без конца им восхищаясь. Объединив сердца и души в единый сосуд, мы наполняли наш мир светом и гармонией. И этот свет стал сиянием, отражённым в звёздах инь-ян, олицетворявших наше непреложное единство, и гармония та стала самой структурой бытия.

Мы посетили Сад Светлой Гармонии, где белки – священные животные Небесной Герцогини, столь любимые ею ещё на Земле, – сами выбегали нам навстречу. И она, словно дитя, несказанно радовалась их появлению, кормила их с руки орешками и велела всем почитать их, заботиться о них.

Затем мы отправились к озеру Умиротворения. Это было любимое место Небесной Герцогини во время прогулок, когда она была обычной девушкой. В водах его мы совершили омовение, а после на берегу взрастил я кипарис, на котором ветром нацарапал такую надпись: V.II.XXV и чуть ниже – C. + M. – iterumiuncta. И мы стояли в тени этого дерева, пребывая в блаженстве.

Нимфы и сатиры, как всегда, радостно приветствовали нас везде и всюду. Воздев руки к небу, они пели, танцевали, разжигали костры, приносили нам в жертву венки из цветов и кричали:

– Да будет вечным священное ваше единство! Iterumiuncta, iterumiuncta!

После мы отправились к зелёным лугам Просторной Вечности, где Небесная Герцогиня кружилась под тёплым дождём, смеялась и убегала от меня, задорно крича:

– Догоняй!

А я всё стоял и любовался ею, жадно ловил каждое мгновение совершенного и абсолютного счастья.

– Ну что же ты! – восклицала она, оборачиваясь. – Скорее! А то ведь я убегу! Ни за что на свете меня потом не отыщешь!

И я, сорвавшись с места, гнался за ней. А она пряталась от меня в сосновой роще нимф и сатиров, она игралась со мной. И когда я догнал её, мы легли в траву, и я целовал её всю и ласкал, смотрел ей пристально в глаза, гладил нежно её длинные волосы, терзаясь тем, что не в силах я выразить в полной мере тех бурных чувств, которые я к ней испытывал. И тогда она, словно бы подслушав мои мысли, спросила:

– Скажи, ты ведь любишь меня очень сильно?

– Сильнее всего на свете! – ответил я.

И стал исступленно покрывать её всю поцелуями, будто так мог я впитать в себя частичку её души, чтобы никогда-никогда с ней не расставаться.

Дальше путь наш пролегал к горе Непреложного Единства. Там мы танцевали под музыку светоносного ансамбля. И нимфы с сатирами присоединились к нам, и Первозданный Феникс, и Великий Отче вместе с Всесильной Матерью, и вся вселенная содрогалась и клокотала; новые звёзды рождались, солнце вспыхивало с новой силой. В танце мы с Герцогиней сливались воедино, сияние наших душ озарило всё вокруг, и я, позабыв обо всём на свете, сорвался с горы и навис над пропастью. Только сила Царя Всех Ветров не давала мне рухнуть вниз.

И тут же все покинули нас. Мы остались вдвоём. Даже солнце скрылось за тучами. Герцогиня испуганно вскрикнула, она бросилась мне на помощь, протянула руку, я за неё ухватился, но вытащить меня Герцогиня, конечно, не могла. И в отчаянии она прокричала:

– Я не дам тебе упасть!

Ужас, застывший на её лице, пронзил меня в самое сердце. И я подумал: «А что, если я и правда сорвусь сейчас в бездну? Что же будет с ней?» Мне захотелось хоть как-то утешить её, и я сказал:

– Любовь моя, ничего страшного! Всё будет хорошо. Не бойся. Однажды мне непременно суждено будет разбиться!

Но она, услышав это, зажмурилась, словно от боли, помотала головой и прокричала:

– Нет! Ни за что на свете! Я не позволю! Nonsinamtecadere! Только не сейчас! Почему же так скоро?! Я не могу потерять тебя!

И слёзы выступили в её глазах, она крепче сжала мою руку. И в небе вспыхнули красные молнии. Огромное облако воспарило под моими ногами. И я мог на него опереться. И взглянул я тогда в ту глубокую бездну, что разверзлась подо мной. И увидел я чудовище, поджидавшее меня. В глазах его не было ничего, кроме жестокой и дикой ненависти. Тянуло оно ко мне свои огромные, длинные щупальца, желая утащить за собой, поглотить, разорвать в клочья и окропить кровью моей эту землю, наслав на неё вечное проклятие.

И узнал я тогда, что есть всё же в нашем мире и зло. Оно дремлет. Но ждёт своего часа. И узрел я в тот миг, что есть та, кого зовут Дочерью Пустоши. Она покоится на дне священного озера. И только Великая Тьма Разлада способна её пробудить. А значит, никогда этому не бывать. Ибо никто и ничто не способно посеять разлада между мной и Небесной Герцогиней. Единство наше непреложно, нерушимо. Потому зло и не пугало меня.

Стоя на розовом облаке, предстал я перед моей Герцогиней. И она тут же бросилась ко мне, чтобы стиснуть меня в объятьях. И я обнял её ещё крепче.

– Никогда не смей даже думать о том, чтобы оставить меня! – сказала она возмущённо.

– Я буду с тобой всегда, – прошептал я ей на ухо, закрыв глаза и вдохнув аромат её волос. – Даже если вдруг случится так, что тьма одолеет меня однажды, я буду хранить в сердце своём любовь.

– Не хочу ничего слышать о тьме, – ответила Герцогиня.

И я сказал ей, что нет во всей вселенной ничего сильнее моей любви. И поцеловал её. А она нежилась в моих объятьях. Бездна растворилась в сиянии солнца, которое вновь улыбалось нам. Больше ничто не угрожало нашему счастью. И воцарилась прежняя гармония. Но сотни пролились дождей, прежде чем утихла окончательно буря наших тревог и страхов.

Много дней спустя я вернулся на вершину горы Непреложного Единства. Вернулся, однако, уже совсем один. Больше не было со мной той, кто протянул бы мне руку и сказал:

«Nonsinamtecadere».

И я знал, что однажды мне непременно суждено будет разбиться.

Первое письмо Небесной Герцогини к Царю Всех Ветров

Дорогой мой Мавинд!

Даже самая короткая разлука с тобой для меня невыносима. Я всё время вспоминаю о тебе и не устаю в течение дня каждое событие связывать с мыслями о тебе. Например, сегодня утром, когда отправилась я на прогулку, мне на пути повстречался Великий Отче, который играл в шахматы с Духом Первоначал Всего Сущего. И я подумала о том, как было бы здорово, если бы ты научил меня играть в шахматы, и мы могли бы так коротать время. Ты бы меня, конечно, постоянно обыгрывал, но я всё равно была бы рада.

Я скучаю по нашим прогулкам в саду и беседам на горе Непреложного Единства. Как проходят дни твои, любимый мой? Чем ты занят? Что за мысли роятся в твоей голове? Признаться, я немного беспокоюсь о том, что, быть может, ты устал от меня, что слишком тяготит тебя наша любовь. Но вместе с тем я абсолютно точно знаю, что ты любишь меня всем сердцем, я это чувствую. А значит, и устать ты от меня не можешь. Поэтому снова возвращаюсь я к мыслям о том, чем наполнены твои дни, которые ты проводишь без меня, вспоминаешь ли ты обо мне хоть иногда, думаешь ли обо мне?

И знаешь, я не могу отделаться от крайне тягостного ощущения, что ты изменился. С тобой что-то происходит, ты стал сам не свой с того дня, как едва не рухнул в бездну с горы Непреложного Единства. Помнишь? Ты явно что-то увидел в той бездне. Что-то, что очень тебя… как бы это сказать? Расстроило? Разозлило? Не знаю. И мне ты об этом почему-то не рассказываешь. А я не хочу, чтобы ты от меня что-то утаивал. Мне это совсем не нравится. Я поклялась быть с тобой и в радости, и в горе. Так позволь же мне быть рядом, доверься мне и расскажи обо всём. Я хочу всё знать.

Шлю тебе свою любовь.

Твоя Селеда.

Лабиринт

– Догоняй! – вдруг прокричала она.

И этим словно

Пробудила меня

От вечного сна.

Мы стояли

Посреди мрачной поляны.

Был пасмурный вечер.

Голые, высокие деревья

Дрожали на ветру.

Стайка перепуганных птиц упорхнула

Навстречу грозному небу.

Небесная Герцогиня сорвалась с места

И пустилась прочь.

Она бежала,

И то и дело оборачивалась, хихикала.

– Догоняй! – вновь призывала она. – А то я убегу!

И я помчался за ней.

И я почувствовал какое-то странное,

Удивительное воодушевление,

Какую-то радость, которая захлёстывала меня.

Я будто гнался за своим счастьем.

А потом от этой радости не осталось и следа.

Мир внезапно, в один миг переменился.

Перед нами возникла загадочная дверь.

Прям посреди пустого пространства.

Небесная Герцогиня вошла в эту дверь.

И я последовал за ней без колебаний.

Мир перешёл в состояние

Непрекращающегося,

Стремительного,

Хаотичного движения.

Передо мной предстал теперь

Бесконечный лабиринт комнат,

Который без конца вращался,

В котором я вынужден буду потеряться.

И в некоторых его проходах

Я видел

Мою Герцогиню –

Временами печальную,

Расстроенную, удручённую.

Иногда злую, свирепую даже,

Готовую крушить всё вокруг.

А потом – снова весёлую, радостную, смеющуюся,

Полную очарования, добрую, светлую.

И я шёл за ней дальше,

Несмотря ни на что.

Погружался всё глубже

В неизведанное.

Я утопал во тьме,

Я исчезал во сне,

И я сгорал в огне.

Я был пленён её красотой.

Одна дверь.

Другая.

Третья.

Четвёртая.

И ещё одна.

Им не было числа.

Великое множество дверей!

Я никак не мог её настигнуть.

Герцогиня не кричала больше «Догоняй!».

Только смотрела мне в глаза, проходя мимо.

Пристально.

Иногда с нежностью,

Иногда со злобой,

С разочарованием,

С мольбой.

Иной раз – с равнодушием.

И это терзало моё сердце.

Я старался сильнее,

Чтобы суметь её догнать,

Чтобы суметь вернуть.

Я спешил, как только мог.

Повсюду царили холод и тьма.

Мир менялся.

Самые разные двери окружали меня.

Они ждали, когда я их открою.

По ту сторону одной из них оказался бескрайний космос:

Небо, звёзды, планеты и кометы.

И загадочное, всепоглощающее вещество, некая субстанция,

Которая наполняла наш мир и была живой.

Она двигалась,

Чувствовала,

Мыслила.

Она говорила со мной –

Не словами, а движениями.

Я понимал этот язык, я улавливал смысл.

Небесная Герцогиня

Сияла ярким светом

И дарила тепло.

Она была прекрасна.

Она владела моим сердцем.

На ней было чёрное платье,

В руках – букетик белых цветов.

Она стояла посреди безумного,

Устрашающего хаоса лабиринта.

А я не мог её догнать.

Она была центром вселенной.

Она была богиней.

Она была нимфой.

Она была музой.

Она была феей.

Она смотрела куда-то вниз, по сторонам и вверх.

И никогда – мне в глаза.

Я любил её неописуемо, невообразимо.

Моя любовь могла бы заполнить космос.

Но теперь мне понадобится компас,

Чтобы суметь её всего-навсего найти.

Без Герцогини наступила бы вечная тьма...

И вот – она наступила.

Когда я её потерял.

Это всё же случилось.

Она снова кричала:

– Я здесь! Догоняй! – и хохотала.

Это звучало отовсюду.

Я не знал, куда мне идти.

Я её потерял. Может быть, навсегда.

И сердце моё пронзила боль.

Мир менялся, мир в безумии своём вращался.

И от того было ещё больней.

И от того стало ещё страшней.

В шумном тоннеле метро я увидел её.

Или то была не она?

Я стоял в вагоне, что стремительно мчался

В никуда. (Но почему?)

И я видел, как на меня

Искоса смотрит та,

Кого я принял за тебя, моя Герцогиня.

Я отхожу. И иду ещё дальше,

Погружаюсь всё глубже.

Лабиринт поглощает меня.

Я видел тебя, Герцогиня.

Где-то –

В меняющемся мире.

Где-то в моих снах.

Где-то в моих мечтах.

Посреди живописных просторов.

В робком сиянии печальной луны.

Где-то на фоне мрачных деревьев,

Где-то у твоего любимого озера.

Где-то в моём израненном сердце.

Я видел тебя везде.

Я обращаюсь к тебе напрямую,

Чтобы найти.

Это всё, что я теперь могу, прости.

Это всё, что у меня осталось.

Всё превратилось

В хаос.

Всё вращалось.

И клокотало.

То вещество, что наполняло наш мир,

Связывает нас вместе и теперь, поверь.

Ты всегда будешь частью меня, а я – буду частью тебя.

Даже если не сумею найти.

Я падал.

И во тьме слышал твой крик.

Ты протянула мне руку.

И я ухватился.

Ты кричала:

– Я держу! Я не дам тебе упасть!

Я подумал: «Это наверняка должно что-то значить».

А только было ли это

На самом деле?

И что вообще значит «на самом деле»?

В любом случае,

Я умудрился

Нас погубить.

Но – я убедился:

Ты именно та, кого мне

Ниспослала судьба.

Кому сердце моё

Отозвалось

В несокрушимой, неистовой тьме.

И так –

Я пробудился.

Стал собой.

Так был создан наш мир.

И возникло то вещество,

Что навсегда связало нас вместе.

Это не давало мне потерять тебя совсем.

Это было больше и сильнее нас самих.

Это было всему вопреки.

И это было действительно всем.

И нашими словечками,

Нашими шуточками,

Нашей дурашливостью,

Нашей дурманящей нежностью,

Нашей страстью,

Нашим трепетом друг перед другом,

Нашим желанием,

Нашей нестерпимой болью.

Нашей решительностью

Нашим эгоизмом,

Нашим преодолением эгоизма.

Нашим страхом,

Нашей верой в нас.

Нашей вселенной.

Нашей великой, нерушимой тайной.

Я падал,

А ты не отпускала.

Но я чувствовал,

Что мне суждено будет

Упасть и разбиться,

Во тьме вселенской раствориться.

Я чувствовал, как твои руки, твои пальцы

Жадно зачерпывают

Содержимое моего сердца –

Как воду из колодца.

Они его опустошали.

И я точно знал,

Что оно принадлежит тебе,

Ты им владеешь.

Я признавал, что ты

Неопровержимо и всецело

Властна надо мной.

И ты довольна?

Ведь это именно то, чего ты всегда хотела.

Ты в моих мыслях,

В моих снах,

В моих галлюцинациях,

В моих моментах просветления и осмысления.

И вот один из них.

И я говорю тебе,

Что нет ничего

Важнее твоей любви.

Ты та, кто ты есть.

Ты – моя мечта,

Моя боль,

Моя душа,

Моё сердце.

Моя мера всех вещей.

Моя слеза,

Моя тоска,

Моя меланхолия.

Всё это есть ты.

И даже чуть больше.

Ты та, кого я люблю.

Ты мой свет,

Моя вселенная.

Ты теперь повсюду.

Ты теперь везде.

Ты – на каждой звезде,

В её сиянии,

В её величии.

В твоём обличии

Есть что-то от луны.

Но что на самом деле пытаюсь я сказать?

Во всём этом есть, вероятно,

Какой-то великий тайный смысл.

Но никто не в силах его постичь.

Только прочувствовать.

И сберечь.

И может,

Во всём этом, правда, есть

Какой-то великий тайный смысл…

Только я сбился, кажется, с мысли?..

Только я сбился, уж точно, с пути.

И я не знаю, куда мне теперь нужно пойти,

Чтобы тебя вернуть,

Чтобы тебя найти.

Лабиринт продолжает вращаться.

Его уже не остановить.

Но как мне оказаться

Там, где есть моя любовь,

Там, где есть ты.

И как мне

Навсегда там остаться?

Двери.

Великое множество дверей!

Великое множество самых разных миров,

Самых разных реальностей.

И мы – везде и всюду.

Сияет солнце, дует ветер,

И над всем этим нависает

Вещество.

А я продолжаю

Ждать нашей встречи.

Я открываю все двери.

Моё сердце вздрагивает

Каждый раз,

Когда я вижу тебя.

Но ты ускользаешь…

Твой крик был повсюду,

Твой взгляд был холодным,

Но душа – источала свет,

Который вёл меня,

Который грел меня,

Который спасал меня.

Ты кричала:

«Приди!».

И я бежал со всех ног,

Забыв обо всём.

Моё сердце стучало.

И где-то я видел,

Вон там впереди,

Где-то есть мир,

Где нам суждено будет вновь

Обрести былое единство.

Почему так случилось,

Что я потерял тебя?

Да, я знаю и помню,

Это я виноват.

Мне подсказывает боль,

Она не даёт забыть.

Я пытаюсь исправить

То, что тогда натворил.

Ибо тот лабиринт

Был творением рук моих

На них кровь, я чувствую,

Но как её можно смыть?

Ведь если б я знал,

То не был б, наверное, здесь.

Не был бы в этом сне,

Не бежал б в колесе,

Не писал б на стекле,

Что это слёзы мои –

Прямиком из души

Льются дождём.

Они смоют грехи?

Ты скажешь, что нет.

Я в глазах твоих вижу ответ.

Но не погаснет тот свет

И вовеки веков,

А то вещество нам подарит свободу.

Оно восстановит былую гармонию.

Ибо оно связывает нас вместе.

Но вдруг я вижу вдали,

Как ты снова мне машешь,

Как неистово пляшешь

И как будто целуешь меня.

Может, мне показалось?

Или я в самом деле сумел отыскать.

Тот самый след.

Который я вижу.

В сиянии лет.

Да не обратится во прах

Всё то, что сумели мы в жизнь претворить.

Этот путь становится невыносимым.

Может, мне станет легче, когда я сумею

Тебя всю покрыть

Тем веществом,

Что наполняет наш мир.

Между галактик происходит крушение.

Я принимаю

Необычайно

Важное решение.

Я не откажусь

От своей мечты.

Я непременно буду там,

Где будешь ты.

И не говори, что я тебя забуду,

Что не смогу и что не буду

Тебя любить

На следующий же день,

Когда закрыта будет дверь.

Я здесь останусь навсегда.

И моё израненное сердце

Будет биться

Лишь только для тебя.

Если тьма вдруг не отступит,

Я продолжу путь вслепую.

Ибо не померкнет свет твой никогда.

Но только ли свет

Нам откроет ответ?

Только ли свет

Отражает ту суть,

Что нам важно пустить

Прямо в сердце,

Как пулю,

Что разрывает

Все страхи и боль (все страхи и боль)

Прям с цепи сорвались.

И куда бы мне сесть,

Чтоб подкрасться, как бог.

Как плох тот последний,

Что был брошен в ночи

Он почти уж оглох.

Это был я?

Это было кто?..

И.

Просто мне

Объяснили когда-то,

Что пустые обещания

И напрасные мечты да надежды –

Это тот замок, где

Нам всем суждено будет сгинуть.

Но завтрашним днём

Мы проснёмся вдвоём.

И после осени наступит зима.

А ты снова будешь навеки моя.

Но пока что я здесь,

А ты – где-то там.

Я скучаю, поверь.

Я стучусь

В закрытую дверь.

Что же будет с нами теперь?

Моё сердце

Источает ту тьму,

Что наполняет наш мир.

И меня вместе с ним.

А мы ещё спим?

Иль куда-то спешим?

И это множество машин

Мне преграждает путь.

И как такое может быть,

Что я блуждаю во тьме,

Если свет исходит изнутри?

Ты поглубже посмотри.

Прямо в душу загляни.

Ты увидишь много боли,

Ты увидишь реки крови,

Изобилие страданья!

Твои робкие признанья,

Мои пустые обещанья,

И отрицание прощанья.

Великое множество дверей!

Вращаться лабиринт

Никогда не прекратит,

И где-то там в груди моей по-прежнему болит.

Я слишком долго был, наверное, в пути.

Но если хочешь спрятаться,

Позволь же мне тебя найти.

Я вижу свет, я слышу зов

И я уверен, что готов

Пытаться вновь и вновь,

Чтоб воскресить твою любовь.

Я говорю, что неспроста

То было как мечта,

Как сладкий и чудесный сон

Сердца ведь бились в унисон.

Но ритм был затем нарушен.

И кто ж посмел его нарушить?

Да, конечно, то был я, конечно, я.

Это я стал тем, кто всё разрушил.

Я сотворил тот лабиринт,

В котором ты скрывалась

И где намеревалась

Навеки обо всём забыть.

Но вещество

Что наполняло

Наш удивительный, прекрасный мир,

Субстанция,

Порождённая

Соитием наших душ

Вновь погружает меня

Во мрак вечного сна.

После зимы наступает весна

И этот твой радостный крик

Вновь пробуждает меня.

«Догоняй!», – слышу вот я,

Открывая глаза.

И самозабвенно ты бросишься прочь,

И в танце прощальном руками взмахнёшь,

Исчезнешь во тьме,

Призовёшь судьбоносную ночь.

Ну а я же отправлюсь искать.

Я буду тебя звать.

Я буду тебя ждать.

Я не умею отпускать.

И вновь это небо.

И вновь это поле.

И участь незавидной доли.

И печальное горе

Нашей любви.

Я бегу за тобой.

И, быть может, однажды

Я сумею догнать, сумею найти...

Вот – та самая дверь

Что приведёт меня к тебе.

Я открываю

И начинаю искать.

Я пробуждаюсь

Всецело,

Окончательно.

Инь-ян сияет звёздами.

Гармония больше не нарушена.

Равновесие восстановлено.

Лабиринт прекращает (всё же) вращаться

И исчезает, разрушается.

Свет

Меня наполняет.

Музыка наших слёз

Утихает.

Вещество принимает

Очертания нашей любви,

Нашей нерушимой, вечной связи.

«Ах вот ты где!» – весело кричу я тебе. – Попалась! – и ты заливаешься радостным смехом.

И я целую тебя.

Покрываю тем веществом

Что наполняет наш мир.

И мне в самом деле

Становится

Чуточку легче.

И мне это точно не кажется.

Всё взаправду, всё так и есть.

Ведь я говорю:

– Я больше тебя

Никуда не отпущу.

И ты пахнешь, как мечта.

Ты, как счастье,

Убиваешь наповал.

Твои объятья – самые тёплые.

Как хорошо, что я тебя нашёл.

Как хорошо, что я тебя догнал.

Падение

– И сколь же много всё-таки дней прошло с тех пор, как мы с тобою были здесь, – обращаюсь я к той, кого со мной больше нет. Но я чувствую и верю, что каким-то образом она слышит меня. И я продолжаю говорить с ней, поднявшись на вершину горы Непреложного Единства. – Мы были здесь, когда сочетала нас союзом Всесильная Матерь. И Великий Отче был нам свидетелем. И Первозданный Феникс. И все нимфы и сатиры. А потом, помнишь ли ты, мы, счастьем охваченные, вернулись сюда, когда бороздили просторы нашей вселенной. И гармония царила всюду, и был Линдеракс так прекрасен! Мы танцевали, сливаясь воедино друг с другом. А я в какой-то момент едва не сорвался в бездну, которая вдруг разверзлась подо мной. Словно поджидала она меня всё это время, словно давно уже хотела поглотить меня. Но ты была со мной, ты спасла меня, ты сказала: «Nonsinamtecadere», – и эти слова стали священными. Они служили мне спасением. Но только не теперь – теперь всё изменилось. И когда вновь появился я на горе Непреложного Единства, тебя со мной уже рядом нет. И болью отзывается в сердце это осознание.

И вот стою я здесь, с тоской оглядываю наши с тобой владения. Я вижу твоё любимое озеро, на берегу которого растёт кипарис, посаженный мной во славу нашей любви, я вижу твой величественный храм, мой скромный дворец, вижу ту пещеру, в которой ты некогда скрывалась от меня, вижу наш дивный сад, вижу отражение былой красоты, которая без тебя утратила всякий смысл. Мир кажется мне пустым и холодным. И сам того не ведая, быть может, я с готовностью погружаюсь в эту пустоту. Ибо что мне ещё остаётся? Я делаю шаг навстречу тьме.

И ею я теперь окружён. И я падаю. Звёзды вспыхивают и гаснут, они обращаются в сияющие капли дождя, застывшие во времени. Я восхищаюсь их красотой. А вдали, в вышине, виднеется чёрное полотно небес, на фоне которого неожиданно возникла ты; и стала танцевать под музыку хрустальных замков. А я любовался тобой как в первый раз. Зелёное сияние твоих глаз было единственным, что могло вернуть меня обратно. Но ты этого не хотела, я думаю. Ты лишь всё танцевала, танцевала и танцевала. А я падал, падал и падал. Целую вечность. И нестерпимая тоска вновь пронзила моё сердце, она мучила меня. Душа моя тянулась к тебе, желая заново обрести утраченное. Только вот было уже слишком поздно. Я погружался всё глубже во тьму.

Видела ли ты меня и моё падение? Была ли счастлива видеть, как поглощает меня неизбывная тьма? Или ты сожалела об этом, быть может? Спасла бы ты меня вновь, если б могла? Я пытался сам вырваться из лап тьмы, я правда пытался, но ничего не получалось. И я всецело покорился ей.

Музыка звучала всё тише, тьма сгущалась. При этом твой образ оставался столь же ярким и не менее далёким, чем прежде.

Вскоре тьма поглотила меня окончательно. Не было ни звуков, ни света. Но я мог ещё чувствовать тебя. И я надеялся всё же услышать пусть даже самый слабый шёпот слов заветных: «Nonsinamtecadere». И тогда вернулся бы я, и вновь стал бороться за целостность нашего мира. Но тишина была неумолима. И я закрыл глаза. И прошептал тебе на прощание:

– Je veux qu’on se voit.

И растворился я во тьме без остатка в то же мгновение.

А ты всё танцевала, танцевала и танцевала. Видение этого танца, воспоминание о нём осталось единственным следом моего пребывания в Линдераксе.

Встреча с Дочерью Пустоши

Как тьма рождает свет, так любовь рождает страх. Ибо что может быть страшнее, чем потерять ту, кто счастьем наполняет сердце твоё, кто усмиряет дикую бурю души твоей?

А Царь Всех Ветров был ведь вне себя от счастья, когда встретил Небесную Герцогиню. Всё его естество было охвачено одним лишь чувством – чувством безмерной любви к ней. И не только своей красотой она восхищала его. Она была ещё и бесконечно мудра и умна, она была единственным человеком, который по-настоящему мог понять его. Впервые в жизни он больше не чувствовал себя одиноким. И когда гуляли они в саду Светлой Гармонии, а он делился с ней своими мыслями, чувствами и наблюдениями, она внимала словам его всецело и с неподдельным интересом, порой даже забывая дышать. И смотрела она на него так, что он ощущал себя богом. А когда после тягостных, пространных, но не лишённых красоты его рассуждений, наставал всё же её черед говорить, она ограничивалась короткой и вместе с тем очень меткой ремаркой; и поражался Царь Всех Ветров не только тому, как у неё это выходит, но и тому ещё, что эти слова указывали ему на то, что Небесная Герцогиня действительно способна понять все его мысли и чувства. И это было ему непривычно. Но как легко, как радостно и тепло становилось на его душе, когда не возникало в нём в очередной раз горького разочарования от того, что слова его оказываются будто бы и не услышаны вовсе. От того бросался он к Герцогине, чтобы заключить её в объятья, чтобы покрыть прелестное личико её поцелуями. И затем с новой силой начинал он говорить с ней так, будто беседа их насыщала его живительной влагой.

И много дней чудесных провели они вместе, любуясь красотами Линдеракса, изучая их, как изучали они души и сердца друг друга, проникая всё глубже, в самые тёмные, сокрытые от всех коридоры. И много всего прекрасного ждало их впереди. Но всё это однажды оказалось утрачено, когда решили они в очередной раз забраться на вершину горы Непреложного Единства. И там, в своём обыкновении, Царь Всех Ветров, шагал рассеянно, глядя на звёзды, размахивал руками и говорил своей любимой о том, сколь совершенен их союз. И так увлёкся он своим рассказом, что оступился и едва не рухнул вниз.

Ему удалось выбраться. Но Тьма проникла в его душу. Та Великая Тьма, что обитала в той жуткой бездне, что разверзлась под ним, готовая принять его. Словно дожидалась она целую вечность, когда сможет наконец поглотить того, кто повелевает ветрами. Воплощённый страх Небесной Герцогини, прежде ей неведомый, страх потерять свою любовь навсегда, так проявился в Линдераксе, принял он такую форму. И частичка той тьмы осталась с Царём Всех Ветров даже когда опасность уже миновала.

И наступила затем мрачная, холодная ночь. Утомившись, Царь Всех Ветров лёг в постель и погрузился в глубокий сон. Тьма возобладала над ним. И во сне было ему видение. Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд возводил огромный лабиринт. И предстал он пред Царём Всех Ветров в почти завершённом своём виде. И когда последний камень занял своё место, увидел он процессию, состоявшую из священника, судьи, вора, крестьянина, купца и мельника. Они вышли из лабиринта и направились к озеру умиротворения, чтобы затем сгинуть в его водах. И разбрасывали они белые лилии и без конца повторяли такие слова: «Nix, nox, vox, lachrymae, sulphur, sitis, aestus, malleusetstridor, spesperdita, vincula, vermes».

И когда их тени исчезли во тьме, за ними вышла та, кого зовут Дочь Пустоши, явив себя Царю Всех Ветров. И увидел он тогда её обнажённое тело, её серую кожу, покрытую множеством шрамов. Не увидел он лишь её лица – ибо сокрыто оно было за бронзовой маской. Глаза её сияли самой дикой, неистовой, несокрушимой яростью. В руках она сжимала клинок, а там, куда ступала нога её, там вырастали чёрные цветы.

Дочь Пустоши приблизилась к Царю Всех Ветров, взяла его за руку, и ледяной холод её прикосновения сковал его душу, и он не мог пошевелиться. Она зашла ему за спину и прошептала на ухо:

– Adamah, – Дочь Пустоши с нежностью коснулась его груди. Царь Всех Ветров хотел ей помешать, но не мог. – Erez, – тьма стала сгущаться всё сильнее. – Nehsiyyah, – тело его воспарило в воздухе. – Dumah, – Дочь Пустоши пронзила клинком его грудь. – Sheol, – и сорвала с лица маску. И увидел он тогда её безобразное, как у ящерицы, лицо. И оказался он охвачен ужасом. Но даже вскрикнуть был не в силах. – Titha-Yaven, – она впилась губами в рану и принялась жадно пить его кровь. И руку взяла она Царя Всех Ветров, вынуждая его коснуться её плеч, её груди, живота её и бёдер. Но не испытывал он при этом ничего, кроме отвращения. А она смеялась, видя его муки, она наслаждалась, она стонала и воскликнула, сияя зловещим восторгом: – Наконец-то! Как давно я этого ждала!

И отпрянула она затем, всем своим видом показывая, что он ей противен. И заглянула она ему глубоко в глаза. И понял тогда Царь Всех Ветров, что может слышать её голос даже когда губы её не шевелятся. Она сказала: – Мы с тобой ещё обязательно встретимся. И ты непременно познаешь всю тяжесть бремени одиночества.

И скрыла она вновь лицо своё бронзовой маской, и исчезла в лабиринте.

В холодном поту проснулся Царь Всех Ветров. И в небе увидел он мрачное знамение, услышал он раскаты грома. И почуял недоброе. И отправился он к храму Небесной Герцогини.

Разлад

На полпути к храму встретила Царя Всех Ветров сама Небесная Герцогиня. Взгляд её выражал тревогу. И небо от того сделалось мрачным.

Они долго стояли и смотрели друг на друга, пытаясь по глазам понять сокрытое в душе.

– Что-то случилось? – спросила наконец Герцогиня.

– Я видел дурной сон, – ответил Мавинд.

– Сон? – Герцогиня встревожилась ещё сильнее. – Что за сон? – и молния вспыхнула в небе.

И точно так же вспыхнули перед Мавиндом те образы, что явились ему во сне, образы, которые внушали страх и ужас, образы, которые преследовали его и наяву.

Мавинд раздумывал, стоит ли сказать Герцогине правду.

«А вдруг это заставит её отвернуться от меня навсегда? – возник сам собою в голове его вопрос. – Что, если она уйдёт, и я больше никогда её не увижу?»

Необычайно живо представил Мавинд себе это. И он позволил страху возобладать над ним. И это понудило его скрыть от Селеды всю правду.

– Да просто кошмар, от которого мне стало не по себе, – ответил Мавинд.

Молчание его несколько затянулось. И это, конечно, лишь усилило подозрения Герцогини.

– Правда? – уточнила она.

– Да, любимая, – заверил Мавинд.

Ложью осквернил он их союз. Единение больше не могло быть совершенным, гармоничным, священным. И где-то вдали, глубоко в лесах Линдеракса возникла трещина, сквозь которую стала просачиваться живая тьма. Они не видели этого, но почувствовали, что случилось нечто ужасное.

И сам воздух задрожал, а Первозданный Феникс издал тревожный крик, и небо сковали тучи, и ветер всколыхнул основу мироздания. Да так что, что аж Дух Первоначал Всего Сущего едва не рухнул со своего высокого трона.

– Мы можем пойти куда-нибудь? – спросил Мавинд Селеду. Отчасти, чтобы отвлечь её, но вместе с тем ему действительно хотелось уйти. – Мне что-то не по себе. Я хочу побыть с тобой наедине.

– Но мы ведь и так одни, – удивлённо ответила Селеда, озираясь по сторонам.

– Нет, я хочу, чтобы мы остались совсем одни. К тому же, меня не покидает, душа моя, ощущение, что кто-то наблюдает за нами, – и на сей раз он говорил правду.

Селеда согласилась; она взяла Мавинда за руку и повела в лес. И чем глубже они продирались сквозь чащу, тем более холодным казалось ему её прикосновение. И она чувствовала то же самое. Это заставило Селеду встревожиться ещё сильнее. Она собиралась поделиться с Мавиндом своими ощущениями, как вдруг они наткнулись на загадочную старую хижину, неведомо откуда взявшуюся, словно возникшую перед ними в одно мгновение. И Мавинд воспринял это как знак.

– Мы должны войти туда! – был уверен он.

И прежде, чем успела Герцогиня возразить хоть что-то, как он уже затащил её за собой в хижину.

Внутри было не слишком просторно, но уютно. Хижина была разделена на зоны. Справа находилось спальное место, слева – кухня, совмещённая с гостиной, а в глубине её, дальше, располагалась ванная комната.

В хижине могли найти они всё необходимое. И даже нечто большее. Холодильник и буфет полны еды, плита работает, есть горячая вода и электричество, кровать в спальне застелена свежим постельным бельём, в гостиной – просторный диван, два кресла, маленький телевизор, виниловый проигрыватель и несколько пластинок, стены украшены картинами – репродукции Ван Гога, Дали и Магритта, пол застелен тёплым ковром бордового цвета. Словно кто-то специально подготовил это место для них.

Мавинд первым делом стал копаться в пластинках.

– Ты посмотри! – восторженно воскликнул он. – Здесь есть PartTime! И ChoirBoy! И Starflyer 59! И Her’s! И куча всего ещё! Что хочешь послушать?

– Не знаю, – ответила Селеда отстранённо. – Выбери на свой вкус.

Мавинд достал из конверта альбом «InvitationtoHer’s», поставил пластинку, опустил иглу, включил проигрыватель. Зазвучала музыка. Мавинд надеялся, что это отвлечёт Герцогиню. Но она словно и не слышала музыки. Она лишь хмурилась и озадаченно глядела по сторонам, она что-то искала (и сама не знала что), прислушивалась к тому, чего нельзя услышать, принюхивалась к неуловимым запахам.

– Я чувствую что-то неладное, – проговорила она встревоженно. – Будто нечто зловещее витает в воздухе. – Тебе так не кажется? – обратилась к Мавинду Селеда. Она надеялась, что не одинока в этом своём ощущении, что он поможет ей сбросить эту тяжесть, которая сковала теперь её сердце, что он разделит это с ней – и вместе они всё преодолеют. Как и всегда.

Но Мавинд уже знал, что на сей раз так не получится. Они были порознь. Между ними наступил разлад. И он становился сильнее с каждым мгновением, разъедая саму ткань пространства, отдаляя их друг от друга.

«Стоит ли сказать ей всю правду? – размышлял он. – Или будет лучше всё же сохранить это в тайне? Ведь вдруг я потеряю её, если скажу правду?»

Мавинд съёжился от страха. Ему представился мир, в котором нет Селеды. И холод дикий охватил душу его. И он бросился в объятья Небесной Герцогини. Он вдыхал аромат её волос, он целовал её, желая впитать хоть частичку души любимой, чтобы осталась она с ним навсегда. И она растерянно обнимала его крепко в ответ, так, словно не могла теперь по-настоящему почувствовать его, словно не верила, что он по-прежнему рядом; она предчувствовала начало конца, но отказывалась в это верить, она берегла в сердце своём последнюю надежду. И медленно и печально покачивались они в танце, не говоря ни слова. И возлегли они после на ложе, и жаром любви и страсти стремились согреть друг друга и весь мир вокруг, стремились отогнать от себя все неминуемые беды и несчастья. И погрузились они затем в сон. И во сне они были порознь. И Дочь Пустоши вновь явилась Мавинду. И заставила она его испить её крови. И тем самым утвердился разлад. Великая, неистовая Тьма укрепилась в своём могуществе. И чёрный ворон упорхнул с плеча Дочери Пустоши к небесам, осквернив их касанием своих крыльев, обрекая Линдеракс на погибель.

А Селеда, пусть и была далеко, всё же могла за всем этим наблюдать. И сердце Селеды разбилось вдребезги. И небо пронзила яркая молния. И жуткий, безумный хохот Дочери Пустоши гремел всюду, как гром. Герцогиня обернулась в ту сторону, где находился лес. И пробудилась она ото сна в следующее мгновение. И обратилась сразу к Мавинду.

– Что ты наделал? – спрашивала она его без конца. А он не находился, что ей ответить. – Почему же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!

Слёзы выступили на её глазах. Она кричала и ругалась, била и толкала Мавинда. Но он лишь в скорби склонил голову свою. И увидел вскоре, что Герцогиня начала медленно исчезать. Всё более призрачным становился её образ. Мавинд тянул к ней руки, но теперь не мог коснуться.

– За что ты так со мной? – с горечью и жалобно произнесла Селеда. Это были последние слова, которые он услышал от Герцогини перед её исчезновением. Ответа не последовало и здесь. Однако, опомнившись, успел Мавинд спрятать в волосах Герцогини дуновение вездесущего ветра – так связь их оставалась вечной, даже если были бы разорваны священные узы.

И растворилась Селеда во тьме без остатка. И неизбывное одиночество вгрызалось острыми зубами в сердце Мавинда, Тьма касалась своими холодными руками его души. И вся тяжесть неба рухнула на его плечи. И подогнулись его колени. И он упал. И не мог подняться. Скорбный, пронзительный плач ветра пробудил ото сна даже Духа Первоначал Всего Сущего. Линдеракс погружался во тьму всё глубже. И не было видно, где лежит спасение от этой напасти.

Начало конца

Тело твоё бездыханное лежало в гробу; и было усеяно оно лепестками белых роз. Я сидел подле гроба и рыдал, стенал, причитал. А слёзы мои, упав, обращались в лепестки белых роз. Я исступлённо целовал твои руки, твоё лицо, пока мир вокруг нас распадался на части. И я просил у тебя прощения, я умолял тебя вернуться. И крик мой, полный скорби, был слышен повсюду, он само небо заставил дрожать и лить слёзы. И парящий в облаках Первозданный Феникс горевал вместе со мной. И Всесильная Матерь, прижав руки к груди, с тревогой глядела на меня; а Великий Отче, погружённый в тягостные думы, курил трубку и качал головой.

Я же без конца молил тебя вернуться ко мне. При этом не смея надеяться, что мольбы мои будут услышаны. Но ты вдруг раскрыла глаза, восстала из гроба и вмиг воспарила к небу. И праведный гнев чёрной тенью омрачил твоё лицо. И ветер развевал твои волосы. И зелень глаз твоих убийственно-прелестнейших источала ядовитое сияние. И взмахивая руками, ты грозно воскликнула:

– Вот она я – убитая горем! Сражённая наповал выстрелом твоего подлого предательства! Как ты посмел! За что ты так со мной?! Видишь, что ты натворил?! – и ты указала мне за спину, туда, где сквозь разлом проникала в наш мир великая, нерушимая Тьма и убивала всё прекрасное.

И Всесильная Матерь отвернулась, чтобы скрыть свои слёзы. А Великий Отче тяжело вздохнул и поник. Колокол его часовни впервые пробил десять ударов. И крик Первозданного Феникса раздался где-то вдали. И понял тогда каждый из нас, что этот мир не будет больше прежним, что это – начало конца.

И я преклонил колено пред тобою. Я начал было речь свою:

– О Небесная Герцогиня! Прекраснейшая и мудрейшая!..

Но ты строгим жестом прервала меня.

– Даже не смей обращаться ко мне! – ответила ты. – Мне не нужны твои слова! И не называй меня этим именем!

Я умолк. И душа моя преисполнилась такой несметной печали, что стала она сочиться едкой чёрной смолой. Из смолы той возникли Тени – осколки души моей – и стали они бесноваться и крушить всё вокруг.

– Погляди! – кричала ты свирепо. – Вот что ты натворил! Это – деяние рук твоих! – и я взглянул на свои руки, и увидел, что они покрыты кровью.

Я в ужасе бросился к священному озеру Нежелательного Предчувствия. Я окунул руки в воды его и отчаянно пытался смыть кровь. Но этим сделал только хуже. Ибо так рождена была Дочь Пустоши. И воспарила над озером эта обнажённая юная дева с серой кожей и маской на лице, с копьём в руке. Тени радостно приветствовали её. И прошипела она жутким голосом, указав на меня копьём:

– Никогда не позволю я тебе вернуть всё назад! Будешь ты вечно скитаться во тьме!

И когда обернулся я, чтобы сказать, что никогда тебя не забуду, моя Герцогиня, то увидел, что ты уже удаляешься навстречу безутешной луне. И тени, ликуя, бегут за тобой, они высоко несут пустой гроб и торжественно скандируют:

– Ты будешь вечно скитаться во тьме! Ты будешь вечно скитаться во тьме!

– Однажды мы вернёмся за тобой, – бросаешь ты мне на прощание, не оборачиваясь. – И ты ответишь за всё, что натворил. Подлец! Негодяй!

Я удалился на самый край вселенной, поселился в хижине, и стал дожидаться наступления того, что будет названо «Последним Пределом».

Изгнание

Небо было разорвано в клочья, сердца разбиты на миллионы маленьких осколков. Тьма пожирала Линдеракс. И горем были охвачены земли его. Ветер протяжно взвыл в горах, ошпаренный ядовитым сиянием бурной скорби. Селеда, убитая предательством, стёрла звёзды со своего лица и отправилась на восток, туда, где рождается солнце и умирает мечта. И несла на плечах своих она собственный гроб, и несла она в сердце своём глубокую обиду и злобу, и велела она Мавинду отправляться в изгнание. И не зная, как исправить то, что натворил, не в силах даже смыть кровь с рук своих, он, подавленный и удручённый, ушёл на запад, туда, где солнце встречает свою смерть, спрятался он глубоко в лесу, скрылся от всех, стал незримым, как ветер, поселился Мавинд в той хижине, которую нашли они с Герцогиней в последние часы перед Разладом. И там познал он истинное одиночество и острую тоску, что невыносимо терзает сердце и душу; там встретился он лицом к лицу с демонами своего тёмного начала, там испил он до дна горькую чашу всех самых диких страданий.

И не видел он неба долгое время, не слышал он голоса своей избранницы. И мучился страшно, изнывал от боли, и облик его сделался таким мрачным, что смотреть на него стало горестно. На сердце его было так тяжело, что плечи его осунулись, голова склонилась скорбно, свет в глазах потух, а шаги его стали медленными, слабыми, рассеянными, в них больше не было той стремительной решительности. Словно забыл он, куда и зачем идёт. И старался Мавинд никому не показываться на глаза. И Линдеракс в его отсутствие словно бы утратил движение жизни. И замер. Облака плотной завесой заволокли небо. И еле проглядывало солнце, и не видно было луны и звёзд. Деревья застыли печально. Нимфы и сатиры стучались в дверь хижины Царя Всех Ветров, они просили его вернуться. Но он не отзывался. Ему нельзя было возвращаться. Он мог только бесцельно бродить по лесам и наблюдать за тем, как всё глубже погружается Линдеракс во тьму.

И целую вечность провёл он в изгнании. В молитвах и письмах обращался он к Небесной Герцогине, просил её о прощении, надеялся снискать её милости. Однако была она непреклонна. И терпеливо ждала, когда явится знамение свыше, дабы могли они перейти Последний Предел.

И терпение её было вознаграждено. И в день, когда Тьма завладела Мавиндом почти целиком, Герцогиня появилась на пороге его хижины. И постучала в дверь. Так закончилось его изгнание.

Ещё одно блуждание в лабиринте

И снова мы оказались в лабиринте, но на этот раз всё было иначе. Новый лабиринт, в отличие от прежнего, имел законченный вид, он не вращался, и мы находились внутри него вместе – я и ты, моя Небесная Герцогиня. Мы блуждали по коридорам его, и я не знал, как мы в нём оказались. Ты молча шла впереди, полная решимости, вела меня за собой и, ни разу не обернувшись, искала выход. В левой руке ты высоко держала подсвечник, в котором горело четыре свечи, а правой крепко сжимала мою ладонь. На тебе было длинное чёрное платье и синяя мантия, голову твою украшала корона, в ней вместо бриллиантов сияли звёзды инь-ян, они подсказывали тебе правильный путь.

– Куда мы идём, моя Герцогиня? – спросил я, нарушив тишину.

А ты в ответ шёпотом произнесла:

– Не зови меня так.

И я больше ничего не сказал. Я посмотрел по сторонам. И я увидел надписи на стенах, что светились мягким бледным сиянием. Я стал читать их про себя:

Veridisquo.

Iterumiuncta.

Je veux qu'on se voit.

Ubi sunt?

И в тот же миг ты резко остановилась и обернулась ко мне. И горькая, нестерпимая, пронзительная нежность во взгляде больших, прекрасных и зелёных глаз твоих, перемешенная со страхом и тоской, ослепила меня. И я увидел тогда все миры. И лабиринт иной, и Последний Предел, и наше расставание, наше заново обретённое единство, встречу в Драконьей башне и на горе Непреложного Единства, путешествие в Долину Несбыточного Счастья, я увидел рождение нашего мира и гибель его, увидел вновь, как ты стала Небесной Герцогиней, а я – Царём Всех Ветров.

– Зачем ты читаешь эти надписи? – услышал я твой встревоженный голос. – Не надо их читать.

– Почему? – спросил я.

Но ты не ответила и повела меня дальше.

– Что в центре лабиринта? – задал я очередной вопрос, который напрашивался, как мне казалось, сам собой.

Однако ты снова одарила меня холодным молчанием. Мы шли дальше. Неведомо куда.

– Там она, не так ли? – произнёс я осторожно. – Дочь Пустоши?

И злобное шипение послышалось из глубин лабиринта, и скрежет копья ранил грандиозное облако хрупкого баланса. Дуновение ветра развеяло ненадолго эти звуки.

– Если знаешь, – раздражённо отвечала ты, – зачем же тогда спрашиваешь?

– Я лишь хотел убедиться в своей правоте.

– Только это тебя всегда и волновало! – злилась ты.

– Неправда, – пытался оправдываться я.

– Ну конечно!

– В тебе заключена вся мудрость этой вселенной. А я – я могу ошибаться. Мне только ветры подвластны.

– Подлец ты! И негодяй! – ты ещё крепче сжала мою ладонь в этот момент. И будто коснулась моего сердца. И я осознал всецело, что любовь моя к тебе безгранична. – Ты прекрасно знаешь, что нет во мне никакой мудрости. Я просто очень зла на тебя, я ужасно расстроена! Ты меня предал, ты нарушил клятву! Оскорбил мою честь, унизил моё достоинство! Как я должна испытывать к тебе хоть что-то после этого? О какой любви вообще может идти речь?! Здесь нет никакой любви!

– Но я и в самом деле очень тебя люблю.

– Ты запер меня здесь, в созданном тобою мире…

– Мы создали его вместе…

– Ничего подобного!

– Мы начали вместе…

– А закончил ты один! И ты разрушил то, что было создано нами. Как ты не понимаешь? Это всё твоих рук дело! И мы оказались в этом лабиринте только из-за тебя. Если бы ты захотел, мы бы вышли отсюда в следующую же секунду, прям по щелчку пальцев, – и я услышал щелчок пальцев. И не мог понять, откуда взялся этот звук. Ведь то был не я уж точно, да и не ты, ведь твои руки были заняты. И я решил, что сам Великий Отче подаёт нам знак. И мы шли дальше, вглубь лабиринта, а ты продолжала: – Этот мир подчиняется твоей воле, он принадлежит тебе. Ты мог бы освободить нас, но вместо этого предпочитаешь мучить и меня, и себя. Ты упиваешься своими страданиями, думая, что это может искупить твою вину. Но её ничто не искупит, я говорю тебе это сейчас прямо, как есть, без лишних отступлений и метафор, которые ты так любишь. Но ты всё равно вряд ли сможешь понять. И ты делаешь всё, лишь бы только не принимать ответственность за свои действия. Даже Великого Отче ты поставил выше самого себя только для того, чтобы опять-таки не нести бремя ответственности одному. Вот ты какой! Негодяй!

– И после этого ты ещё говоришь, что в тебе нет никакой мудрости!

– Я вообще-то говорю с тобой совершенно серьёзно.

– Да и я ничуть не шучу, Небесная моя Герцогиня.

– Ты паясничаешь. И я просила не называть меня так.

– Я не паясничаю. И я зову тебя по имени, только и всего.

– Что же это за имя такое – Небесная Герцогиня?

– Такое вот имя! Оно даровано тебе свыше.

– Как же ты порой невыносим!

– Это правда. Но как же сильно я всё-таки тебя люблю!

– Перестань!

– Перестаю. Долго нам ещё идти?

– Не знаю… Звёзды говорят, что недолго, но я уже ничему не верю в этом мире.

– А когда я смогу снова видеть?

– А не надо было читать те надписи, я тебе говорила! Ты меня слушал вообще?

– Что это были за надписи?

– Ты задаёшь слишком много глупых вопросов, я уже устала от этого.

– Я бы не спрашивал просто так, ты же знаешь.

– Нет, не знаю, подлец! Но если тебе так уж прям хочется поиграть в дурачка, то это были заклинания.

– Что за заклинания?

– Нашего с тобой Непреложного Единства. Неужто забыл уже? Так и знала вот! Не любишь меня нисколечко! И вообще, хватит меня отвлекать! Я должна сосредоточиться вообще-то.

– Ладно-ладно, я молчу.

И я действительно молчал. Слушал шаги. Твои – уверенные, решительные. Мои – растерянные, отрывистые, будто чего-то просящие. И музыка этих шагов, их ритм стали возвращать меня туда, где я и находился – в лабиринт. И померкли образы прошлого и грядущего, образы небывалого. И я прозрел.

– Ты ведь просто хотел, чтобы я сама это сказала? – догадалась ты.

А я с улыбкой повторил уже сказанное прежде:

– И ты ещё говоришь, что нет в тебе никакой мудрости!

И я почувствовал каким-то образом, что эти слова заставили тебя улыбнуться. Хоть я и не видел твоего лица.

Мы блуждали по лабиринту очень долго и не могли найти выхода. И я снова увидел те надписи. И явилось мне откровение тогда. И я всё понял.

Я велел тебе остановиться. Чем вызвал твоё возмущение. Но я настаивал. И ты покорилась.

– Погаси две свечи, – сказал я.

Ты спросила:

– Зачем?

И мне пришлось снова настаивать.

– Но только две! – предостерёг я.

И ты погасила их.

Оставшиеся две я погасил сам.

– Теперь садись, – я указал на место подле надписей.

Ты снова стала злиться и возмущаться, но после некоторых уговоров всё же села. Я сел перед тобой, мы взялись за руки. И откуда-то из глубин лабиринта послышался теперь отчаянный и злобный крик Дочери Пустоши.

– Она ищет нас, – испуганно произнесла ты, склонила голову, зажмурилась и слегка задрожала.

– Да, она хочет нас разлучить. Но я ей не позволю! Повторяй за мной: veridisquo.

– Не заставляй меня, прошу.

– Но мы должны! Должны остаться вместе. Хотя бы в этом мире. Который нам принадлежит. Я не могу потерять тебя и здесь.

И сильный ветер поднялся. Он отбросил Дочь Пустоши прочь. А ты по-прежнему колебалась.

Я нежно коснулся твоего лица и сказал:

– Посмотри на меня.

Но ты так и сидела зажмурившись.

И тогда я поцеловал тебя. Ты смутилась. И отпрянула (пусть и не сразу).

– Что ты делаешь?! – воскликнула ты. Будто в самом деле этого не понимала.

А я ответил:

– Если она доберётся до нас, всё будет кончено. Нельзя этого допустить!

– Хорошо, – согласилась ты, вздохнув.

И мы снова взялись за руки.

– Veridisquo, – вновь сказал я.

И на этот раз ты повторила за мной. Ты больше не дрожала и не жмурилась.

– Iterumiuncta, – произнёс я, и услышал, как Дочь Пустоши снова бросилась искать нас.

– Iterumiuncta, – повторила ты и стала глубоко дышать и постанывать, входя в транс.

– Je veux qu'on se voit.

– Jeveuxqu'onsevoit, – ты прикрыла глаза.

– Ubi sunt? Ubi nunc?

– Ubi sunt? Ubinunc?

И корона твоя озарилась ярким сиянием.

– Вижу! – удивлённо и восторженно произнесла ты, широко раскрыв теперь глаза.

И в следующее мгновение – исчезла. Только сияние короны и тень твоего прощального взгляда остались со мной.

А сам я очутился тем временем у твоего любимого озера. И на мгновение я увидел себя самого, израненного, лежавшего на берегу. И на небесах был запечатлён твой образ. А потом всё это исчезло. Небо сделалось мрачным. И дождём смыло моё видение.

Я подошёл к берегу и увидел лодку, привязанную к деревянному столбику, на котором было нацарапано: V.II.XXV. На противоположном берегу стояла ты. Всё в том же чёрном платье. И глаза твои сияли зелёным светом. Это сияние манило меня. Я сел в лодку и велел ветрам нести меня к тебе. И сердце моё трепетало. А когда я был уже на полпути, в моей лодке возник сам Великий Отче. Он выглядел удручённым и, сложив руки, молчал, глядя куда-то в сторону. Словно он был в чём-то виноват передо мной.

– Это правда? – спросил я его.

– Может быть и правда, – хриплым голосом ответил он. – А может быть и нет. Зависит от того, что ты имеешь в виду, – Великий Отче печально улыбнулся и запустил руку в воды озера, что окрасились тогда в чёрный цвет. И я увидел, как рядом с нами проплывают тени и злобно шепчут снова и снова: «Ты готов заплатить самую высокую цену? Ты готов, ты готов?..»

– То, что она сказала, – объяснил я, не обращая на них внимания.

– Герцогиня? Она много чего говорила, – отмахнулся Отче.

– Ну, дескать, мир этот подчиняется моей воле – раздражённо пояснил я, хоть и знал, что на самом деле в этом нет необходимости, – и будто он принадлежит мне. И я мог бы освободить нас, но вместо этого мучаю нас обоих, упиваясь своими страданиями, боясь взять на себя всю тяжесть ответственности и всякое такое прочее…

– Хм… – Великий Отче принял задумчивый вид. Затем взглянул на небо, потом на меня и в ответ сказал: – Ну а ты сам-то как думаешь? Это в самом деле то, что происходит? Ты всё это устроил только для того, чтобы “упиваться страданиями”, как ты выразился. Как она выразилась, вернее. Я так не думаю, – Великий Отче достал трубку и закурил.

Мы плыли дальше, но в то же время оставались на месте. Великий Отче продолжил: – Да, чувство вины тебя терзает, я вижу трёхглазого ворона на твоём плече, – я посмотрел на своё плечо, куда указал Отче, но ничего там не увидел, – и это правильно, так и должно быть. Ведь ты совершил тяжкий грех. И неминуемая расплата однажды непременно настигнет тебя. Ты должен очиститься от скверны, должен принять своё наказание. Либо уйти, отказаться от своей Герцогини. И тогда мучения твои прекратятся. Но выбрав этот путь, ты не сможешь вернуться обратно.

Тени в этот миг вновь прошептали:

«Ты готов заплатить самую высокую цену?».

– А каким будет моё наказание? – спросил я.

– Ты узнаешь, когда придёт время, – ответил Великий Отче. – А пока знай вот что: этот мир не подчиняется всецело только твоей воле. Да, могущество твоё велико, но даже ты не всесилен. Ибо создан мир не твоей властью, он есть порождение вашего с Герцогиней слияния. Это выше и больше вас самих, – я вздрогнул, когда услышал эти слова, ведь это были её слова.

– Почему же тогда она так сказала?

– Потому что она зла на тебя, конечно же! И винит во всём тебя. И вполне справедливо. Но во всём остальном она ошибается. Она – Небесная Герцогиня, конечно, но вместе с тем она по-прежнему – женщина. Женщина, чью гордость ты уязвил. Чего ещё ты ожидал в таком случае?

– И что же теперь будет с нами?

– Тебе известно Пророчество. И оно должно непременно сбыться… – тут Великий Отче прервался, снова приняв задумчивый вид.

Берег же не становился ближе, время будто застыло, а на землю опустился туман. И меня это встревожило. Я боялся потерять тебя из виду.

– Но?.. – произнёс я, пытаясь направить моего собеседника.

– Но ты нарушил клятву, данную на горе Непреложного Единства, нарушил Священный Закон нашего мироздания. И тем самым создал разлом. И теперь может произойти всё что угодно.

– Что же мне делать, Отче?

Великий Отче принялся поглаживать свою бороду. Затем он погрузился в медитацию. А после вернулся с такими словами:

– Множество испытаний ждут тебя, Царь. Ты уже отыскал её в лабиринте, но тебе предстоит вырвать её из лап дракона, одолеть ведьму и Дочь Пустоши... и не только. Все возможные исходы переплелись в этом мире в результате разлома. И ты должен будешь их пережить. И всякий раз заново обретать единство с Небесной Герцогиней. Если тебе это удастся, вы будете вместе до скончания времён. Если же нет, ты либо погибнешь, либо останешься навеки блуждать в беспредельной тьме.

Слова его тягостной ношей взвалились на сердце моё. Я сделался мрачным и угрюмым. Так что ветер принёс с собой снежную бурю. И лодку мою закачало. Я встревожился сильнее. Не зная, что ответить, я спросил:

– Могу ли я рассчитывать на твою помощь, Отче?

– Ну конечно! – радостно отозвался он. – Вот, возьми, – Великий Отче достал из сумки нож, пылающий белым пламенем, и протянул его мне. – Этим я убил Сестру Отчаяния и Странствующего Рыцаря Напрасных Надежд. Если однажды случится так, что дела твои будут совсем плохи, пронзи ножом землю и скажи: «Мне нечего больше терять». Тогда я появлюсь и помогу тебе. Но знай же, что только три раза ты можешь призвать меня, Царь Всех Ветров.

– Благодарю тебя, Отче, – я поклонился и принял нож из рук его.

– На этом всё, – сказал Великий Отче. – Пора мне снова отправляться в часовню, дабы хоть как-то удерживать Хаос.

Великий Отче исчез, выпустив облако дыма. Буря утихла, и лодка моя вскоре пристала к берегу. Я сошёл. И увидел тебя. Ты была так прекрасна, что сама луна любовалась тобой. Я приблизился к тебе, преодолевая волнение, и нежно взял за руку. Ты взглянула на меня строго, но не одёрнула руку. И тёплый ветер поднялся, а тучи немного рассеялись.

– Ты всё ещё любишь меня? – спросил я тебя.

А ты лишь ответила:

– Что сказал тебе Великий Отче?

– Много чего.

– То есть ты мне не расскажешь?

– Ну, я мог бы, конечно…

– Так и рассказывай тогда, подлец! Я что, ещё и упрашивать должна? – тут ты уже одёрнула руку.

– Да нет. Просто там столько всего… и столько разного…

– И после этого, – тут ты затараторила так быстро-быстро, как делала всегда, когда злилась. И ты говорила всё быстрее, и гнев твой усиливался, казалось мне, с каждым словом. И небо вновь нахмурилось. Как и ты сама, – ты ещё будешь мне про какую-то там любовь рассказывать! Наш мир рушится, ты беседуешь с Великим Отче (который со мной, между прочим, так ни разу и не поговорил), но не хочешь рассказать о том, что он сказал тебе!

– С чего ты взяла, что не хочу? Очень даже хочу!

– Да всё уже, не надо. Дело твоё. И вообще, мне пора.

И ты засобиралась было уходить, но я остановил тебя. Я пересказал наш с Великим Отче разговор. И ты сделалась такой печальной, что я тут же пожалел об этом. И я прильнул к тебе, я приобнял тебя и обласкал тёплыми южными ветрами, я целовал твои руки. Ты, прикрыв глаза, наслаждалась, но взмолилась:

– Не надо, прошу тебя.

Но я не в силах был сдержаться.

– Я так скучаю! – слёзно и шёпотом произнёс я. – Мне очень тебя не хватает.

– Знаю. Но я не могу…

– Давай просто обо всём забудем, – просил я, – давай начнём сначала.

– Нет, так нельзя. Ты сделал мне очень больно. Я не смогу простить тебя.

– Вместе мы сможем всё преодолеть. Ты же знаешь, когда мы вместе, для нас нет ничего невозможного.

– Ты не можешь словами из прошлого изменить нашего будущего, мой милый, – ты чуть отстранилась от меня. – А теперь возьми себя в руки. Я должна сделать кое-что важное.

– Хорошо, – ответил я, умерив свой пыл. – Но сперва скажи мне: что ты увидела тогда?

– Когда?

– Там, в лабиринте, перед тем как исчезнуть. Ты воскликнула: «Вижу!». Словно тебе было озарение.

– Ах, ну да, было такое…

– И что же ты увидела?

– Зачем ты хочешь это знать?

– Мне кажется, это важно.

– Не думаю.

– И всё же…

– А если я не хочу тебе рассказывать?

– Чего ради скрывать это от меня?

– Вот о том я и говорю, Мавинд. Ты не любишь меня.

– Что? Почему? Откуда такой вывод?

– Ты пытаешься манипулировать мной. Ты не можешь просто принять моего решения. Это не любовь.

– Нет, душа моя, я не пытаюсь тобой манипулировать. Я лишь хочу знать. Ты сама сказала: наш мир рушится. И если есть что-то, что позволит нам этого избежать, думаю, стоит этим со мной поделиться.

– То есть ты хочешь, чтобы я помогла тебе исправить то, что ты натворил?

– Да нет… не то чтобы… я просто…

– Если бы это и правда было что-то важное, я бы тебе сказала. Но если тебе прям так хочется знать, то пожалуйста. Я увидела – самую суть вещей. Вот что. Можем мы теперь вернуться к тому, что действительно важно?

– Да, конечно, – ответил я, обдумывая твои слова. Мне было любопытно, что именно ты увидела. Но я не стал уточнять, чтобы не злить тебя ещё сильнее.

– Преклони колено, – велела ты, – и прими из рук моих это.

Я преклонил колено. Ты протянула мне древний свиток. И я принял его.

– Что на нём? – спросил я.

– Ты сможешь узнать, когда развернёшь его. Только не делай этого, пока я здесь!

– Как скажешь, моя Герцогиня.

– А теперь я должна уйти. Не следуй за мной. И не пытайся меня вернуть. Ты сделаешь хуже.

– Я не буду.

– Найди меня, когда на горе Непреложного Единства вырастет гранатовое дерево и плоды его начнёт клевать Первозданный Феникс. Да и вообще, просто постарайся уже, наконец, всё исправить, подлец!

– Я сделаю всё возможное, – с лёгкой улыбкой ответил я.

– Боюсь этого может быть недостаточно, мой дорогой Царь, – ты наклонилась и поцеловала меня в щёку.

А затем направилась к озеру. Ты покорно вошла в его воды. И они поглотили тебя. Я с тревогой наблюдал за этим, едва сдерживая порыв вызволить тебя. Но я помнил о том, что ты мне сказала. И я лишь наблюдал. А когда ты исчезла, я, снедаемый дикой тоской, которая тут же заполнила собой ту пустоту, что возникла с твоим уходом, раскрыл свиток. И я увидел надпись, сделанную твоей рукой: «Non sinam te cadere». И сердце моё затрепетало. И я услышал шелест крыльев.

Прочтя её, я тут же вновь оказался в лабиринте. Но уже совсем один. Я перенёс слова из свитка на одну из стен лабиринта, туда, где были все прочие слова. Я прочёл их все вслух и отправился искать выход.

Второе письмо Небесной Герцогини к Царю Всех Ветров

Не думала я, что придётся писать это письмо, но ты не оставил мне выбора.

Скажу ещё раз: не нужно мне писать, не нужно меня искать, не нужно пытаться вернуть былое. Любовь мертва, гармония нарушена, разлад меж нами наступил. И нет пути обратно.

Но не печалься, не горюй. Скоро ты обо мне забудешь. Просто перестань возвращаться ко мне во вневремени, перестань цепляться за то, что сам же ты и разрушил. Отпусти меня. Позволь мне уйти. И тогда всё будет хорошо. Вот увидишь.

Не могу сказать, что желаю тебе добра, однако и злых намерений во мне тоже нет несмотря ни на что. Живи свою жизнь, двигайся дальше. Только уже без меня. Я любила тебя. Но ты причинил мне слишком сильную боль.

Прощай навсегда.

Некогда твоя,

Селеда.

Зелье

Посвящается Денису, Ниязу и Альберту

И когда случился Разлад, был Царь Всех Ветров так несчастен, так безутешен, так разбит, что самая дикая буря охватила весь Линдеракс. И несла она с собой разрушения. Корабли гибли в море, деревья были вырваны с корнем, были затоплены поля и сады. Не устояли и дома некоторых жителей. Они посылали Царю Всех Ветров жалобные молитвы, приносили ему жертвы, дабы умилостивить его. Но он желал лишь одного – увидеть вновь свою Герцогиню, прикоснуться к ней.

И он бродил в одиночестве всюду, искал любимую. И не находил. Дни сменяли друг друга. Росла его тоска, боль терзала его душу. И когда он уже был готов впасть в отчаяние, на пути ему встретилась рыжеволосая дева дивной красоты в белых одеяниях. Это удивило Мавинда, ведь буря была ей вовсе нипочём. Она даже словно бы наслаждалась ею. Она глядела на небеса с улыбкой и песней призывала Царя Всех Ветров. Приблизился он к ней и сказал:

– Неужто лгут мне глаза мои и являют мираж, призванный сбить меня с верного пути!

Дева, поклонившись, отвечала так:

– Белектина, дочь Сагримура, стоит во плоти пред вами, о великий Царь Всех Ветров! Я ждала нашей встречи.

– Боюсь, ни о чём не говорит мне ни ваше имя, ни имя вашего отца. И вижу вас я, кажется, впервые. Как давно вы в наших краях?

– С самого рождения, благородный Царь Всех Ветров! Я не из знатного рода, мой отец простой пастух.

– И что же дочь пастуха делает здесь в этот не слишком-то погожий денёк?

Белектина взглянула Мавинду прямо в глаза пронзительно и ответила:

– Я хочу помочь.

И гром грянул в небесах. И рассказала Белектина, что глубоко почитает она Царя Всех Ветров и Небесную Герцогиню, истово молится она каждую ночь об их благополучии и тревожится об их судьбе; и что знает она, как может Царь Всех Ветров вновь увидеться с Герцогиней.

И эти слова привлекли внимание Царя Всех Ветров. А поскольку был он, к тому же, ещё и охвачен тоской и великим горем, то не сумел он разглядеть истинное обличье этой девы, и не знал он, что на самом деле то была никакая не дочь пастуха, а не кто иная, как сама Верховная Ведьма. И задумала она погубить Мавинда.

– Есть зелье, – сказала та, кто назвалась Белектиной, – которое позволит вам вновь увидеть её. У меня оно здесь, с собой, я сама его изготовила.

– И что ты хочешь получить в обмен на зелье?

Возрадовалась ведьма глубоко в душе, ведь и не думала она, что может просить хоть что-то взамен. Она собиралась отдать зелье просто так. Но теперь Верховная Ведьма знала: если не попросить что-то взамен, это наверняка вызовет подозрение со стороны Царя Всех Ветров. Так что призадумалась коварная. И дала такой ответ, вновь поклонившись:

– Воистину, благородство ваше не знает границ, о гордый Повелитель Ветров! Я бы, признаться, не смела ничего просить взамен. Ибо для меня есть величайшая честь и радость служить властителю Линдеракса…

– Однако что-то всё же в разуме твоём таится…

– Ничего нельзя утаить от вас, мудрейший! Да, это действительно так.

– Что ж, тогда проси всё, что пожелаешь!

– Желаю я, о Летящий, клочок твоей мантии, частичку твоего величия. Я буду хранить её под подушкой и знать, что бережёт меня мой Ветер.

«Странно, – подумал Мавинд. – Всего лишь клочок мантии! А ведь могла бы она получить куда больше!». Но не заподозрил он ничего неладного. Всякая бдительность покинула его, ибо одержим он был желанием увидеть поскорее свою Герцогиню. Оторвал он клочок своей мантии и протянул его ведьме. И получил взамен пузырёчек с зелёным бурлящим зельем. И предвкушал он скорую встречу с любимой.

– Помни, что только пять капель зелья должен использовать ты за раз, – предостерегла его ведьма. – Не больше!

Царь Всех Ветров вернулся в тёмную, мрачную пещеру, где скрывался от всех, где погружался всё глубже в невыносимые свои страдания. Поставил он на огонь котелок с водой, и добавил туда пять капель зелья. И выпил он это снадобье. И спустя какое-то время увидел он, что пещера преобразилась. Белым-бело стало всё вокруг. И чёрные точки заплясали на фоне этой белизны, которая была столь яркой, что ослепляла Царя Всех Ветров. И он выставил вперёд руку, защищая взор. И затем предстала вдруг перед ним во всей своей необыкновенной, величественной красоте Небесная Герцогиня. На ней, как и всегда, было длинное чёрное платье, но не было короны на её голове. Она стояла к Мавинду вполоборота, склонив голову, опустив глаза. Она покачивалась в лёгком танце под музыку, которой он не слышал. Она была близко и в то же время далеко. И протягивал к ней Мавинд руки, ибо сердце его тянулось к ней, жаждало её, горько, неизбывно тосковало по ней. Но не мог он коснуться её. То был обман, ложное видение. Оно длилось несколько мгновений. А потом исчез образ Герцогини в один миг. И снова всё вокруг стало прежним. И Великая Тьма обрушилась вновь на Мавинда, едкая печаль разъедала его душу. Он почувствовал, что счастье возможно только рядом с ней. Пусть он не может коснуться её, лишь любоваться ею. Но ему этого было достаточно. Это было лучше, чем та Пустота, что угнетала его в эпоху Разлада.

Семь дней и ночей продержался Мавинд без зелья. А затем выпил его вновь. И вновь увидел Герцогиню. И был необычайно счастлив. Думал, что был счастлив. Она даже успела сказать ему несколько слов. Но встреча их всё равно показалась ему такой короткой. И он стал пить зелье чаще. И думал о том, как продлить мгновения их встреч. А Ведьма наблюдала за ним издалека и смеялась. Клочок мантии Царя Всех Ветров позволял ей внушать ему самые разные мысли и чувства. Так боль его и все страдания становились совершенно невыносимыми. Ведьма намеревалась свести его с ума и вынудить покончить с собой. Она радостно и истошно хохотала, представляя, как сбрасывается он с высокой скалы в бурное море.

И по-прежнему блуждал время от времени Царь Всех Ветров по просторам Линдеракса, надеялся он, что, быть может, всё же встретит свою Герцогиню и сможет обойтись без зелья. Но Герцогиня скрывалась от него. И убитый горем, он пришёл к тому месту, где прежде встретил ту, кто назвалась Белектиной. И ждал он её теперь. А ведьма знала, что ждёт её Мавинд. Однако не спешила она являться ему. Она хотела, чтобы отчаяние его сделалось совсем нестерпимым, чтобы он умолял её дать ему ещё хоть немного зелья. И когда увидела она, что он готов, то предстала перед ним. Вот только не мольбы услышала ведьма, а строгое требование.

– Но что я получу взамен? – спросила она.

– Ты получишь милость бога своего, – ответил Мавинд, чувствуя подступающий гнев. – Разве этого недостаточно?

– Да, великий властитель, – лукаво отвечала ведьма, кланяясь, – разумеется. – Прошу простить мне эту дерзость, – а сама внушила Царю Всех Ветров мысль о том, что он никогда больше не увидит Небесную Герцогиню, если не отдаст Белектине то, чего она желает.

И тогда сменил он гнев на милость. И сказал:

– Что ж, ладно. Может, я погорячился немного. В конце концов, я должен заботиться о своём народе. Скажи, дочь Сагримура, чего желает сердце твоё?

И пожелала она корону Царя Всех Ветров.

Царь, конечно, возмутился. Но клочок мантии, отданный добровольно, всё ещё давал ведьме власть над ним. И медленно снимая корону с головы, он почуял неладное.

«Как странно, – подумал он, протягивая ей корону. – Что-то тут не так».

Но прежде чем успел он как следует это всё осмыслить, корона уже была в руках у ведьмы. И явила она свой истинный облик. Ведь больше не было нужды скрываться. Теперь ведьма обладала силой Царя Всех Ветров. И рассмеялась она ему в лицо. И осыпала она его оскорблениями.

– Жалкий! Ничтожный! – кричала ведьма. – Никогда не увидишь ты больше Селеду! Никогда-никогда! А знаешь, почему? Потому что она не хочет тебя видеть! Она не любит тебя, идиот! И не любила ни дня в своей жизни! А ты этого всё никак не поймёшь! Цепляешься за то, чего не вернуть. Чего на самом деле и не было даже! Унижаешься перед ней! Ты недостоин того, чтобы править Линдераксом! Теперь я буду властвовать здесь. И первым делом я избавлюсь от вас двоих! Вы мне противны! Вы и ваша так называемая любовь!

Но рано злорадствовала ведьма. Не знала она, что корону может носить только истинный избранник Духа Первоначал Всего Сущего, и что сила заключена не в короне, ибо корона лишь символ. И когда незаслуженно приняла на себя этот символ ведьма, то обрекла она тем самым себя на мучительную смерть. Корона вспыхнула ярким пламенем и крепко сдавила ей голову. Она кричала и металась. Пламя охватило ведьму целиком. И когда всё закончилось, Мавинд взмахнул рукой в жесте отвращения, и развеял прах ведьмы по ветру.

– Ну, надо же, какая глупая! – фыркнул он, закатив глаза.

Флакончик с зельем лежал на земле. Царь Всех Ветров заметил его. И протянул руку. Но замер. На миг задумался он. «А стоит ли брать, если зелье от ведьмы?». И всё же взял зелье Мавинд. Не мог он иначе. Ибо видеть Селеду, любоваться ею было для него самым великим счастьем, самым чистым, совершенным блаженством.

И надев корону, он вернулся опять в свою мрачную, тёмную пещеру. И в очередной раз испил он зелье. Только теперь вместо пяти капель добавил он в котелок целых десять, желая продлить тем самым мгновения их встречи. И выпил зелье. И увидел он Герцогиню. Но душа его под действием снадобья впитала ту тьму, что наполняла Линдеракс. И рухнул Мавинд вглубь самой жуткой бездны, наполненной его кошмарами. И вечная ночь царила вокруг, и демоны заковали Мавинда в цепи, так что он не мог пошевелиться, и чёрные воды реки Отчуждения струились по его венам, и хохот умершей ведьмы громыхал в небесах. И Великое Опустошение всецело завладело Мавиндом. Он утратил себя до конца, он не помнил своего имени, своей сущности, не помнил, каким смыслом преисполнено его существование. Не осталось в сердце его ничего, кроме страха, ужаса и оцепенения. И явилась Красная Богиня с чёрными рогами и крыльями, и терзала она Царя Всех Ветров. И не было ничего, кроме страданий. Мавинд был заперт навечно в Пустоте. И не мог выбраться.

Но прознал об этом Великий Отче. И предстали тогда перед Мавиндом три светоносных ангела. Прогнали они Красную Богиню, разрушили цепи, коими он был скован и указали Утраченному выход.

– Да озарится светом твой путь, – сказал один ангел.

– Следуй музыке сфер, – подсказывал ему другой.

– Ты не один, – утешал его третий. – Мы здесь, с тобой. Пусть голоса наши приведут тебя домой.

И Мавинд пытался вернуться обратно. Но всякий раз спотыкался и падал. И возвращался в Пустоту.

И наблюдала за ним Небесная Герцогиня с недосягаемых вершин своей обители. И злилась сперва она на него. Но видя, как страдает он, всё же сжалилась над ним. Сердце её наполнилось горечью, и не могла она больше этого вынести.

И тогда Владычица Небес, оседлав Первозданного Феникса, проникла в Пустоту (ибо не существовало для неё никаких преград). И села она рядом с Мавиндом, взглянула на него сочувственно, взяла его за руку и сказала:

– Что же ты наделал, мой родной!

Прикосновение её, которое едва мог ощутить Мавинд, заставило душу его всколыхнуться. И он взглянул на неё в ответ. Но с трудом мог вспомнить её. Он продирался сквозь Пустоту словно через густой туман.

– Это правда ты? – спросил он недоверчиво.

– Это правда я, – она приблизилась к нему, чтобы Царь Всех Ветров мог лучше рассмотреть её.

И он улыбнулся устало. И увидел ангелов, что стояли за её спиной и смотрели на него встревоженно и печально. И закрыл он глаза. И снова стал падать.

– Я ждал тебя, – сказал Мавинд. И это было нечто большее, чем просто слова. Чувства вырывались прямиком из души его, не подчиняясь ему. Они порхали вокруг, как бабочки, блуждали, как призраки. – Я скучал по тебе. Я не хочу быть без тебя. Без тебя мне очень плохо. Я устал. Я люблю тебя сильнее всего на свете.

– Я знаю, мой милый, – отвечала Герцогиня. Она мягко коснулась его щеки. И это касание обожгло его сердце. И он пробудился в очередной раз. – И я тебя люблю, ты ведь знаешь. Я здесь, с тобой. И я не дам тебе упасть!

Я не дам тебе упасть. Nonsinamtecadere. Эти слова отзывались эхом в его сердце. И стали возвращаться к нему все чувства постепенно, все воспоминания. И он открыл глаза. И вздохнул полной грудью. Огляделся вокруг. И увидел всё былое, грядущее и вероятностное. И взглянул он на любимую свою так, словно увидел её впервые. И светом озарилась его душа. И зелёное сияние её прекрасных глаз вернуло ему силу. И протянул он руку, чтобы стереть слёзы с её лица.

– Iterumiuncta, – произнёс он ей с нежностью.

И она горько усмехнулась и кивнула несколько раз, не в силах сказать что-то ещё. И вся боль вырвалась на волю. Надломилось сердце её. И разрыдалась Герцогиня. А Царь Всех Ветров бросился к ней и заключил её в крепкие, тёплые объятья. И Тьма стала отступать с шипением и рычанием. Ангелы помогли Мавинду подняться. Герцогиня поцеловала его в лоб на прощание.

– Я ухожу, – сказала она, и голос её был как лёгкое дуновение осеннего ветра. – Но помни, что я всегда с тобой, я в твоём сердце, в твоей душе. Если захочешь увидеть меня, подставь душу солнцу, открой сердце небу. Тьма не одолеет никогда разлуку. Помни об этом, мой дорогой.

И сев опять верхом на Первозданного Феникса, Герцогиня вернулась в свою обитель. А Царь Всех Ветров нехотя в отправился хижину в сопровождении ангелов и стал дожидаться Последнего Предела.

Краткая сцена ритуального прощания

Место действия: древний, величественный и загадочный готический замок.

Действующие лица: Царь Всех Ветров (Мавинд) и Небесная Герцогиня (Селеда).

Время суток: ночь.

После того как случился Разлад Небесная Герцогиня решила уйти. Но ощущала она себя всё ещё частью Линдеракса, ощущала вместе с тем сильную связь с Царём Всех Ветров, ощущала тягу к нему. И не могла никак отделаться от этих чувств.

И тогда она поняла, что нужно провести ритуал, дабы разорвать все связи, избавиться от всех чувств. И она сама составила такой ритуал, хоть и не любила этим заниматься. И произнесла Селеда все необходимые заклинания, и принесла все необходимые жертвы. И написала она письмо к Царю Всех Ветров, пригласив его к месту, которое выбрала для проведения ритуала. Или скорее это место само выбрало её.

И явился туда Царь Всех Ветров в назначенное время. Удивлённо оглядел он замок, распознав в нём источник великой силы, и вошёл внутрь. Поднялся он по лестнице и оказался в просторной зале, украшенной колоннами, на которых были вырезаны древние символы вечной жизни и перерождения. Источали они мягкое, мистическое сияние. Зала переходила в открытую галерею, откуда открывался вид на звёздное небо и лесные просторы. Ими любовалась Селеда, сидящая на скамье, спиной к Мавинду. Мавинд подошёл, сел рядом и, сложив руки, тоже стал глядеть на небо.

Какое-то время они молчали. Гордая Герцогиня не хотела заговаривать первой, а Мавинд не знал, с чего начать.

Мавинд: я не знаю, с чего начать.

Селеда: (раздражённо) нечего сказать, значит?

Мавинд: (взглянув удивлённо на Селеду) ну, ты будто меня не знаешь совсем!

Селеда: иногда у меня создаётся именно такое впечатление.

Мавинд: (усмехнувшись) это обманчивое впечатление, моя дорогая.

Селеда: да неужели?

Мавинд: ну, конечно! Никто не знает меня лучше, чем ты.

Селеда: и посмотри, куда это завело нас теперь!

Мавинд: (оглядевшись вокруг) да уж… (короткая пауза) ну а что! Здесь вполне неплохо! Правда, меня не покидает ощущение, будто кто-то был на этом самом месте до нас.

Селеда: да, я тоже это чувствую. И какое-то нелепое ощущение дежавю ещё… (морщится, вздрагивает) Видимо, непроста меня выбрало это место.

Мавинд: место само тебя выбрало?

Селеда: конечно! Так ритуал обычно сильнее.

Мавинд: надо же! Я этого не знал. А что это за место вообще?

Селеда: место, которого не должно существовать. Среди людей ходят разные суеверия на его счёт.

Мавинд: это какие?

Селеда: да много всяких… мол, этот замок создан руками нечистой тьмы (смеётся), и что был он долгое время обителью приспешников тёмного начала, ну и всякое такое… смешно просто!

Мавинд: действительно смешно. Я не чувствую присутствия тёмного начала.

Селеда: да, скорее даже наоборот.

Мавинд: именно! Хорошее место!

Селеда: хорошее место, чтобы всё закончить.

Мавинд: (смотрит с мольбой на Селеду, но не решается сказать тех слов, что вертятся у него в голове: «Я не хочу, чтобы всё кончалось»; вместо этого он говорит:) что я должен делать?

Селеда: (злится, что Мавинд не пытается её отговорить) последний танец… видишь ту галерею под открытым небом?

Мавинд: угу.

Селеда: когда прогремит гроза и лунным светом озарится её пространство, зазвучит музыка. И мы должны выйти туда. И станцевать последний танец. Тогда те узы, что связывают нас, больше не будут властны надо мной. И я смогу уйти.

Мавинд: ты правда этого хочешь?

Селеда: (про себя: «Зачем же ты меня спрашиваешь? Скажи, что не отпустишь меня, скажи, что хочешь, чтобы я осталась!») да (старается придать твёрдости своему голосу), я этого хочу.

Мавинд: останься со мной, прошу. Я не хочу, чтобы ты уходила.

Селеда: (сдерживая слёзы) я должна. Я не могу остаться.

И снова молчание. Тягостное молчание. Где-то тикают часы, хотя часов не видно. Мавинд робко и осторожно касается руки Селеды, по-прежнему глядя вдаль, не решаясь взглянуть на неё. Селеда не одёргивает руку. Но боль слишком сильна. Она больше не может сдерживать подступающие слёзы. И она вскакивает со своего места и убегает в галерею. В этот самый момент в небесах гремит гроза. И лунным светом озаряется галерея. Мавинд бежит вслед за Селедой. Где-то вдали звучит печальная музыка, которую играет Броский Отшельник, свесив ноги с серповидной луны. Начинается дождь. Селеда и Мавинд смотрят пронзительно друг другу в глаза. Он приближается к ней. Берёт её за руку, обнимает легонько за талию. И начинает вести он её в танце. И кружатся они под музыку сфер. И слёзы льёт Герцогиня. И сердце Царя Всех Ветров пронзает тоска. Но они вместе. Вдвоём. Им хорошо. Они забывают о том, что это ритуал прощания, забывают о Разладе, обо всех своих печалях и горестях. И на несколько коротких мгновений всё становится так, как прежде. И кружатся они в танце всё веселее. И с любовью и нежностью глядит Царь Всех Ветров на свою Герцогиню. И начинает она радостно смеяться. Ей хорошо рядом с ним. Но гордость не позволит ей остаться. Они оба это знают. И на прощание он прижимает её к себе одной рукой в финальном движении и, наклонившись вместе с ней затем, целует её крепко. Музыка стихает. Дождь продолжается. Дождь шепчет, что они всегда будут вместе, стены замка обещают хранить это мгновение вечно. Звёзды уносят Герцогиню прочь. Ритуал завершён.

Великий Отче, и тяжкий удел его

Глубокой ночью сидел в своей избе за широким столом Великий Отче и, погружённый в транс, работал при свете лампы. Перед ним лежал манускрипт, который заполнял он волшебным пером предзнаменования.

Этот священный манускрипт состоял из трёх частей и содержал в себе Пророчество, нерушимые законы Линдеракса, дарованные Царём Всех Ветров, а также историю жизней, встречи и деяний Царя Всех Ветров и Небесной Герцогини, охватывая все прошлые, настоящие, грядущие и вероятностные события.

Мир был ещё пуст и пребывал в состоянии грубого несовершенства. Но Великий Отче уже видел всё, что должно, может и что непременно однажды произойдёт.

И тягостно от того было у него на душе, и с трудом поддавалось ему перо. Много часов мог провести он за работой, подбирая нужные, правильные слова для образов, что являлись ему, написав при этом порой всего страницу или две. И тогда удалялся он в пещеру на тридцать дней, чтобы сбросить свою тяжкую ношу, очистить себя от тревог и терзаний.

В ту ночь Великий Отче как раз вновь вернулся домой из пещеры и принялся за работу. И дело шло хорошо. Но потом скрипнула входная дверь, на пороге появилась Всесильная Матерь. Она выглядела уставшей, удручённой.

– Всё так плохо? – спросил Отче, глядя на неё.

– С чего ты взял, что плохо? – посмеялась в ответ Всесильная Матерь. – Всё вообще-то очень даже хорошо, – она заметно пыталась приободриться, дабы не тревожить Отче понапрасну.

– Сколько ещё осталось ждать? – перешёл он сразу к делу.

– До их появления? – уточнила Всесильная Матерь, снимая платье.

Великий Отче кивнул.

– Ну, я рисую последний узор…– сказала она задумчиво, вешая платье.

Великий Отче вздохнул с облегчением.

– …Ещё пара штрихов и звёзды сойдутся как надо, – Всесильная Матерь накинула домашний халат и принялась хлопотать на кухне.

– А как у тебя там продвигаются дела? – спросила она.

Великий Отче взглянул на манускрипт, лежащий на столе.

– Ну, вроде бы неплохо, – ответил он неуверенно.

Всесильная Матерь заварила чай и стала разогревать ужин.

– Этот цикл будет последним? – поинтересовалась она.

– Да, похоже на то.

– Или нас всё же ждёт новое перерождение?

– Да не-ет, не думаю, – отвечал Великий Отче, сверяясь с манускриптом.

– Ну хорошо.

Всесильная Матерь поставила тарелки на стол, разложила приборы.

– Но опасностей всё же не миновать, – мрачно произнёс Отче.

– Их много? – спросила Всесильная Матерь, поставив разогретое блюдо на стол.

– Достаточно, – Великий Отче пересел за обеденный стол.

– И что будем делать? – Всесильная Матерь разлила по кружкам травяной чай, сама села за стол и принялась есть.

– В целом, всё как обычно. Внимательно за ними наблюдаем, не вмешиваемся без крайней необходимости, не говорим о прошлых их проявлениях, ну и… действуем по ситуации.

– А если не в целом, а в частностях?

– Если в частностях, то мне, думаю, придётся в какой-то момент столкнуть вместе две реальности. Разлад становится сильнее с каждым их возрождением.

– И вмешаться лично?

Великий Отче медленно кивнул, закрыв глаза, пережёвывая запечённый картофель.

– Уже нашёл подходящее время и место?

– Да, отправлюсь в девятнадцатый век от рождества Христова. Так будет проще. Они там молоды, полны сил, в меру наивны и вполне счастливы. Должно получиться.

– Придётся всё разрушить?

– Придётся сломать несколько судеб.

– Без этого никак?

– Боюсь, что нет. Иначе всё повторится вновь.

– А ты расскажешь им чем всё закончится?

Великий Отче медленно покачал головой.

– Не стоит.

– Я просто вот думаю, может, на сей раз попробовать сделать так?

– Я рассмотрел этот вариант, дорогая. Там всё ещё хуже…

– Мне лучше не знать?

– Лучше не знать, радость моя.

Покончив с ужином, они вышли из-за стола. Великий Отче принялся мыть посуду, а Всесильная Матерь занялась вышивкой. Затем Отче вернулся к своей работе. И работал он до тех пор, пока Всесильная Матерь не позвала его в спальню. И тогда вместе они отошли ко сну. И спали крепко.

А перед рассветом разбудил Всесильную Матерь крик Первозданного Феникса. А она, в свою очередь, разбудила Великого Отче.

– Просыпайся! – кричала она встревоженно и трясла его за плечи. – Началось!

А он испуганно раскрыл глаз и уставился на неё.

– Что?! – отвечал он растерянно и глядел по сторонам теперь. – Началось? Неужто? То самое?

– Да! Небесная Герцогиня появилась на свет!

– Раньше срока! – поразился он, вскочив с постели. – Как такое возможно?!

– Не знаю! Но я слышала крик Первозданного Феникса!

– Святый Дух Первоначал Всего Сущего! Значит, нам нужно спешить! Они бросают вызов самим основам бытия!

И торопливо одевшись, они выбежали из дома. И направились навстречу заново рождающемуся миру.

Неслучайная встреча

Посвящается Денису

Граф Александр Борисович Неичетов был вне себя от горя. Ведь уж три дня прошло с тех пор как его супруга Аполлинария Владимировна считалась пропавшей. И вот ехал он в своём экипаже по мрачному лесу, вглядывался в ночную тьму и самые тягостные мысли одолевали его.

Всё случилось в среду, 3 июня 1874 года от рождества Христова. В этот день граф Неичетов, пребывая в самом благостном расположении духа, ранним утром, после завтрака, как обычно, отправился к себе в кабинет разбирать корреспонденцию, не забыв перед этим, конечно, одарить прелестную свою даму сердца вниманием и заботой (насколько позволяла ему спешка), коих она, как он искренне верил, более чем заслуживала.

Через два часа граф вышел из кабинета и с удивлением обнаружил, что вмиг оказался охвачен он небывалой тоской. Так пусто стало на его душе, что совершенно был сбит с толку Александр Борисович. Он никак не мог понять, откуда вдруг взялись подобные настроения. И граф почувствовал нечто неладное. Он тут же отправился к своей супруге, дабы найти в ней утешение.

В это время Аполлинария Владимировна обычно занималась вышивкой, сидя в гостиной, где было уютно, светло и просторно, или, если на дворе стояло лето, то располагалась она на веранде. Ей нравилось наблюдать за тем, как копошатся в саду белки, которые появлялись там всякий раз с приходом весны. Необыкновенную и необъяснимую привязанность жены к этим зверькам Александр Борисович находил трогательной, очаровательной и по-хорошему довольно забавной. А потому велел садовнику обращаться с белками более обходительно, чем это обычно было принято.

Но ни на веранде, ни в саду не обнаружил Александр Борисович своей супруги. И тревожно стало на сердце его. Забыв обо всех своих делах-заботах, отправился он теперь опрашивать обслугу, не видел ли кто из них Аполлинарию Владимировну. И было доложено ему, что последний раз её застали за прогулкой по двору в компании кошки и двух белок, которые сопровождали её так, словно она приручила их каким-то мощным и действенным заклинанием.

Тревога всё нарастала, вгрызалась в сердце графа глубже и глубже. И он метался по двору, лелея робкую надежду, что в одном из закоулков его прелестные зелёные глаза удивлённо уставятся на него. И он стиснет тут же их обладательницу в крепких объятьях. И спокойствие вновь обретёт его сердце.

Однако, к великой печали Александра Борисовича, не суждено было этому случиться. Весь двор и все окрестности обыскал граф вместе со своей прислугой. Нигде не было Аполлинарии Владимировны.

И отправился тогда граф к своему младшему брату, что жил неподалёку. Он был отставным военным гвардейского полка и славился своей храбростью, могучей силой, непоколебимой волей своего характера. Звали его Дмитрий, был он крупного телосложения, тридцати двух лет от роду. И когда появился у ворот его дома старший брат, он развлекал себя игрой в карты в компании бывших товарищей по ратному делу. И все они были веселы, беззаботны, голоса их бодрые разносились далеко вокруг и пугали птиц.

Но стоило лишь увидеть Дмитрию Борисовичу брата, как по глазам его он понял, что случилась беда, а значит, веселью настал конец.

Радушный приём был оказан Александру Борисовичу, его усадили за стол, он был представлен всем присутствующим, а на столе перед ним словно бы из ниоткуда сразу же возникла рюмка водки. Александр Борисович выпил и рассказал обо всём, спросил не видел ли кто из них женщину двадцати двух лет, бледноликую, зеленоглазую, темноволосую, с пухленькими губами.

Переглянулись меж собой, притихнув, бывшие вояки. Не решались они лишать Александра Борисовича робких надежд его. Однако мрачный облик их и молчание говорили яснее всяких слов. Конечно, они не видели её. Даже если бы проходила она мимо, вряд ли они заметили бы её. Слишком уж были они погружены в бурную праздность свою. И Александр Борисович сожалел о том, что нарушает её. Выйдя из-за стола, он принёс всем свои искренние извинения и намеревался продолжить поиски дальше в одиночку.

Но о том не могло быть и речи. Все тут же оживились, повскакивали со своих мест, замахали руками и стали призывать Александра Борисовича одуматься, остаться и заручиться всеобщей поддержкой.

– Ну, что вы, голубчик, не горячитесь, – сказал Юрий Алексеевич, опрокинув очередную рюмку и пригладив свои пышные рыжие усы. Штабс-капитан артиллерийского полка, он славился своим непоколебимым хладнокровием.

– Поспешные решения к добру не приводят, – покачал головой Степан Михайлович и закурил трубку. Он был самым расчётливым в их компании. Ему пророчили блестящую карьеру и высокий чин, но ко всеобщему удивлению он покинул службу, дослужившись лишь до звания поручика, удалился в имение своего дядюшки и стал литератором. Своё решение он ни с кем не обсуждал, о войне вспоминать не любил, а в своих сочинениях, большинство из которых были изданы уже после его смерти, рассуждал о том, что война пробуждает в человеке звериное начало, что убийство человека человеком может быть угодно только дьяволу, а поле боя есть церемониальное пространство созданное для совершения ритуала, призванного прославлять антихриста. А раз так, то значит каждый добрый христианин и всякий, кто принял в сердце своё бога, должен отвергнуть военное дело, оставив его на откуп безбожникам.

– Отыщем мы вашу зазнобу, даже не сомневайтесь, – заверил Николай Сергеевич, хлопнув по плечу Александра Борисовича. Мало кто мог сравниться с ним в решимости и боевой отваге. За это он пользовался большим почётом и уважением. Истинный воин, Николай Сергеевич остро ощущал ценность каждого мгновения жизни, поскольку точно знал, что она, эта самая жизнь его, необычайно хрупка и может прерваться в любой миг, причём совершенно внезапно, самым неожиданным и нелепым образом. Он мечтал умереть на поле битвы, однако ранение выбило его из строя. Николай Сергеевич утешал себя тем, что вся жизнь, так или иначе, есть битва. И втайне он даже немного радовался исчезновению Аполлинарии Владимировны; ведь это событие пусть и было горестным, зато сулило приключения, которых порой Николаю Сергеевичу так не хватало. К тому же, он действительно был почему-то уверен, что им удастся отыскать Аполлинарию Владимировну живой и невредимой.

Александр Дмитриевич был тронут их отзывчивостью. И он принялся благодарить каждого от всего сердца.

– Что же, позвольте узнать, намерены вы предпринять, друзья мои?

– А я скажу вам что, – тут же отозвался Дмитрий Борисович. – Слушай, братцы, мою команду!

И натянув рубаху, стал раздавать он громогласно всем свои поручения. И внимали словам его беспрекословно. Ведь знали все хорошо, что прирождённым стратегическим талантом был наделён Дмитрий Борисович. Подобно парящему над землёй ястребу, мог видеть он неизменно всю картину происходящего, какой бы запутанной и сложной ни оказывалась ситуация. И потому пусть не был он среди них самым старшим по званию или по возрасту, именно к нему всегда прислушивались, именно его мнение, его видение становилось определяющим в самый критический момент.

И когда закончил Дмитрий Борисович раздавать поручения, были затем закончены все приготовления. И вскоре отправились они в путь.

Юрий Алексеевич двинулся на восток, вдоль реки, туда, где находился заброшенный сад камней, в котором, как рассказал Александр Борисович, любила порой прогуливаться Аполлинария Владимировна вместе с мужем. Другие избегали этого места. Ходили слухи, что оно проклято, ведь сто лет назад там покончила с собой крестьянская дочь по имени Катерина. Она мучилась от неразделённой любви, и столь глубокими были её страдания, что решила она расстаться с жизнью. И окропила кровью своей Катерина камни в саду, и осквернила сад тяжестью греха. Говорили даже, что странные следы на камнях – это следы её крови; и если прийти туда в полночь, то можно услышать плач несчастной девушки; а если задержаться слишком надолго, то дух твой заточит Катерина в одном из камней, и ты останешься в саду навсегда. Но Аполлинария Владимировна считала, что всё это глупости. То место ей казалось уютным, по-настоящему особенным, находясь там, она ощущала прилив сил. На одном из камней она заметила однажды загадочную надпись: V. II. XXV. Она не понимала, что это значит, однако верила, что это особый и сильный знак. Так что было бы неудивительно найти её именно там.

Степан Михайлович же тем временем скрылся на юге, где стоял заброшенный колодец; в него любила заглядывать Аполлинария Владимировна. Смеясь, она говорила, что слышит, как со дна его еле слышно доносятся слова. И она никак не могла их точно разобрать; потому возвращалась туда вновь и вновь. Александр Борисович, с тоской предаваясь воспоминаниям, говорил, что дражайшая его Аполлинария узнала в тех словах латынь, и была это, по её мнению, целая фраза, наполненная наверняка великим смыслом; слышалось ей два или три слова (она никак не могла точно определиться), и первое из них было не то «iterum», не то «aeternum», не то «alterum»;

– А сам-то я ничего не слышал! – горько усмехался Александр Борисович, сидя за столом, позабыв на несколько мгновений, где он находится. – Сколько бы ни вслушивался – лишь протяжный вой ветра в ответ! – и тут он поглядел на тех, кто его окружал, и смутился он, понял, что слишком увлёкся. Но никто, конечно, и не думал пристыдить его за это или насмехаться над ним, хотя именно этого Александр Борисович и ожидал.

Николай Сергеевич бросился на запад, где стоял заброшенный и полуразрушенный готический замок. Нигде во всей империи больше не было подобных строений. Никто не знал, кем, когда и зачем был построен этот замок. Сохранились определённые (весьма обрывочные) сведения, однако достоверность их была всё же под вопросом (мнения тут разделились). И потому замок, подобно саду камней (но в ещё большей степени), оказался окружён разного рода легендами. Поговаривали, будто замок возник сам собою в один миг. И будто бы жил даже в одной из окрестных деревень человек, видевший это своими глазами. Так он, во всяком случае, утверждал. Звали его Фёдор Табрисов. И рассказывал он, что видел неподалёку от того места странно одетого и загадочного мужчину, со старинной книгой в руках, который за всем этим наблюдал; и вошёл он в замок, когда всё закончилось. И замок тогда озарился мистическим зелёным сиянием, которое ярко вспыхнуло и затем тут же погасло. Табрисов стал наведываться к замку всё чаще и чаще. Он наблюдал за ним, он слышал зов, исходящий оттуда, и видел силуэт прекрасной девушки, парящий над замком. Его считали сумасшедшим, от него отвернулись все друзья и семья, он умер одиноким стариком. И в руке у него зажат был клочок бумаги, который оказался страницей из дневника. Там упоминался и его автор, некий Андрей Гесперидов (среди жителей ближайших городов и деревень не было никого с таким именем), и кто-то под именами Мавинд и Селеда (что ввело всех, кто видел это, в полнейшее замешательство); приведены так же были там и несколько фраз на латыни, подлинный смысл которых так и остался для всех загадкой. И с годами, как это всегда и бывает, замок только всё сильнее обрастал легендами, и никто уже не мог отделить правду от вымысла. А если собрать воедино наиболее занимательные истории, то складывается примерно следующая картина.

Мавинд и Селеда – это существа из другого мира, другой вселенной, боги, может, демоны (тут мнения вновь разделились). Андрей Гесперидов – приспешник дьявола (в этом сошлись все), который при помощи чёрной магии соорудил замок, дабы проводить там свои зловещие ритуалы. Но потерпел неудачу, как гласила народная молва. И дьявол в наказание забрал его душу и разрушил замок.

Аполлинария Владимировна, однако, как водится, не соглашалась с этой версией, разделяемой большинством; она верила, что замок хранит свет небывалой любви. Аполлинария Владимировна никому в этом не признавалась (даже мужу), но она чувствовала с замком некую связь, её манило это место. Она и самой себе не могла объяснить почему. Лишь поддавалась этому чувству. И потому любила там бывать. Она часто просила Александра Борисовича отправиться с ней на прогулку именно туда. Ей особенно нравилось бывать там вместе. Душа её ликовала тогда, и Александр Борисович про себя отмечал в такие моменты, какой радостной и счастливой она становилась. Так что, когда спросили его, где можно было бы её отыскать, он вспомнил, конечно, и о замке тоже. Однако решил не отправляться туда сам, поскольку подумал и о том как раз-таки, что любила она там бывать с ним вдвоём. И если бы она ушла куда-то, не предупредив его даже, то наверняка по причине какой-то чрезвычайно веской. И отправилась бы она, вероятно, на север. Туда он и бросился вместе со своим братом, снарядив экипаж. Но перед этим условились они со своими товарищами через семь дней встретиться на том же самом месте, где они и расстались.

Север был покрыт густым мрачным лесом. А за лесом находилось имение старшей сестры Аполлинарии Владимировны, которая после смерти мужа жила отшельницей. Сёстры были дружны, хоть и виделись нечасто. Аполлинария Владимировна наведывалась к ней, если нужен был ей совет или если вдруг беда посещала её. И вот когда ехал сквозь мрачный лес Александр Борисович в экипаже, он гадал, какая же беда могла приключиться с его любимой супругой. Перебирал он в голове все возможные варианты, предполагал он даже самое страшное, хоть и пытался не углубляться в подобные мысли. Но сделался всё равно он мрачнее леса, в который погружался всё глубже. И не замечал он, какая пронзительная тишина стояла вокруг. Дмитрий Борисович заметил. И от того стало ему тревожно на сердце. Он глядел в оба.

Долгий путь проделали братья, прежде чем пришлось им бросить экипаж. Пошли они дальше пешком. Высокие деревья своими пышными кронами заслоняли солнце, которое вместе с тем начинало понемногу клониться к закату. Вокруг становилось темно. Впереди не виднелось ничего, кроме леса. Но затем вдруг на тропе показалась чья-то неподвижная фигура. Дмитрий Борисович тут же схватился за оружие. Но Александр сделал ему знак, чтобы он не спешил. Это могла быть Аполлинария Владимировна. Он медленно и осторожно сделал несколько шагов навстречу той фигуре, вглядываясь в темноту. Фигура оставалась неподвижной. Он увидел, что она стоит к ним спиной. Александр Борисович окликнул фигуру. Он не узнавал в ней Аполлинарию Владимировну. И жестом он подозвал брата. Дмитрий Борисович заходил к фигуре с левой стороны. Александр Борисович шёл прямо. Теперь он увидел, что это была старуха. Одета она была в простое серое платье, голова укутана платком, стояла старуха, сгорбившись, опираясь на посох. И когда оказались братья слишком близко к ней, она медленно подняла правую руку, в которой держала посох, и так и застыла. Словно указывала она им направление. Александр Борисович посмотрел туда, куда вытянулся её посох, но не увидел там ничего. Дмитрий Борисович продолжал пристально следить за старухой. А она тем временем подала голос. Не оборачиваясь, обратилась она к Александру Борисовичу с такими словами:

– Когда услышишь крик филина, знай, что ты там, где нужно. Veridisquo – вот слова, которым можно доверять. Будь готов узреть то, что неподвластно ни одному человеку. Ищущий да обрящет.

После этого она тут же исчезла. Растворилась в воздухе прям на глазах двух братьев. Подивились они такому волшебству. Особенно Дмитрий Борисович. Он глядел на старшего брата ошарашенно. А Александр Борисович обдумывал, главным образом, всё услышанное. И бормотал он без конца: «Veridisquo… можно доверять… крик филина… узреть… неподвластно ни одному человеку…». И стал метаться он из стороны в сторону. И побрёл туда, куда указала старуха.

Дмитрий погнался за ним. Он боялся, что брат заблудится или заведёт их в западню. Он кричал ему, велел остановиться, взывал к его рассудку, но Александр лишь ещё более решительно двигался вперёд. И тогда Дмитрий нагнал его, схватил, дал пощёчину, стараясь привести в чувство, и стал злобно шептать:

– Я тебе говорю: «Постой»! Ты что, не понимаешь?! Мы не знаем, что это была за старуха! Ведьма ли, злобное ли созданье какое! Видел, как исчезла она?! А какую тарабарщину несла она! Что это такое?! Не к добру это всё! Пытается она сбить нас с пути! А ты тут же бросился бежать туда, куда она решила нас завести! Нельзя так, братец, говорю тебе! Очнись!

Но Александр лишь молча глядел на него таким ясным, уверенным взглядом, словно что-то важное осознал он. И поднял он палец вверх, как если бы хотел обратить на что-то внимание Дмитрия. И он заметил это. И притих на миг. И услышал он тогда крик филина. И поразился он этому. Отпустил он брата. И прислушался ещё разок, не веря своим ушам. И снова прокричал филин.

– Мы на верном пути, – тихо сказал Александр, едва шевеля губами, боясь спугнуть филина. – Надо идти дальше.

Дмитрий больше не противился этому, но сохранял бдительность и постоянно глядел по сторонам.

Лес становился всё гуще, крик филина – всё громче. И внезапно вдали заметили братья яркое зелёное сияние, подобного которому они не видели прежде. И бросился тут же туда Александр Борисович. Чем вызвал гнев Дмитрия. И вновь взялся он за оружие. Не стал он уже окликать брата; лишь подготовился к худшему. Правда, вполне напрасно. Ибо саженей через десять увидели они неведомо откуда взявшееся небольшое строение с неоновой вывеской, на которой значились такие слова: «Veridisquo». И встали они перед ним поражённые.

– Что это за диво дивное! – воскликнул Дмитрий.

Александр молчал. Сердце его наполнилось робкой надеждой. Он, в отличие от брата, едва ли дивился происходящему. Его не слишком волновало, сколь поразительно и невероятно это всё. Он только хотел поскорее увидеть жену и убедиться, что с ней в порядке. Однако, когда вошёл он внутрь, а следом за ним и его брат, то увидел он, что её там нет. И едва обретённая надежда тут же покинула его.

Место это было для Александра и Дмитрия, людей девятнадцатого века, чем-то совершенно непостижимым, невозможным, немыслимым. Под потолком каким-то образом сияло маленькое солнце, в углу стоял какой-то ящик со множеством кнопочек, из которого раздавалась громкая – слишком громкая, ритмичная музыка. И две полуголые – что было совсем уж возмутительно! – барышни явно наслаждались её звучанием и танцевали самым непристойным образом. На одной из них были короткие бежевые шортики и оранжевый топик, а на другой – футболка с надписью «Everybody’sgottalearnsometimes» и рваные джинсы. Увидев это, Дмитрий невольно подумал, проходя мимо:

«Неужто дикий зверь какой напал на неё?!».

Но спрашивать её об этом он не стал. Внимание его привлекли другие посетители этого чудного и пугающего места, которые сидели за столиком слева (Дмитрий обратил и на то, какой несуразной была вся мебель) и не отрываясь глядели в какие-то маленькие светящиеся пластины. При этом они держали их в руках, что-то друг другу в них показывали и нажимали на них пальцами. Дмитрий подумал, что, быть может, это какие-то своего рода иконы, однако затем тут же сказал сам себе, что это чепуха, не могут это быть иконы, это бесовщина какая-то. И он перекрестился. И решил больше не смотреть по сторонам. Он взглядом стал искать брата, чтобы вывести его отсюда. И увидел он Александра, идущего к барной стойке. За барной стойкой стоял худощавый смуглый мужчина лет пятидесяти. Дмитрию показалось, что одет он так, будто старается подражать какому-то диковинному зверю. Он приветствовал двух братьев так, как если бы они были его старинными друзьями. Александр сказал ему, что ищет свою жену, назвал её имя, описал её приметы. Мужчина в ответ понимающе закивал и поставил на стойку два пустых стакана, которые наполнил золотистого цвета жидкостью.

– Да, дорогой друг, – отозвался он, – я вам могу сказать, что вы явно пришли куда нужно.

– Так значит она здесь? – воскликнул Александр и стал озираться по сторонам.

– Ну-у, – поморщился мужчина за стойкой, – как бы вам сказать… и да, и нет.

– То есть как? – удивился Александр.

Мужчина улыбнулся, посмотрев на Александра.

– Она не пребывает здесь в данный момент явно. Но она на самом деле везде, – задумавшись на мгновение, он добавил: – И всегда.

– Вы, сдаётся мне, не в своём уме, сударь, – разозлился Дмитрий. – Что это за место? И кто вы такой? Чего добиваетесь?

Бармен повернулся к Дмитрию и посмотрел на него так, как смотрит учитель на способного, отличившегося ученика.

– А вот это, между прочим, очень хорошие и правильные вопросы! Вы молодец, Дмитрий! Я в вас никогда не сомневался, – и он пододвинул Дмитрию стакан. – Выпейте, милостивый государь! Вы такого в жизни не пробовали! Вам понравится!

– Откуда вам известно моё имя? – Дмитрий равнодушно поглядел на стакан, и впился затем взглядом в глаза бармена.

– Давайте-ка обо всём по порядку. Я ведь должен вам всё объяснить. Да, должен объяснить. Без объяснения никуда, не правда ли? А объяснить нужно много всего. И это весьма непросто, между прочим.

– Ничего сложного нет, – отрезал Дмитрий. – Мы ищем супругу моего брата. Если она здесь, приведите её. И мы заберём её домой. Если нет, мы отправимся дальше на поиски.

– В каком-то смысле она здесь, да.

– Ведите немедленно! – стукнул кулаком по стойке Дмитрий.

– Но что значит «здесь», добрый воин? Что такое здесь?Где мы сейчас находимся? Бывали ли вы в таких местах? И есть ли оно на самом деле? И может ли быть? И что значит «на самом деле»?

– Мудрёные речи ведёте вы, господин, – покачал головой Александр. – Не пытаетесь ли вы лишь запутать нас тем самым?

– Разум наконец вернулся к тебе, брат мой! – обрадовался Дмитрий. – Это всё колдунство дурное, бесовщина! Пора нам уходить, пока не приключилась беда какая с нами!

– Раз вы здесь (уж простите), – смутился мужчина своим же словам, – значит, теперь с вами точно всё будет в порядке. Вы, Дмитрий, выполнили своё предназначение. Помогли брату добраться сюда целым и невредимым. Но на этом ваш путь здесь заканчивается. А вот для вас, Александр, всё только начинается. Вы пейте, пейте, это не отрава.

Александр взял было стакан, но Дмитрий его остановил.

– Нельзя ему доверять, – сказал он строго. – Ничего не принимай из рук его.

Мужчина пожал плечами, осушил оба стакана и продолжил свой рассказ:

– Есть в этом мире вещи незыблемые, нерушимые, понимаете? Времена меняются, мир меняется, рушатся города, рушатся империи, гибнут люди. Но что-то остаётся. Нечто такое, что больше и выше их самих. Больше и выше всего на свете. Они витает в воздухе, оно впитано в саму ткань пространства-времени. И когда возникают во вселенной две души, связанные нерушимыми узами, они становятся частью чего-то великого. Так было, есть и будет всегда. И вы, Александр, вместе с вашей женой, как раз и являетесь такими душами. И она ушла не потому, что приключилась какая-то беда, не потому, что замок или колодец вновь стали манить её, не потому, что решила она навестить сестру. Она ушла, потому что пробил час слияния. Линдеракс в большой опасности, так уж случилось. Его постиг Разлад. И я вынужден укрепить связь между Селедой и Мавиндом. А это значит, что вам, Александр, придётся узреть то, что неподвластно ни одному человеку.

И эти слова, как молния, пронзили сердце Александра. Он окончательно убедился, что всё это есть истина, что должен он сделать именно то, что скажет ему этот странный, пугающий, загадочный человек, сколь бы бредовыми ни казались его слова.

– Что я должен делать? – спросил Александр.

– Всего-навсего проследовать за мной в подвал, – ответил бармен, – и заглянуть в зеркало искомой вечности.

Дмитрий отговаривал брата. Но довольно быстро понял, что это бесполезно. Тогда он решил идти вместе с ним.

– Я буду с ним до самого конца, – заявил Дмитрий.

– Боюсь, это невозможно, – мягко и с улыбкой сказал мужчина.

– Я не оставлю его одного. Мы идём вместе. Иного не ждите.

– Всё хорошо, – успокаивал его Александр. – Я пойду один.

Бармен вышел из-за стойки, приблизился к Дмитрию, поглядел на него одобрительно и сказал:

– Вы хороший брат. Достойный человек. Вы живёте в согласии со своей совестью. Это далеко не каждому дано. Вы в праве гордиться собой. Вас впереди ждёт долгая и счастливая жизнь. И с братом вашим тоже всё будет в порядке, не беспокойтесь, он вернётся совсем скоро. Просто VeridisQuoпредназначен не вам. Так что здесь нам с вами придётся распрощаться. Возвращайтесь домой и ждите. Нет иного пути.

Дмитрий, конечно, не соглашался, но Александр убедил его.

– Ты сделал для меня всё, что мог, и даже больше, – сказал он. – Ты пришёл на помощь в трудный час, когда я нуждался в тебе. И я этого не забуду, за это я всегда буду тебе благодарен. Я старался быть тебе хорошим братом, но знаю, что у меня это не всегда получалось. Мне очень стыдно за это, но я горжусь тем, каким братом, каким мужчиной ты стал. Я помню тебя совсем ещё маленьким, и видеть тебя теперь таким сильным, таким могучим, таким смелым и достойным, мне весьма отрадно. Если этот человек обманул меня, то это будет на моей и только на моей совести. Не кори себя, если случится так, что он меня погубит, и мы с тобой больше никогда не увидимся. Знай, что я люблю тебя, и что сделал я это для моей Поли. И если увидишь её вдруг, передай, что я люблю её больше жизни. И позаботься о ней. А теперь ступай. Ступай. Всё будет хорошо.

Смягчилось сердце Дмитрия. Не мог он перечить брату. Сказал лишь:

– Я буду неподалёку. И если понадоблюсь, зови. Я всегда приду на выручку.

– Я знаю, мой дорогой, – ответил Александр, – я знаю.

Они обнялись и распрощались. Дмитрий вышел из бара. И остался ждать в лесу неподалёку.

А бармен повёл Александра в подвал. Это было тёмное и просторное помещение, заставленное коробками. Он скрылся за ними на какое-то время и что-то шумно искал. Затем кряхтя выбрался оттуда, держа в руках пыльное зеркало в позолоченной раме.

– Давненько им не пользовался, – оправдывался бармен. – Обращаться с ним нужно очень осторожно, – он повесил его на стену и отряхнул руки. – Делайте в точности, что я вам скажу. Не отклоняйтесь от ритуала.

– И тогда я увижу жену?

Бармен замялся, но Александр не обратил на это внимания.

– Да, – опомнился он затем, – тогда вы непременно увидите жену. А теперь запоминайте. Прежде чем заглянуть в зеркало, нужно произнести vocesmagicae… – бармен закашлялся, – ну, то есть определённые слова. Несколько фраз. Всего их четыре. После каждой из них я буду бить в барабан… кстати, мне ведь нужен барабан! – и он снова скрылся за коробками. Послышался грохот. И бармен без конца бормотал: – Барабан, барабан, без барабана ведь никак… – и спустя какое-то время он, торжествуя, вернулся с маленьким барабаном в руках. – Фразы следующие. Слушайте внимательно. Не повторяйте их сейчас за мной. Veridisquo. Iterumiuncta. Jeveuxqu’onsevoit. Ubisunt? Ubinunc? Всё понятно?

– Да, понятно.

– Давайте я напишу их для вас? – предложил бармен.

Но прежде чем Александр успел ответить, он уже вбежал вверх по лестнице. И отсутствовал он довольно долго. Александр стоял на том же самом месте и смотрел вокруг. Он начал думать, что, быть может, это в самом деле какая-то западня, и сейчас кто-нибудь выбежит откуда-то из-за этих коробок и нападёт на него. Он этого ждал, он был готов. Однако ничего подобного не происходило. Вместо этого он услышал голос Аполлинарии, раздавшийся откуда-то из глубин подвала.

– Я и не думала, что в жизни так бывает! – сказал тот голос тихо.

И Александр собирался последовать за этим голосом, он сделал несколько шагов ему навстречу. И был он уже близок к тому, чтобы раствориться во тьме. Но в самый последний момент на плечо его рухнула чья-то рука. Александр резко обернулся в страхе и увидел перед собой бармена, который держал в руке листок.

– Нет-нет, – предостерёг он, – не иди за голосом. Оставайся здесь, следуй ритуалу.

Мужчина протянул ему листок. На нём были те самые фразы. Александр прочёл их про себя и понял, что в этом, в общем-то, не было нужды. Но говорить об этом не стал.

– Я готов, – вот что сказал он вместо этого.

Бармен кивнул и подвёл его к зеркалу. Затем махнул рукой, давая сигнал к началу ритуала.

– Veridisquo, – произнёс Александр.

И услышал удар барабана.

– Iterumiuncta, – и снова удар.

– Jeveuxqu’onsevoit, – и ещё раз.

– Ubisunt? Ubinunc? – и опять.

– Давай! – крикнул мужчина так громко, что Александр вздрогнул.

И заглянул он глубоко в зеркало. И увидел в нём серую дымку. Которая затем рассеялась. И превратилась она в серебристую рябь, сквозь которую стал проглядывать Аполлинарии, столь милый сердцу его. И образ этот обратил к нему свой взор – взор прекрасных зелёных глаз. Образ взмахнул руками – и вспорхнули тогда вороны, и предстали Александру образы иные. И они поочерёдно сменяли друг друга.

Он видел их двоих вместе – себя и её. Но были они каждый раз немного разными. Вот предстали они как Дафнис и Хлоя, как Орфей и Эвридика, Геро и Леандр, как Марк Антоний и Клеопатра, Тристан и Изольда, как Данте и Беатриче, как… кто-то неведомый, незнакомый ему. Александру предстал божественный образ. Аполлинария, облачённая в чёрное платье, танцевала среди звёзд и вращала планеты, а он был рядом с ней, разгонял тучи и повелевал ветрами.

Он хотел было спросить бармена, что всё это значит, но обнаружил, что не может отвернуться от зеркала. Для него всё, кроме зеркала и образов, видимых в нём, исчезло. И зеркало стало затягивать его внутрь пространства, которое хранило в себе. Александр был напуган, он сопротивлялся. Но явилась ему Аполлинария, озарённая светом. В привычном ему облике своём. И сказала она:

– Любимый мой, мы скоро будем вместе. Не нужно бояться. Всё хорошо. Отпусти, не противься. Открой сердце своё. Позволь этому случиться. Приди ко мне!

Слёзы выступили на глазах Александра.

– Я так скучаю по тебе! – жалобно прокричал он. – Мне очень тебя не хватает! Почему ты покинула меня? Будто целую вечность тебя уже нет со мной!

Аполлинария улыбнулась ему с сочувствием и протянула руку. Александр ухватился за неё. И исчез навсегда в зеркале.

Бармен облегчённо вздохнул и вытер пот со лба. Он подошёл к зеркалу и, стараясь не глядеть в него, снял со стены и убрал на место. Он принял вновь свой истинный облик – облик Великого Отче – и, поднявшись по лестнице, вернулся к своим обязанностям.

Дмитрий пробыл в лесу до утра. А проснувшись, заметил, что того места, где побывали они с братом, больше нет. Он решил, что ему это приснилось. И отправился он искать Александра. Но и его нигде теперь не было. Вернувшись домой, он стал дожидаться возвращения своих друзей. Однако лишь на двенадцатый день, весь израненный, вернулся один только Николай Сергеевич. Он был сам не свой, сказал, что не нашёл Аполлинарию Владимировну и что никто из тех, с кем ему довелось говорить, её не видел. Он отказался рассказывать в подробностях, что с ним приключилось. Только напившись как следует, начал говорить он нечто невнятное и бессвязное.

– Замок, чёрт бы его побрал… легенды не врут… Фёдор что-то знал… Андрей Гесперидов… я видел его… женщина с серой кожей… никогда бы не подумал… я еле выбрался… смог задержать… это помогло… это должно было помочь… это всё что-то значит... Святый боже во Христе!

Больше ничего из него Дмитрий Борисович вытянуть не смог. Несколько лет спустя Николай Сергеевич отправился вновь на войну. И там встретил свою смерть.

Юрий Алексеевич пропал без вести, а Степан Михайлович был найден мёртвым на дне заброшенного колодца. Никто так и не узнал, что именно привело к его гибели.

Дмитрий Борисович прожил долгую и счастливую жизнь, как и предрекал ему Великий Отче. Он женился на Виктории, дочери архитектора. У них было двое детей, сын и дочь. Каждый год Дмитрий Борисович вспоминал своих товарищей, своего старшего брата и его пропавшую жену. Глядя по ночам на звёзды, ему казалось, что все они за ним оттуда наблюдают. Сестра Аполлинарии, с которой он встретился однажды и поделился этим своим ощущением, сказала ему, что так оно и есть на самом деле.

– И они знают, – добавила она вкрадчиво, – что мы чувствуем их присутствие, что мы помним о них, находясь здесь.

Молитва к Всесильной Матери

О Всесильная Матерь! По твоему велению земля даёт всходы, твоему голосу внимают цветы, деревья и все растения, ты приводишь за руку весну в наш мир, тебе подвластны рождение и смерть, с тобой одной говорит Дух Первоначал Всего Сущего, ты – вездесущая, кормящая, сочувствующая. И к тебе возношу я сегодня молитву, в день, когда отчаяние овладело мной и, кажется, не осталось никакой надежды для меня. Прошу, не позволь мне никогда не забыть Селеду, пусть любовь навеки сохранится в сердце моём. Да, я знаю, что был я грешен, что совершил дурной поступок, причинил любимой боль. Но я этого не хотел, ты знаешь, иными были мои намерения. И я раскаиваюсь в содеянном, я принимаю любую участь, которую уготовила мне судьба. Пусть не заслуживаю я ничего, кроме страданий, я к этому готов. Я лишь прошу тебя, о, Всесильная и Могучая, не дай любви моей сгинуть в Пустоте. Вечную жизнь даруй этому чувству, что поглощает меня целиком, что наполняет до краёв моё сердце. Внуши мне силу и отвагу, дабы мог преодолеть я все испытания, дабы мог выдержать разлуку и не сойти с ума.

Iterumiuncta.

Письмо к Небесной Герцогине

Дорогая П.!

Сегодня мне опять снилось твоё объятье. Я ощущал его так явственно, будто это было взаправду. И я испытал великое счастье! Которое потом, однако, тут же развеялось при пробуждении. И я испытал великую скорбь, нестерпимую горечь, которая осталась на моих губах. И я ощущал её так явственно, будто это было лишь во сне. И я послал тебе воздушный поцелуй. И в небе возникла новая тучка. Ветер пригнал её к тебе. И яростным дождём она обрушилась на тебя. Ты скрылась в пещере Непреодолимой Отрешённости. И провела там целую вечность. Пока я не нашёл тебя, следуя тропой лунного сияния.

И я стоял у её входа, любовался тобой, звал тебя, да и только. Ибо я не мог войти в пещеру без твоего позволения. А ты мне его не давала. И мы смотрели друг на друга, взглядом высказывали друг другу невысказанное, невыразимое, пока не взошла луна и звёзды не воссияли символом инь-ян. И я слёзно просил у тебя прощения, умолял тебя вернуться. Но ты была непреклонна. Боль, которую я причинил тебе, оказалась слишком сильна. Ты не могла меня простить. Я уязвил твою гордость. Я совершил страшный грех. И должен был поплатиться за это.

И я принял свою участь, я засобирался уж было уходить. Но потом решил спеть тебе на прощание песню о Небесной Герцогине и Царе Всех Ветров. Это была нежная и печальная песня об утраченной, но вечной, истинной любви. И пока я пел эту песню, ты постепенно погружалась в вечный сон. А когда сон полностью овладел тобой, я смог войти в пещеру без твоего позволения.

И я взял тебя на руки, отнёс на вершину горы Непреложного Единства. Там всё началось сначала, там всё завертелось вновь. Вокруг царила тьма, и ты по-прежнему спала. А я никак не мог тебя пробудить. Я целовал тебя, я держал тебя за руку, ласкал тебя ветром, я говорил с тобой, пел тебе песни. Но ты всё спала. И видела чудесные сны о том, как дождём были смыты грехи мои и наступила Гармония. Яркое солнце воссияло над нами в чистой небесной лазури, и распустились цветы, и птицы, под предводительством Первозданного Феникса, запели на все лады, а нимфы и сатиры воскресшие приветствовали нас радостными криками. Мы стояли на берегу твоего любимого озера в тени кипариса. Я крепко обнимал тебя, прижимая к груди, и ты слушала, как неистово бьётся моё сердце, тебе одной принадлежащее.

И не могло оно выдержать той мучительной тоски, которую я испытывал, пока пребывала ты в мире сновидений. Но я оставался рядом с тобой целую вечность. И это письмо я стал писать в надежде пробудить тебя священными словами:

Veridis quo.

Iterum iuncta.

Je veux qu’on se voit.

Ubisunt?

И вот уж вижу я, как дрожат твои веки, как хмурятся твои брови, и слышу я, как губы твои тихо-тихо шепчут мне в ответ: «Ubinunc?». И я сгораю от нетерпения, я жду тебя, я люблю тебя. Я – твой навеки. Царь Всех Ветров.

Пребывание в аду

Я сам себя низвергнул в ад за то, что сотворил с тобой, за то, что предал нашу любовь и нарушил клятву. И я изведал все уголки его, я познал все возможные страдания, я встретил всех самых жутких созданий нашей вселенной. Ведьма по имени Мендакса пригласила меня в свою хижину и, указав на свой котёл, в котором варилось зелье Неминуемого Разлада, предложила заглянуть в него. Я заглянул. И увидел твою гибель. Она предложила мне выпить зелье, а я в ответ наслал на неё свирепую бурю, уничтожив логово приспешницы Тьмы, заставив её скитаться по коридорам страданий без цели, без надежды на избавление и покой.

Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд предрекал мне скорую гибель и сражался с призраками прошлого, а Дочь Пустоши извлекла из сердца своего чёрный камень, предрекала она, что об него я споткнусь, когда отправлюсь тебя искать, и швырнула его высоко в небеса. Я послал её к чёрту, а сам двинулся дальше.

В блужданиях своих услышал я вдруг, как свирепо хохочут Девы Беспросветной Ночи, и увидел я, как неистово они пляшут и водят хороводы в Огненном Лесу. Завидев меня, они тут же с криками и плачем бросились ко мне. И не могли они поверить, что это действительно я, что оказался здесь и что ты меня отпустила. А я сказал им:

– Разве не знаете вы, что мы больше не вместе?

И они хором так и ахнули.

«Может, действительно не знали», – подумал я. Но всё же не поверил им.

– И что теперь будет?! – спросила одна из них.

– Ничего хорошего, – ответил я.

– Что же ты здесь делаешь? – спросила другая.

– Да я и сам не знаю. Изучаю, наверное. Наказываю сам себя. Где мне ещё быть после того, что случилось?

– Так а что же случилось? – спросила третья.

Но я лишь отмахнулся:

– Хватит донимать меня дурацкими вопросами.

И я пошёл дальше. А Девы Беспросветной Ночи увязались за мной.

– Тебе нельзя быть здесь. Мы проведём тебя так, чтобы ты мог вернуться обратно.

– Что, если я не хочу возвращаться обратно?

– Ты сам не знаешь, что говоришь. Пойдём. Мы покажем тебе то, что ты должен увидеть.

И они взяли меня за руки, торопливо повели через лес.

В лесу я увидел зловонное болото, в котором вязли души нимф, сатиров и кентавров.

– Это те, кто осквернили храм Небесной Герцогини, – пояснили Девы. И повели они меня дальше.

Я остановил их и повелел освободить грешников. Девы удивлённо переглянулись, а потом рассмеялись мне в лицо. Но когда осознали всю серьёзность моих намерений, то воскликнули:

– Освободить?! Как же это так?!

– Не ведали они, что творят, – ответил я. – И если не страдают Верховная Ведьма, Дочь Пустоши и Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд, то и они не должны страдать.

И снова рассмеялись Девы Беспросветной Ночи мне в лицо.

– Не страдают? Ты в этом уверен?

Я промолчал.

– Они страдают, может быть, даже больше всех, – сказали они.

– Хорошо, пусть так, – согласился я. – Но я велю освободить грешников!

– Это не в твоей власти, о летящий! Не трать время. Ни своё, ни наше.

И я последовал всё же за ними дальше. В самые глубокие дебри, где есть лишь чёрные скалы, злобные псы, строгие демоны, грешники, закованные в цепи. Девы подвели меня к одному из этих грешников и велели заглянуть в его чёрные-пречёрные глаза. Я так и сделал. И узрел я во тьме их глубокой, как зелёное пламя дарует мне очищение. И как бреду я устало вслепую по лабиринту. И услышал я свой собственный крик, полный самой жуткой боли. И отпрянул я испуганно. И взглянул растерянно на Дев Беспросветной Ночи. Они стали смеяться надо мной.

– Вот оно, значит, как, – произнёс я, непонятно кому, непонятно зачем.

– Всё именно так, – отвечали Девы в один голос.

– Она вернётся? – спросил я их.

Девы переглянулись меж собой. И раздался в очередной раз их глупый, дурацкий смех, который начинал меня раздражать.

– Царь Всех Ветров спрашивает нас, вернётся ли к нему Небесная Герцогиня? – недоумевали они.

– Ну да, – почесал я затылок. – И в самом деле нелепица какая-то.

Девы почему-то радостно закивали.

– Какие-то слишком вы весёлые для Дев Беспросветной Ночи, – упрекнул я их.

А они в ответ стали напевать снова и снова такую песенку:

– По ночам горят костры, по ночам гуляют звёзды. И мы с тобой ещё должны увидеть, как текут их слёзы.

И они закружились в хороводе, напрочь забыв обо мне. А потом бог смерти прогнал их. И меня он тоже попросил уйти.

– Не стоит ли и меня заковать в эти цепи? – услышал он в ответ. И только лишь покачал головой. Тогда спросил я, как найти мне обратную дорогу. И он сам вывел меня к мрачной реке Разлуки. Оттуда я уже знал как вернуться домой. А на прощание бог смерти вдруг сказал:

– Не всякий выдержит пламя Неизбывной Пустоты. Можно лишиться рассудка, можно напрочь забыть кто ты есть, можно сгореть без остатка. Пламя сжигает не только тело, пламя сжигает душу. Старайся помнить о самых лучших мгновениях жизни, когда будешь гореть. Держи их и не отпускай.

– Что ж, – задумчиво отвечал я, – благодарю за этот совет. Но почему ты мне помогаешь?

– А почему бы и нет? Мы на одной стороне. Пусть я мрачен, а ты светел, но это лишь внешние проявления. Я поддерживаю гармонию Линдеракса. Насколько возможно. А ты её олицетворяешь…

– Да, – прервал его я, – но я сам же её и разрушил.

– Да, но намеревался ли ты это сделать?

– Нет.

– Именно. Мы все порой совершаем ошибки, за которые потом не можем себя простить. Но не это определяет нас. Нас определяет то, признаём ли мы свои ошибки, извлекаем ли из них уроки, стремимся ли мы их исправить.

– Воистину, мудр ты, высший демон! Как имя твоё?

– Дер-кос-Надзу меня звать, благородный Мавинд.

Он поклонился мне. И я поклонился ему в ответ. Тогда он поклонился ещё ниже. И я поблагодарил его вновь.

– Ты – истинный сын Линдеракса, Дер-кос-Надзу! – сказал я.

И с этими словами покинул мрачную обитель бога смерти.

Её портрет

Шум морского прибоя. И ночная тьма. Сквозь которую едва можно было разглядеть хоть что-то. Я видел лишь песчаный берег, море и грозное небо, нависшее над нами. Небесная Герцогиня, чей лик был озарён мягким зелёным сиянием, стояла на краю берега и жалобно просила меня:

– Напиши мой портрет! Напиши скорее! У нас осталось совсем мало времени, море скоро поглотит меня! – и она с тревогой оглядывалась через плечо.

Передо мной возник вдруг сам собою холст с мольбертом, а в руках моих появились кисти и краски. Растерянность и дикий страх охватили мою душу.

– А что, если у меня не получится? – говорю я. – Рисовать-то я никогда не умел.

Но Герцогиня, кажется, не слышит меня, ибо в ответ продолжает настойчиво требовать:

– Напиши мой портрет! Напиши скорее!

И я начинаю смешивать краски, дрожащей рукой судорожно наношу их на холст. Мрачные тени ложатся на его поверхность. И вдруг я вижу, как начинают каким-то неведомым образом проявляться серые тучи и слабое, мутное сияние луны и чёрные крылья гигантской птицы.

Ошеломлённый, бросаю я взор на Небесную Герцогиню. Она самозабвенно кружится в танце, словно пытаясь удержать море, которое стремится поглотить её.

«Как это у меня вышло? – мысленно произношу я. – Yo no sé!».

– Дело не в технике, – отвечает мне Герцогиня, продолжая танцевать, – не в умениях. Тебе и не нужно уметь рисовать. Кисть, краски, холст – всё это лишь условности, это выражение определённой идеи, это отражение звёзд небосклона твоей души в призме сего мироздания. Забудь об условностях. Выйди за пределы. Загляни поглубже в свою душу. Позволь свету сиять. Пусть этот поток охватит тебя. И тогда всё получится.

«Я не понимаю. А как это поможет мне? Вот ведь кисти в моих руках, вот холст. Всё это настоящее. И я должен написать твой портрет. Но я не художник! Я не могу этого сделать! Почему ты просишь именно об этом?!»

– Не трать время на вопросы, Мавинд! Погляди лучше на холст! У тебя ведь получается! Продолжай! Ты всё сможешь! Я верю в тебя.

Рука моя, державшая кисть, нависла над холстом. И не решалась его коснуться. Страх сковывал меня.

«Милая моя, я не справлюсь!» – кричу я Небесной Герцогине в своих мыслях. – Это слишком тяжело, мне страшно. Я не могу без тебя!».

Море бушует яростнее, ветер усиливается. Герцогиня умывается лунным сиянием и сбрасывает с неба блестящую звёздную пыль. Море немного успокаивается.

– Закрой глаза, – велит она мне.

Я, глубоко вздохнув, закрываю глаза.

– Вспомни ту ночь, когда тьма поглотила тебя...

И эта ночь предстаёт передо мной.

– …и ты не мог выбраться.

«Я был заперт», – шепчу я.

– Ты думал, что утратил себя. Всецело и окончательно. Ты был никем, а вокруг тебя было ничто.

«Это было жутко. Я думал, всё потеряно, думал, что ничего уже не вернуть».

– А что случилось потом?

«Потом явилась ты. И спасла меня, вызволила из тьмы».

– Как это было? Расскажи.

«Ты возникла внезапно, из ниоткуда. Я не звал тебя, я не ждал тебя, я не надеялся тебя увидеть. Но ты пришла. Ты сидела напротив, верхом на птице. Ты смотрела на меня строго и вместе с тем жалостливо, удручённо. Я ничего не говорил. Только смотрел на тебя в ответ, я любовался тобой. И чувства стали постепенно возвращаться ко мне. Затем ты сказала…»

– Я не дам тебе упасть.

«Да! Non sinam te cadere. И так я выбрался».

– Теперь открой глаза.

И я открыл.

И увидел, что мир переменился. Он предстал передо мной во всей своей ясности. Я видел небо, полное звёзд, видел луну, дальний берег и деревья, растущие на нём, видел бушующее, свирепое море, видел Небесную Герцогиню, которая стояла и с улыбкой глядела на меня. В глазах её сияла нежная тоска.

– Что будет, когда я закончу портрет? – вслух спросил я.

– Совсем скоро ты узнаешь, – ответила Селеда.

«То есть как?» – подумалось мне.

Я взглянул на холст. И увидел завершённый портрет. На нём была изображена Небесная Герцогиня верхом на Первозданном Фениксе. И море. Море было чёрным, заполняло оно собой всё пространство до самого неба, это была сама тягучая и великая Тьма. В небе хмурились тучи, а в компании скорбящей луны сияли пять звёздочек инь-ян.

Портрет был прекрасен, словно выполненный рукой мастера, он в точности передавал невыразимую красоту Небесной Герцогини. И я восторженно взглянул на неё – туда, где она только что стояла. Но теперь её там не было. Море поглотило её. И я не успел показать ей портрет, не успел разделить с ней волшебство этого момента и вызванный им у меня восторг.

Сердце сжалось моё от пронзительной печали, я ощутил горечь на губах. И дождь обрушился с неба. Я испугался, что он разрушит портрет и стал ветром отгонять его. Но из моря вышла его владычица – зеленокудрая нимфа по имени Таласира. Она подошла ко мне и забрала портрет.

– А что теперь? – бросил я ей вслед.

Она обернулась и сказала:

– Теперь жди. Скоро всё переменится.

С этими словами она вернулась в море вместе с портретом. А я остался ждать. И в мирном шипении моря мне слышался слабый шёпот Небесной Герцогини:

– Nonsinamtecadere.

Встреча со Странствующим Рыцарем Напрасных Надежд

На берегу далёкого моря, там, где рождается ночь, где солнце встречает свою смерть, сидит, печально склонив голову, Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд, и рисует на песке он загадочные узоры, смысл которых ясен лишь ему одному, но всякий может понять, что это нечто из его далёкого прошлого, нечто такое, что никогда не утратит для него своей значимости.

Его верный конь по кличке Горемыка резвится чуть поодаль, а доспехи разбросаны небрежно совсем рядом, и напоминают они руины древнего города. Здесь Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд может сбросить все оковы, позволить себе быть уязвимым и вновь прикоснуться к прекрасному, к тому, что было навсегда им утрачено.

Где теперь те дни? Они всего-навсего призрачная рябь на глади морской. И забыть нельзя, и прикоснуться невозможно. И нет пути обратно. Ничего уже не вернуть. Можно только наблюдать, как всё дальше, всё глубже во тьму уходит всё то, что было так дорого сердцу. И охвачено оно тоже оказывается тьмой. И нельзя от неё отмахнуться, и нет такого света, которым можно было бы её развеять. Приходится покориться тьме. И утратить себя до конца.

Царь Всех Ветров садится рядом с Рыцарем и смотрит вдаль. Он обращается к нему по имени, которое носил Рыцарь прежде, чем душа его, познав невыносимые страдания, перенеслась в Линдеракс.

– Сколько уж столетий минуло с того дня, Андрей, как ты видел её в последний раз?

– Слишком много, чтобы это имело какое-то значение.

– Но ты ведь по-прежнему ощущаешь её присутствие везде и всюду?

– Конечно! – ответил Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд, достал трубку и закурил. И в дыму проявился образ его возлюбленной, которая стала Дочерью Пустоши после того как сердце её оказалось разбито тем, кого называли Странствующим Рыцарем Напрасных Надежд.

Царь Всех Ветров поглядел на тот образ. Был он совсем иным, отличным от того, который видел Царь Всех Ветров. Перед ним теперь предстала дева необыкновенной красоты. Огненный водопад её рыжих волос стекал в край робких и недостижимых мечтаний, веснушки на бледной коже были звёздами на усталом небосклоне, янтарные глаза её сочились пронзительной и едкой печалью.

– Это дарит тебе хоть какое-то утешение?

– Утешение? – усмехнулся Рыцарь. – Я уже даже и не знаю, что это значит.

– Как думаешь, она станет когда-нибудь прежней?

– Вряд ли, – вздохнул Рыцарь. – Мы те, кто мы есть, мы пришли в Линдеракс такими. И нет, и не может быть для нас другой судьбы. Но мне хотелось бы однажды, конечно, чтобы обрела душа её вечный покой. Если смогу я ей в этом помочь, я исполню истинное своё предназначение.

– Почему же она стала такой?

– Потому что не смогла справиться с той болью, которую я ей причинил. Она есть порождение моих грехов, моих ошибок, моих слабостей.

– В самом деле?! Я этого не знал.

– Конечно, не знал. Откуда ж тебе было знать? Я об этом стараюсь никому не рассказывать.

– Почему же мне рассказал?

– Потому что вас с Селедой может постичь та же судьба.

Царь Всех Ветров погрузился в глубокие раздумья. И спросил он затем:

– Так что же случилось с вами?

– Я не люблю об этом говорить, – Рыцарь встал и схватился за меч. Он обернулся к Царю Всех Ветров и сказал: – Но я могу тебе показать.

И вытащил меч он из ножен, разрубил им пространство-время. И в туманном разломе увидел Царь Всех Ветров двух влюблённых. Лишь отдалённо напоминали они своим обликом Странствующего Рыцаря Напрасных Надежд и ту, кого называют Дочерью Пустоши. Они держались за руки и о чём-то нежно шептались, вместе смеялись. И солнце встало и село тысячу раз. И луна меняла свой облик. А затем в землю ударила молния, аккурат меж двух влюблённых. Раздался звук вдребезги разбитого сердца. Царь Всех Ветров вздрогнул. И печальным сделался облик девы, а юноша виновато склонил голову. И руки его висели плетьми. И дева что-то озлобленно кричала ему в лицо, в чём-то его упрекала. Но он не отвечал. И тогда отвернулась она от него. И растворилась во тьме ночной. И видел теперь Царь Всех Ветров, как бежит она отчаянно неведомо куда сквозь тёмный лес. И чёрные псы бегут рядом с ней. Затем, лишившись окончательно сил, она падает на землю у перекрёстка четырёх дорог. Слёзы льются ручьём из глаз её, из груди вырывается дикий, пронзительный вопль, полный боли. И дрожь бежит по её телу. И псы кружат рядом с ней, и воют вместе с ней. В отчаянии она вырывает сердце из груди и зарывает его в землю. Кожа её становится серой, волосы теряют цвет, приобретая пепельный оттенок, лицо её меняется до неузнаваемости, от прежнего облика не остаётся и следа. Из тьмы выходит фигура человека, скрытая мантией и капюшоном. Когтистая рука его протягивает девушке медную маску. Она смотрит на него пустым взглядом, принимает маску из рук его и надевает её. Затем смотрит она прямо на Царя Всех Ветров. Он пугается от неожиданности и отстраняется. Дочь Пустоши с яростным криком бросается на него, но Рыцарь, взмахнув мечом, устраняет видение.

– Не понимаю, – сказал Царь Всех Ветров, когда всё закончилось. – Что же всё-таки случилось? Что ты сделал?

– Не так важно, что именно я сделал, – ответил рыцарь, воткнув меч в песчаный берег. – Важно лишь то, что я причинил ей боль, разбил ей сердце. Вот этими самыми руками, – он поднял перед собой руки, – я убил нашу любовь. Я чувствую кровь на них. И не смыть её никак, – Рыцарь потряс руками, словно в последний раз попытался избавиться от этого чувства. И опустились его руки обречённо, когда стало ясно, что это ему не поможет, конечно. Это было ясно и заранее. Но слабая тень надежды скрывалась глубоко-глубоко в его сердце. Теперь и она покинула его. Рыцарь обернулся к морю и, глядя вдаль, сказал: – Каждую тридцатую ночь я вижу её во сне. Она лежит предо мной в постели. Столь прекрасная, очаровательная и беззащитная, что мне хочется кричать, хочется умереть ради неё. И я любуюсь ей. А потом вижу, как руки мои сжимают её горло. Всё крепче, всё сильнее. Я пытаюсь это прекратить, но руки мне не подчиняются. И я вижу, как она задыхается, как извивается, пытаясь вырваться. Вижу в глазах её мольбу. И как постепенно гаснет в них свет жизни. И руки мои обвивают чёрные змеи. Я вздрагиваю. И просыпаюсь. И это продолжается снова и снова и снова.

Ветер взревел бурно и отчаянно. Душа Мавинда замерла от холода, что пронзил её в этот миг. Брови его нахмурились, губы сжались, лицо его было напряжено.

– Почему ты не попытаешься поговорить с ней? – спросил он Рыцаря.

– Думаешь я не пытался? – он через плечо посмотрел на Царя Всех Ветров.

Царь Всех Ветров не нашёлся, что ответить.

– Это уже ничего не изменит, – добавил Рыцарь. Он повернулся вновь к морю, взял меч и вернул его в ножны. – Тебе нужно не о моей судьбе сейчас тревожиться, – и он обратил теперь свой взор к небу.

Мавинд встал, отряхнул мантию и руки.

– Ты уже решил на чьей стороне будешь сражаться? – задал он Рыцарю финальный вопрос.

– Моя сущность, ты знаешь, принадлежит тьме, – ответил Рыцарь. – Но… – он вздохнул, подошёл к Мавинду и заглянул ему в глаза, словно искал там ответа, – как знать. Может, всё изменится в самый последний момент. В том ведь и заключается весь смысл – преодолеть свою сущность.

Рыцарь протянул ему руку. Мавинд понял, что в одном точно заблуждается Рыцарь: на самом деле сущность его не принадлежит тьме. По крайней мере, не всецело. Она на распутье. И был уверен Мавинд, что Андрей ещё сыграет свою роль. Причём, очень важную. Но он ему об этом не сказал. Лишь пожал руку, кивнул одобрительно и сочувственно улыбнулся. Они обнялись на прощание. Рыцарь пожелал Мавинду удачи. И Мавинд вернулся в свой дворец.

Путешествие Царя Всех Ветров к Драконьей башне

Ты танцевала и кружилась среди звёзд и облаков, ты смеялась и пела. А я любовался тобой. Но когда протянул я к тебе свои руки, образ твой тут же растворился во тьме. И горькие слёзы сами собой потекли по щекам моим. И так возникла бурная река разлуки. Бушующие воды её достигли самых дальних миров. И корни Древа Мироздания питались этими водами. И некогда увядающее древо теперь распустило свои длинные, изящные ветви. И почки разбухли на них. И листья заблестели на солнце. И плоды взошли. Я сорвал первый плод и преподнёс тебе в знак раскаяния. Но ты отвергла мой дар. И я сделал себе посох из ветви того древа. И я отправился в путь будучи Царём Всех Ветров. Вселенский Дракон был рождён в мрачной глубине Реки Разлуки. Он заточил тебя в свою Башню, сокрытую от взора моего особым заклинанием. И принялся он охранять тебя от моих назойливых ухаживаний. Дабы никогда боле мир не узнал такой крепкой, неистовой, безумной и дикой любви.

Я без устали искал тебя всюду. Но никак не мог найти. Я метался, как загнанное животное, я был вне себя от ярости и горя, и я кричал, вопил, я звал тебя. Но в ответ – лишь тишина.

И тогда я обратился за помощью к трём нимфам-сестрицам, которым было подвластно даже Неведомое. Ведь это они сплели те нити, что связали нас вместе с тобою навеки. Старшую сестру звали Амидала. Она была самой мудрой из них. Средняя – Сагдаяла – поражала всех своим гордым, неукротимым нравом. Ну а младшая – Сахидара – славилась своей добротой и безграничным состраданием. Они носили белые одеяния, были чудовищно прелестны и полны очарования. По ночам нимфы любили резвиться в лесу Нетленных Воспоминаний. Они зажигали костры, танцевали и пели песни о Небесной Герцогине и Царе Всех Ветров. Там я их и нашёл. Я обратился к ним и попросил указать мне путь к Драконьей Башне. А они ответили, что я должен дать что-то взамен. Я возмутился и ударил посохом о земь, сказав:

– Как смеете вы просить даров у меня – Царя Всех Ветров! Не должно разве вам чтить моё могущество? Иль вы забыли о том, кто повелевает этим миром?!

– А не забыл ли ты, – отвечала мне Сагдаяла, – в чьих руках находятся нити судеб всех созданий Линдеракса? И кто поддерживал этот мир в равновесии, пока вы с Герцогиней ещё не достигли слияния? Разве не заслуживаем мы твоего почтения?

Её слова убедили меня и заставили задуматься. Я был готов признать её правоту. Но вмешалась Амидала.

– Сестра, – обратилась она к Сагдаяле, мягко коснувшись её плеча, – что было, то прошло. Не нужно ворошить прошлое. Теперь он властвует над этим миром. И мы должны поклоняться ему, быть почтительными.

– И разве не справедливы его просьбы? – заметила Сахидара, глядя на меня жалобно. – Вы посмотрите, как велики его страдания, как сильна его любовь! Одного лишь жаждет его сердце – соединиться вновь с Герцогиней! Неужто станем мы препятствием на его пути? Лишь силам тьмы ведь мы тем самым окажем услугу.

– Непреложный Закон нарушать нельзя, – строго отрезала Амидала. – А Закон гласит, что путь к Драконьей башне откроется только тому, кто готов принести жертву. Иначе нельзя.

– Мы не будем для него препятствием, – добавила Сагдаяла, – но мы обязаны свято чтить Непреложный Закон.

– Верно, – согласилась Амидала. И поклонившись, обратилась затем ко мне. – О великий, всемогущий и гордый Царь Всех Ветров! Мудрый Властитель! Возносим мы тебе хвалу и воспеваем вечное, священное единство Мавинда и Селеды! Iterumiuncta! Мы молимся о вас и знаем, как сердце твоё тоскует, как страдает оно по любимой. И мы готовы дать тебе всё, что нужно, чтобы сделать вашу встречу возможной. Но Непреложный Закон вынуждает нас требовать жертву в обмен на помощь. А тебе известно лучше других, что никто и ничто не может быть выше Закона. Так будь же милостив к нам и покорись воле Закона. Не для нас самих, но во имя вашей любви. Iterumiuncta!

– Что ж, – ответил я. – Так тому и быть! – и вновь ударил посохом о земь. – Но что можете принять вы в качестве жертвы?

– Нечто такое, с чем не желает расставаться мой Царь, – сказала Амидала и поклонилась мне ещё раз.

«Что бы это могло быть?» – подумал я; рука сама коснулась моего медальона. Тот самый, что дарован мне был Небесной Герцогиней в день сотворения мира, и содержал он в себе святые слова, её шёпот. Я поднёс его к уху – и мог услышать этот голос, столь милый сердцу моему. Значит, была она жива, а вместе с тем было живо и наше единство.

Я снял медальон с шеи и протянул его нимфам, стиснув зубы и нахмурившись. Мне было трудно с ним расставаться. Но не было иного пути.

Они приняли мой дар и спрятали его в сердце Сахидары. Так стала она хранительницей бури небесной. И лик её озарился мягким сиянием, а волосы покрылись сединой; в глазах её засверкали молнии, в руках её возник посох, украшенный плодами граната и листьями кипариса, и ходить она могла теперь, только опираясь на него. Медленно приблизилась ко мне Сахидара и прошептала на ухо:

– Путь к Драконьей башне пролегает через земли Верховной Ведьмы. В священный день среды (только тогда открывается проход) отправляйся на восток вдоль течения реки Разлуки до самого тёмного края. Там увидишь ты пещеру, помеченную кровью, и мост, ведущий к ней. По мосту иди спиной вперёд и через левое плечо брось горсть песка, дабы мог ты вернуться обратно. У моста будет ждать тебя Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд. Он скажет тебе: «Quodfuimusestis, quodsumusvoseritis». А ты ему ответь: «Ubisunt? Ubinunc?». И тогда он пропустит тебя. И поскачет к замку своей дамы. А ты не смотри ему вслед. Иди дальше своей дорогой. Войди в пещеру (и успей до заката в этот день!). В пещере ты встретишь ведьму. Она предложит тебе испить из кубка. Но если ты сделаешь это, то навсегда забудешь свою Герцогиню. Отказаться, однако, тоже нельзя. Кубок должен быть пустым: только тогда проход откроется. Тебе нужно испить из кубка и выплюнуть содержимое ведьме в лицо. Так пройдёшь ты к тому месту, где стоит Драконья башня».

Я поблагодарил их, попрощался и ушёл.

И на следующий день я отправился в путь. И сделал всё так, как наказала мне Сахидара. Я устремился на восток с рассветом, держась реки. И на двадцать второй день, который выпал на воскресенье, увидел я вдали мост, и пещеру за ним, и Странствующего Рыцаря Напрасных Надежд. Я устроился в тени дерева, чтобы немного передохнуть. Я написал очередное письмо Небесной Герцогине и попросил Серебристую Принцессу передать его ей. Она пообещала исполнить мою просьбу. Вскоре после этого я погрузился в сон, и во сне увидел Герцогиню. Она вырвалась из беспредельной тьмы, подбежала ко мне и схватила за руку. На бледном лице её была запечатлена тревога. Она сказала: «Никогда не оставляй меня!»; и повела меня неведомо куда по коридорам тьмы, то и дело испуганно озираясь по сторонам. «Ты ведь знаешь, что я это не со зла?» – спросила затем вдруг Герцогиня. И я ответил: «Да, любовь моя, конечно». И тогда она обернулась ко мне резко и пронзила моё сердце острым клинком. Я вскрикнул – скорее от неожиданности, нежели от боли. И тут же проснулся.

Сердце моё гулко колотилось, а на лбу выступил пот. Я вытер его тыльной стороной ладони, поднялся, осмотрелся вокруг и продолжил свой путь.

Я прошёл по мосту спиной вперёд, бросил через левое плечо горсть песка (и упав, эта горсть обратилась вороном; и устремился он к небесам, без конца повторяя «Veridisquo, veridisquo»; или мне это только показалось?). У моста встретил меня Рыцарь. И сказал он ту самую фразу, и ответил я ему, как полагалось. Он пропустил меня и поскакал прочь. Я пошёл дальше, но вдруг окликнул меня Рыцарь, хотя о таком Сахидара ничего не говорила.

– И ещё кое-что, – услышал я голос его за спиной. И едва не обернулся. Но в последний момент вспомнил, что делать этого нельзя. Так что я лишь молча двигался в сторону пещеры. А Рыцарь продолжал меня звать. Но видя, что я не откликаюсь, раздражённо бросил он мне в спину: – Мы несём тебе правду! – и цокот копыт его лошади стал удаляться.

Я вошёл в пещеру, помеченную кровью; и увидел я, что стены её исписаны загадочными надписями на всех известных и неизвестных мне языках. То были те же слова, что услышал я от Рыцаря: «Мы несём тебе правду».

И зрелище это пробудило во мне отчего-то чувство необъяснимого, непроходящего беспокойства. Я даже не слышал толком, что говорила ведьма, которая встретилась мне там. Но она уже настойчиво протягивала мне кубок, наполненный кипучим варевом. Лицо ведьмы было сокрыто длинными, путанными рыжими волосами; я мог разглядеть разве что её губы, растянутые в хищной улыбке, обнажавшей клыки, и большие жёлтые глаза, полные загадочного, дурманящего блеска. Смотреть в них слишком долго было нельзя. Это лишало воли к жизни, вгоняло всякого в безумие, внушало глубокую, дикую, животную привязанность. Где-то в Линдераксе жил монах, который выколол себе глаза, осознав, что теряет рассудок под властью взгляда ведьмы. А души многих нашли себе пристанище у Таласиры, владычицы морской, обретя лишь тем самым спасение. Но я ветром мог разогнать любой дурман, и потому не слишком опасался ведьминых чар. Соблюдал осторожность, только и всего. А когда зловеще стала шептать ведьма некое заклинание, я отвесил ей пощёчину, чтобы она перестала. И пошатнулась она, едва не выронив кубок, и зазвенели браслеты на её запястьях. Я выхватил кубок из когтистых пальцев её, украшенных кольцами, выпил содержимое и выплюнул его прямо ведьме в лицо. Она возопила от боли и прокричала истерично, что проклятье на меня наложено отныне, и не способен я узреть истину, а значит, буду обречён вечно и напрасно скитаться в поисках той, чьё сердце лишь холодом объято. Но даже глупец знает, что словам ведьмы верить нельзя. К тому же, открылся проход к Драконьей башне. И я направился туда, наполненный решимостью освободить из заточения Небесную Герцогиню.

Драконья башня

И вот, преодолев проход в пещере, очутился я посреди пустоши, где не было ничего живого; только хмурое небо, бескрайние просторы серых песков и огромная башня, которую обвивало каменное изваяние дракона. И ожило оно, когда я приблизился к башне, сбросил Дракон свои оковы, стряхнул с себя сон, а затем воспарил к небу и, взглянув на меня грозно, прорычал:

– Зачем явился ты сюда?! Для тебя, Царь Всех Ветров, путь в эту башню закрыт!

– Я пришёл, чтобы освободить из заточения Небесную Герцогиню.

И рассмеялся мне в ответ Дракон так, что задрожало само небо.

– «Освободить из заточения»! – передразнивал он меня. – Ты можешь, конечно, попытаться. И тогда ждут тебя три испытания. Но знай же, что сама она добровольно заточилась в этой башне. Ибо не хочет она тебя знать, не хочет видеть, она не любит тебя больше, и на самом деле никогда не любила. Так что возвращайся обратно. И забудь о ней навсегда.

– Неужто ты думаешь, что я поверю хоть единому слову твоему? Дай же мне пройти, чтобы я мог убедиться в этом сам!

– Три испытания, Царь. И нет иного пути. Но здесь, будь уверен, ты найдёшь лишь гибель свою.

– Пусть будет так, если угодно то небесам. Я готов. Я не отступлюсь.

– Ну, что ж, ты сам решил свою судьбу. Тогда ответь на три моих загадки. То будет первое испытание твоё.

Жестом призыва велел я ему приступать к делу.

– Загадка первая. Без ног я странствую по свету, без крыльев мчусь быстрее птиц. Следы мои видны повсюду, но сам же я незримым остаюсь.

Поразмыслив немного, я довольно быстро нашёл ответ.

– Это ветер.

– Правильно. Вторая загадка. Древнее я всего на этом свете, мудрец нуждается в моём совете. Обитель солнца я, душа вселенной, и власть моя останется нетленной.

– Слишком уж просты твои загадки, Дракон! Конечно, это небо.

– Верно! Не так ты, видимо, и глуп, как я думал. Третья загадка. Я дочь небес, сестра тумана, причина сонного дурмана, что навевает всем печаль и в серость погружает даль.

– Можем приступать ко второму испытанию, – заявил я. – Ибо ответ на твою загадку это – дождь.

– Поздравляю! Ты прошёл первое испытание. Но вряд ли ты будешь так же ухмыляться после второго испытания!

– Ну, поглядим, поглядим. Что за второе испытание?

– Ты должен одолеть меня в шахматном поединке!

– Это я с радостью! И вызов твой принимаю, конечно.

И возникла тут же перед нами шахматная доска. Мы бросили жребий, мне выпал белый цвет. И сделал я первый ход, ветром двинув пешку на поле е4. Дракон ответил симметрично – е5.

– А почему ты вообще это делаешь? – спросил я его. Конь отправился на поле f3.

– Что именно? – d6.

– Не даёшь мне пройти. – d6 всегда казался мне слабым ходом, слишком пассивным. Конь f6 было бы лучше. И я решил не медлить, пошёл сразу d4.

– Всё дело в тебе. Ты кажешься мне заносчивым, эгоистичным, высокомерным, надменным. Ты недостоин своего царства. И надеюсь, однажды я увижу, как этот мир сгорит в огне, – слон g4.

«Слон на g4 выглядит довольно логично. – подумал я. – Но можно, наверное, просто съесть пешку». Dxe5.

– И что будешь делать, если это всё же случится?

– Порадуюсь, – слон бьёт коня на f3. – А потом… кто знает? Может быть, создам своё собственное царство. И буду править.

– А я думал, ты войдёшь в свиту Дочери Пустоши, – ферзь бьёт коня.

Дракон усмехнулся.

– Ей не нужна никакая свита. На то она и Дочь Пустоши. Она – всего-навсего сила, которая сокрушит тебя, – d4xe5.

– Вот, значит, как! А башня – это её идея? – слон на с4.

– Нет, конечно! Это я придумал. Она лишь хотела, чтобы я сеял всюду хаос и разрушение. А я сказал, что это слишком банально, что я способен на большее, – конь f6.

– Ты, выходит, мозговой центр вашей команды. Впрочем, меня это и не удивляет.

– Что за чушь ты несёшь? Нет никакой команды. И хватит меня уже забалтывать. Играй молча.

– А ты не забывай, с кем говоришь! Я мог бы хоть сейчас разорвать тебя на куски и кровью твоей напоить Верховную Ведьму, дабы душа твоя никогда не смогла обрести покой. – ферзь b3.

Дракон рассмеялся.

– А это, между прочим, весьма ценное знание. Спасибо. Хочешь я сделаю то же самое с Небесной Герцогиней? – ферзь е7. – Сразу после партии. Я думаю, это будет чудесным окончанием вашей истории.

– Если ты думаешь, что можешь сбить меня с толку чем-то подобным, – конь с3, – то тебя ждёт разочарование не меньшее, чем результат этой партии.

– Неужто ты в самом деле думаешь, что сможешь одолеть меня? – с6.

– Тут и думать не надо. Я уже вижу, чем всё закончится, – слон g5.

– Не забывай о третьем испытании, – b5.

– Играй молча, – конь бьёт b5.

И тут Дракон вдруг и правда притих. Начал, видимо, что-то понимать. Он нахмурился, издал злобный рык и стал размышлять. А затем взял коня пешкой, разумеется. Материальный перевес был теперь на его стороне.

– Если будешь так играть, – сказал Дракон, – никакой Герцогини тебе точно не видать!

– Поглядим, поглядим, – слон бьёт коня на b5, шах.

Конь bна d7. Длинная рокировка.

– Недолго уж тебе осталось, – сказал я. – Можешь сдаваться.

– Я буду биться до конца, – ладья d8.

– Как знаешь. Благо, конец уже близок, – ладья бьёт коня на d7.

Ещё одна жертва качества. Забирать в ответ можно только ладьёй. Ведь если забрать конём, то потеряется ферзь. А после взятия ладьёй, она становится связанной, ведь король остался в центре, на одной диагонали со слоном на b5. Так что ничего другого не остаётся. И за взятием ладьёй на d7 следует ход ладья на d1. Дракон перемещает своего ферзя на е6, предлагая равный размен. Но вместо этого я с шахом забираю слоном его ладью на d7. Исход партии предрешён. Ведь если не забрать конём слона, то вновь это приведёт к потере ферзя. Любой иной ход приведёт к этому. Король на d8 – чтобы избавиться от шаха, – и тогда будет взятие слоном ферзя со вскрытым шахом. Придётся отойти королём ещё раз, а там уже и до мата совсем недалеко. Если же отойти на е7, то можно как минимум просто забрать слоном ферзя опять-таки, и дальше без особых проблем завершить партию в свою пользу. Поэтому Дракон совершает взятие на d7. И тогда я жертвую ферзя на b8. Шах королю. Отступать некуда, ибо мой слон на g5 держит поле е7; прикрываться тоже оказывается нечем. Приходится забирать ферзя конём. И это была бы победа Дракона. Вот только выходит так, что после удара ладья d8 Дракон получает мат.

Я с облегчением вздохнул, Дракон фыркнул, выпустив из ноздрей дым.

– Испытание пройдено! – с негодованием объявил он. – Третье испытание! Ты должен одолеть меня в смертельной схватке!

– Ну, кто бы сомневался! Ничего оригинальней не мог придумать?

– Такова сущность моя, что тут поделать! Да и ты должен умереть. А я буду горд, если умрёшь ты именно от моей руки.

– Придётся тебе, видимо, поискать другой повод для гордости.

Дракон бросился на меня и нанёс удар. Но я успел увернуться. И дикую бурю наслал я на него. А он сумел всё же выстоять. И обрушил на меня облако пламени. Я отразил его.

Битва наша длилась от заката до самого рассвета. Оба мы были изранены и едва стояли на ногах, но продолжали сражение. Никто из нас не желал признавать себя побеждённым. Дракон, пошатываясь, неуклюже махнул своей лапой, стремясь нанести мне последний удар. Я лишь сделал шаг назад (столь же неуклюже), чтобы этого избежать; и взмахнул затем я посохом, вооружившись ветром, дабы отбросить Дракона подальше. Однако ветер был слишком слаб, мне удалось только сбить его с ног.

Силы окончательно покинули нас обоих. Дракон не вставал, а я присел на камень неподалёку, чтобы немного отдышаться.

И внезапно всё вокруг покрылось странной серебристой рябью, отдалённо напоминавшей снежную бурю. Словно мир стремился меня исторгнуть, отгородиться от меня. Казалось, конец мой близок и неминуем. И увидел я, как радостно кружится Небесная Герцогиня среди этих снежинок, охваченная вся мягким, зелёным сиянием. И я был рядом с ней – но другой я – тот, кто не знавал битвы с драконом; и этот “другой я” касался её руки, обнимал и целовал её, стремился утянуть куда-то за собой, а она всякий раз вырывалась и убегала. И сотни мгновений нашей жизни стремительно проносились перед моими глазами. И видел я блуждания в лабиринте, и сцену ритуального прощания, и прогулку в саду, и встречу на вершине горы Непреложного Единства, и протянутую сквозь тьму руку её, и зелёные глаза, полные любви и нежности, на смену которым пришли боль и разочарование, ярость и упрёк, тоска и безразличие. И сердце моё возопило от невыносимых страданий. И увидел я, что острый клинок пронзил его. И сжимала его рука Небесной Герцогини. И лицо её возникло прям предо мною так близко. И волосы её, окружённые всё тем же зелёным сиянием, будто развевались на ветру, хотя никакого ветра не было. И сказала она: «Nonsinamtecadere. Скоро боль пройдёт. Ты ещё не знаешь. Но всё впереди».

И в следующий миг я очнулся. Всё прояснилось, исчезла рябь серебристая, всё было, как прежде. А Дракон тем временем пытался подняться.

– Тебе есть о ком вспомнить в самый трудный час? – спросил я его, не обращая внимания на его попытки.

А он смутился и нахмурился. Словно не касаясь нанёс я ему удар.

– О чём это ты?

– Ради чего ты сражаешься? Ради чего готов отдать свою жизнь?

– Я сражаюсь за то, во что верю. А верю я в то, что ты есть самое отвратительное зло, которое только существует на этом свете. Ты заслуживаешь смерти. Без тебя всем будет лучше.

Я задумался. И после сказал:

– Может быть, это и правда. Но никому не позволю я держать в заточении мою любимую. Я сражаюсь ради неё.

– Ты глуп, ты слеп. Она тебя не любит, она не хочет быть с тобой…

Я посмеялся и медленно встал, хлопнув себя по коленям.

– Видишь ли, – добродушно произнёс я, обращая свой посох в сияющий клинок Непобедимого Ветра, – я вполне мог бы в это поверить. Но дело в том, что было мне видение сейчас, – я приблизился к Дракону. – И явилась мне именно она. И дала силу сокрушить тебя, – я занёс над головой его клинок.

– Это ничего не значит, – прохрипел Дракон. – Только мы несём тебе правду.

И то были его последние слова. Резким ударом я отрубил ему голову и зарыл её возле башни. Проход открылся. Но мне нужно было ещё немного времени, чтобы восполнить силы. И я опустился на колени, достал нож, который даровал мне некогда Великий Отче, дабы мог я призвать его, когда дела мои будут совсем уж плохи. И решил я, что сейчас как раз такой момент. И пронзил я землю ножом тем, что пылал белым пламенем, и сказал: «Мне больше нечего терять».

Тут же возник предо мной Великий Отче. Взглянул он на меня с тревогой и некоторым удивлением.

– Неужто Дракон был настолько силён? – спросил Великий Отче.

– Сражался он весьма достойно, отдам ему должное, – я взглянул на его обезглавленный труп. – Но вообще, мне пришлось отдать медальон, чтобы попасть сюда, так что…

– Тогда понятно. А меня зачем призвал?

– Мне нужно подлатать раны? Поможешь?

– Подлатать раны, говоришь… Боюсь, что это невозможно.

– Почему же?

– Потому что сражался ты со Вселенским Драконом. Залечить нанесённые им раны сможет только Селеда. Если по-настоящему простит тебя.

– Выходит, я обречён?

– Время покажет. А пока я могу хотя бы на время избавить тебя от боли. Это поможет.

– Ну, это лучше, чем ничего. Приступай.

И растёр свои ладони Великий Отче, хлопнул ими единожды так, что с неба посыпались звёзды. И на кончиках пальцев его возникло белое пламя. Этим пламенем коснулся он моего лица.

– Тебе уже приходилось видеться с Дочерью Пустоши? – спросил Отче.

– Да, пару раз я видел её.

– И что она тебе сказала?

Я задумался, стараясь припомнить её слова. И после ответил:

– «Ты будешь вечно скитаться во тьме» – так вроде бы сказала, если я правильно помню.

– Угу, – только и пробурчал Великий Отче, чем вызвал во мне беспокойство.

– Значит, так и будет? – спросил я.

– Никто не знает точно, что нам уготовано судьбой, – белое пламя воссияло ярче, и Великий Отче зажмурился на секунду и пошатнулся. – И уж точно не знает этого Дочь Пустоши, – добавил он, видя, я полагаю, на лице моём замешательство и недоверие этим его словам. – Она исходит из своей природы, а потому не в силах увидеть ничего иного. Но ведь не Дочь Пустоши послужила всему началом, не её силой был создан Линдеракс, а значит, не подчиняется он её воле.

Великий Отче опустил свои руки, белое пламя погасло, и он сказал:

– Ну, вот и всё. Теперь можешь ты продолжить свой путь.

Я чувствовал себя гораздо лучше. Боль отступила, я был полон сил.

И поблагодарил я Великого Отче. И получил от него напутствие:

– Когда войдёшь в башню, не забудь пометить дверь своей кровью. Чтоб не заблудиться на обратном пути.

– Так это же башня! – усмехнулся я. – Как там можно заблудиться?

– Разве стал бы я тебе говорить об этом, если б это было невозможно? – с лёгким раздражением проговорил он.

– И то верно, – признал я и окинул взором башню. – Значит, не так она проста, как кажется на первый взгляд?

– Совсем-совсем не проста, – покачал головой Великий Отче. – Так что гляди в оба. Будь осторожен.

– Постараюсь, – ответил я.

И вновь поблагодарил Отче, поклонился ему, он поклонился мне в ответ и в следующий миг исчез.

Я вошёл в башню. В башне было темно. И не было там ничего, кроме винтовой лестницы, ведущей вверх. Я порезал ножом ладонь и пометил дверь кровью, как и советовал Великий Отче. Затем я стал подниматься по лестнице. И поднимался, кажется, целую вечность, прежде чем почувствовал чьё-то присутствие. Я ускорил шаг. И услышал игривый смех Небесной Герцогини, и этот извечный её призыв: «Догоняй!».

И я стал подниматься ещё быстрее. И виден стал теперь краешек её черного платья, колыхавшийся от торопливых движений. И снова звонким колокольчиком разлился её смех в этом едком полумраке.

Я гнался за ней так быстро, как только мог, но почему-то не мог нагнать. Мне показалось это странным. Я был уже совсем рядом. Я видел, как придерживает она своё платье, как спешно семенят её ножки по ступенькам. Я глядел ей в спину, сердце моё терзала пронзительная тоска – и сразу же завывания ветра раздались где-то далеко – и в движениях Герцогини мне вдруг стало видеться нечто жуткое. В них было больше звериного, нежели божественного. Она напоминала мне теперь гигантскую паучиху.

Но не успел я как следует это осмыслить, не успел даже толком встревожиться, как вдруг развернулась она и набросилась на меня, явив свой истинный облик. Ведь на самом деле то была Дочь Пустоши, а не моя Селеда.

Лицо её, как и всегда, было сокрыто медной маской. Серые руки её, покрытые шрамами, вцепились мне в горло и душили меня, пока мы вместе летели вниз.

– Ты никогда её не отыщешь! – злобно прошипела Дочь Пустоши.

И в следующее мгновение меня охватила беспредельная тьма.

Черным-черно было всё вокруг. И только где-то вдали виднелась дверь, помеченная моей кровью. Эта кровь источала рубиновое сияние. Ему я и следовал, утратив, кажется, при этом даже осознание собственной сущности. Я стал призраком, ветром, я был лишён прошлого и будущего, был лишён воспоминаний, стремлений и желаний. Непреодолимая и самая глубокая пустота поглотила мою душу. И я обнаружил вскоре, что не вижу больше той двери. И я блуждал повсюду, пытаясь её найти. Но я забыл, зачем мне это нужно. И я остался там, где был.

А потом я услышал голос. Он был мне смутно знаком. И не просто знаком, он был мне значим, близок и дорог. Ибо звучание его пробуждало в сердце моём трепет, который освобождал меня, возвращал мне дыхание жизни. Голос тот сказал мне:

– Не отпускай меня никогда.

– Да я бы рад, – ответил я, и даже собственный голос казался мне чужим. – Но что всё это значит?

– Кровь твоя – часть тебя. Никто не может этого отнять. Гляди не вокруг, гляди вглубь себя самого. Не пытайся постичь мир вокруг, следуй лишь тому, что истинно исходит из глубин души твоей.

– Осталось ли там ещё хоть что-нибудь? – спросил я неведомо кого.

И был мне ответ:

– Там солнце и луна, там целый мир, там звёзды, там чистая любовь и образ той, кто во тьме тебе протянет руку, там всё, что тебе нужно и всё, чего ты боишься и стремишься избегать. Пустота не поглотила тебя ещё окончательно. Но ты должен спешить. Ещё немного – и от тебя ничего не останется.

– Может, оно и к лучшему?

– Может быть. Но разве оставишь ты её совсем одну там, в этой башне?

И в тумане пустоты возник вдруг предо мной образ прекрасной девушки в длинном чёрном платье. Она стояла на вершине башни и с тоской смотрела вдаль. Ветер развевал её волосы, и я ощутил их аромат так явственно, словно бы мы никогда и не расставались. И наполнилось сердце моё тогда воспоминаниями о былом, грядущем и вероятностном, и вернулись ко мне все прежние чувства. И знал я, кто я есть. Не призрак, не ветер, но тот, кто повелевает ветрами. И ярким светом озарилась моя корона, и трижды ударил я своим посохом, и прошёл через дверь, помеченную кровью.

И снова ступени возникли под моими ногами. И стал я опять быстро взбираться по ним. Много жутких созданий встретилось мне на пути. Блуждающие сгустки густой тьмы, дрожащие, как пламя, обращающие во прах всё живое, к чему прикоснутся; ужасающие и мерзкие гарпии, что с яростными воплями бросались на меня, размахивая своими чёрными крыльями, нанося удары когтистыми лапами; нимфы тёмного начала, злобные и коварные, способные проглатывать души; ведьмы и демоны, вампиры и оборотни, гигантские змеи и летучие мыши. И все они, те, кто посмел бросить мне вызов, встать между мной и Небесной Герцогиней, были уничтожены. И море крови пролилось. И громыхал над всем этим дикий хохот Дочери Пустоши.

И вновь она встретилась мне, когда я был уже почти на самой вершине.

– Как тебе удалось выбраться? – удивилась Дочь Пустоши.

– Тебе это знать необязательно, – ответил я.

– Даже если ты и сможешь освободить её, – разозлилась она, – это всё равно ничего не изменит. Небесная Герцогиня никогда не будет твоей!

– Уйди с дороги прочь! – махнул я рукой и прошёл мимо неё.

Но рассмеялась Дочь Пустоши мне вслед. И смех её был способен погасить звёзды, я это чувствовал, и сама луна в страхе скрылась за облаками.

– А ты не думал, – вкрадчиво и коварно произнесла Дочь Пустоши, – что она, быть может, сама захотела быть здесь, и никто её не держит силой?

– Да неужто?! И потому вы приставили к ней Дракона?

– Глупый! – снова рассмеялась она. – Дракон нужен был, чтобы сберечь её от тебя! И твоей так называемой «любви»!

И эти её слова больно укололи меня.

«Сберечь от меня? – подумал я. – Но зачем?».

– Да-да, – тихо отозвалась Дочь Пустоши, словно бы услышала мои мысли, – всё так, – она приблизилась ко мне со спины, коснулась меня и стала шептать на ухо, – это ты во всём виноват. Ты – причина её страданий, ты – тот, кто привнёс в этот мир мрак разрушения. Сердце твоё, – Дочь Пустоши осторожно коснулась теперь моей груди, – источает тьму. Ты ведь чувствуешь? – я молчал, пребывая в растерянности, тревожные, тягостные мысли одолевали меня. И она этим пользовалась. – Конечно, чувствуешь! – продолжала Дочь Пустоши. – Прими свою судьбу. Не нужно бороться с ней. Ты ведь так устал, я знаю. Посмотри на меня, – она ласково взяла меня за руку и притянула к себе. Я развернулся к ней лицом, заглянул ей в глаза. И совсем иной предстала передо мной та, кого зовут Дочерью Пустоши. Лицо её открылось мне, не скрывала его больше медная маска. В больших глазах янтарного оттенка увидел я робкую нежность и пронзительную тоску. И кожа её не была теперь серой, и волосы её стали пышными и длинными, они струились водопадом к её бёдрам, окрасились они в огненно-рыжий цвет. И облачилась она в зелёное платье. – Ах, мой милый! – жалобно воскликнула та, кого зовут Дочерью Пустоши. – Как же много неизбывных страданий терзают тебя, как много всего тебе пришлось преодолеть! – она коснулась моего лица. – Останься со мной. Не нужно тебе никуда идти. Я тоже могу любить тебя. Я отдам тебе своё сердце, я подарю тебе всю себя без остатка. Я сделаю для тебя всё, что только пожелаешь. И даже чуть больше. Только скажи, что ты останешься со мной навсегда, что ты будешь моим.

И она стала целовать меня, и руку мою положила себе на грудь, и крепко сжала её. А я стоял не двигаясь, смотрел на неё равнодушно, не отвечал на её поцелуй. Но и отпрянуть я оказался не в силах.

И тысячу ложных видений наслала на меня тогда та, кого зовут Дочерью Пустоши. И увидел я Небесную Герцогиню, окружённую тьмой, и ветром гонимые лепестки белых роз. Герцогиня стояла мне вполоборота, и слёзы жемчужные катились по её щекам. Затем взглянула она на меня с укоризной и сказала:

– Посмотри, что ты сделал со мной!

И кровью сочились её раны, которые она мне показывала, и протягивала она мне сердце своё, которое обратилось холодным камнем и было разбито.

И прилетел в следующее мгновение огромный чёрный ворон, схватил Небесную Герцогиню и унёс её на своих чёрных крыльях. А из крови Герцогини родились красные нимфы воздаяния. Они набросились на меня и разорвали на части.

И было мне ещё множество видений. Как стояла Герцогиня на вершине башни и смотрела вниз, желая спрыгнуть. Как предавала тело своё водам священного озера, исчезая в нём навсегда. Как блуждала она в лабиринте и не могла найти выход, и была она от того страшно напугана. Как проводила дни свои в пещере, играясь с белками и напевая весёлую песенку о том, сколь счастлива она избавиться наконец от меня и что желает она мне самой жуткой смерти, полной мучений. Но видения эти и все прочие уже причиняли мне страдания, которые были хуже смерти. И где-то вдали был слышен голос Дочери Пустоши:

– Останься со мной, – без конца твердил этот голос, – скажи, что ты будешь моим.

Но я по-прежнему молчал. Я пытался отогнать ветрами от себя все видения, все наваждения, я внимал голосу сердца своего. И это был голос самой Небесной Герцогини, конечно. Ибо лишь её одну я любил искренне и по-настоящему. И связь наша была по-прежнему нерушима. Вещество связывало нас, нити судьбы связывали нас, наши души вопреки всему стремились к слиянию. И голос Герцогини говорил мне:

– Ну и что ты стоишь? Долго мне ещё тебя ждать? Я ведь могу и исчезнуть совсем. Ты этого хочешь, мой дорогой?

– Нет! – отчаянно кричал я. – Но её чары слишком сильны. Кажется, я пропадаю…

– Не говори глупостей, Мавинд. Разве может одолеть тебя какая-то колдунья?

– Она нечто большее, моя Герцогиня. Она есть сама тьма, сам хаос, она порождение Изначальности, она гибель всего сущего, Неизбывная Тьма её имя.

– И что?! – Небесная Герцогиня вдруг вскочила и стала ходить из стороны в сторону. – Ты теперь так просто сдашься? – она подошла ко мне ближе. – Сам постоянно твердишь о безумной любви, о том, что мы навеки связаны и ничто не может нарушить нашу связь, но первое же сложное испытание – и ты уже опустил руки!

– Это не так!

– Ты сдался! Ты перестал бороться!

– Я не сдался!

– Разве? Что-то незаметно!

– Я обязательно выберусь, я справлюсь, я смою с себя эти её чары…

– Так сделай уже что-нибудь! – воскликнула Герцогиня и присела на колени напротив меня, поправила волосы, она была теперь совсем рядом. – В сердце твоём, – она коснулась моей груди, и светлым сиянием озарилась моя душа, – заключена великая сила. Будь же сильным! Покажи мне, на что способен! Сделай так, чтобы я тобой гордилась! Не отступай! Покажи, как сильно ты меня любишь. Вставай! Вставай сейчас же! Пробудись! Пробудись! – она вскочила и отвесила мне хлёсткую пощёчину. – Небеса ждут!

И гром прогремел неведомо где. И я пробудился. Чары Дочери Пустоши пали. Она стояла передо мной в истинном своём обличии, она всё ещё нашёптывала мне на ухо сладкие речи и ласкала меня.

В руке моей возник нож, сияющий белым пламенем. И я пронзил им сердце Дочери Пустоши. Она вскрикнула пронзительно. И в глазах её застыли ошеломление и ужас.

– Это ещё не конец! – заявила она мне на последнем издыхании. И я знал, что это правда.

В ту же секунду Дочь Пустоши обратилась во прах. И я пошёл дальше. Поднялся на вершину башни. И увидел там мою прелестную Герцогиню. Она стояла ко мне вполоборота, у самого края, и задумчиво глядела вдаль. Ветер развевал её волосы, я ощущал их аромат. Так, словно все мои мечты уже стали явью. И я любовался её несравненной красотой. Как в первый раз. И как в последний. Предчувствие подсказывало мне, что мы вновь расстанемся. Но оно тут же развеялось, как только Небесная Герцогиня обернулась ко мне. Зелёное сияние её прекрасных глаз одарило меня живительной силой; безумная любовь клокотала во мне. И я забыл обо всём. Я бросился к ней навстречу.

– Ты всё же пришёл, – рассеянно произнесла Небесная Герцогиня. Будто не верила происходящему. Будто меня здесь с ней на самом деле и не было вовсе. И я не мог понять, вопрос это или утверждение, произносит она это с удивлением или радостью, с раздражением или злостью, а может, с досадой и разочарованием.

– Я никогда тебя не оставлю, – с трепетом и нежностью сказал я невпопад. Или скорее просто позволил этим словам вырваться на волю.

Она ничего мне на это не ответила. Лишь смутилась немного.

Я приблизился к ней. И осторожно коснулся её руки. Герцогиня чуть вздрогнула. Словно это касание причинило ей боль. Но она не одёрнула руку. Она позволила мне ощутить тепло. И сердце моё встрепенулось.

– Что с тобой приключилось? А что с твоим лицом, боже?! – воскликнула Селеда, взглянув на меня повнимательнее.

– Да так, – ответил я, – о ветку поцарапался по дороге.

– Ну да, ну да, – ёрничала Герцогиня, доставая платок, – видела я эту твою “ветку”, – она стала вытирать кровь с моего лица, – ходит тут, как шлю… – Селеда оборвала себя на полуслове, смутившись тем, что собиралась сказать, и тут же исправилась, – аки блудница, груди свои развесив всем напоказ! Смотреть противно!

Я удивлённо посмотрел на неё и ухмыльнулся.

– Что?! – возмутилась она, убрала платок, отвернулась от меня и снова стала смотреть вдаль.

Я молчал. Потом Герцогиня спросила, пытаясь скрыть злость в голосе (и у неё это почти получалось):

– Что она тебе сказала?

Я начал было отвечать, но прежде чем успел сказать хоть что-то, Селеда предупредила меня:

– Только говори мне правду!

– Сказала, что я не отыщу тебя, что ты никогда не будешь моей.

Герцогиня фыркнула в ответ, и мне это понравилось.

– Ещё она сказала, что ты находилась здесь добровольно.

– Чушь! – мгновенно отрезала Небесная Герцогиня.

– И Ведьма сказала то же самое.

– Чушь! – упрямо повторила она. Но затем спокойно добавила, тяжело вздохнув. – Я не хотела быть здесь, я была вынуждена…

– Конечно! Ведь они похитили тебя и удерживали тут. Я так и знал, что всё это…

– Да нет же! – прервала меня Селеда. – Не в этом дело. Я бы вполне могла сбежать. Это было бы трудно, но у меня получилось бы.

– Так почему же не стала?

– Да потому что всё, как всегда, из-за тебя, подлец!

Я опешил от этих её слов и уставился на неё, как болван.

– Из-за меня?

– Ну, конечно!

Я решил ничего не уточнять. Лишь снова стал рассматривать здешние просторы. А Герцогиня, вернув себе самообладание, чуть прижалась ко мне и обхватила мою руку.

Сердце моё растаяло.

– Когда я только оказалась здесь, – начала она объяснять некоторое время спустя, – я этому совсем не обрадовалась, знаешь ли. И я ждала, что ты придёшь. Но тебя всё не было. Я злилась, я расстраивалась. А потом подумала, что, может быть, оно и к лучшему. Ведь мне нужно было побыть одной. А от тебя нигде не скроешься! – она заглянула мне в глаза с явно наигранной строгостью.

И я возгордился собой, хоть, может, и не стоило. Герцогиня не обратила на это внимания и продолжала:

– Ну и, в общем, решила я, что будет лучше мне какое-то время побыть здесь.

– И даже “ветка” тебя не смущала?

– Смущала? Да она меня жутко бесила одним своим видом! Я её терпеть не могла! Но потом она куда-то исчезла. За тобой увязалась, наверное.

– Нет, я её нигде не видел.

– Это не значит, мой дорогой, что её не было рядом.

На это мне было нечего ответить. И мы просто стояли в тишине, вслушиваясь в песню ветра, пока Герцогиня не сказала:

– Ну, обними меня, что ли, дурачок!

Я посмеялся и обнял её крепко. В небе зажглись звёзды, а ветер стал тёплым. И пролетела над нами стая летучих мышей. И нежились мы самозабвенно в ласках друг друга. И томные вздохи наши порождали серебряный вихрь несокрушимых надежд, а биение трепетное сердец наших, сплетённых воедино священными узами, превращалось в музыку сфер. И раздался вдруг крик Первозданного Феникса. И сам Дух Первоначал Всего Сущего обратился к нам. Он призывал нас оставить позади все распри во благо Линдеракса. Но я ответил, что это решать Небесной Герцогине. А она, покачав головой, сказала:

– Нет, ещё не время.

И Первозданный Дух Всего Сущего удалился в свои покои. А мы всё никак не могли сполна насладиться нашим счастьем. Герцогиня, казалось, хоть на какое-то время обо всём забыла. Словно бы и не случалось меж нами Разлада. И она спросила меня:

– Почему так долго?

– Нелегко было найти это место, – отвечал я, озираясь по сторонам. – Когда я следовал за веществом, что нас связывает, я всякий раз оказывался не там, где нужно.

– Да, так всё и должно было быть.

– Мне пришлось отдать медальон, чтобы попасть сюда.

– Ах! – воскликнула она удивлённо и отстранилась от меня. – А как же ты теперь..?

– Да всё будет в порядке, – заверил её я. – Не переживай.

– Но ведь… – произнесла Герцогиня расстроенно. Она прикусила губу, нахмурилась и явно о чём-то крепко задумалась.

Я спросил её, о чём она думает. Но Селеда молчала. Всё сильнее одолевали её тягостные думы.

Затем она сказала мне:

– Ты ведь знаешь, что тебе нужно быть сильным?

– Да, любовь моя, конечно.

– И ты сможешь всё преодолеть.

– Что-то случилось? – спросил я Герцогиню и нежно провёл ладонью по её щеке.

– Я всё ещё зла на тебя.

Сердце моё онемело, отозвавшись болью на эти слова, но я не подал виду.

– Я понимаю.

Ветер усилился и вновь стал холодным.

– Но ты должен знать, что это всё… что я… я не хочу…

Она едва сдерживала слёзы. И я приблизился к ней, встав у самого края башни, и я стиснул её ладони в своих и сказал:

– Милая моя, всё хорошо. Я обещаю, я буду сильным. Ничто меня не остановит.

И раздался вновь крик Первозданного Феникса. На этот раз прозвучал он громче. Небесная Герцогиня вздрогнула и вдруг торопливо заговорила, глядя на мои руки:

– Послушай меня. Я должна сказать тебе кое-что важное. У нас мало времени. Помнишь, что я тебе сказала, когда ты едва не рухнул с горы Непреложного Единства?

– Помню, разумеется! Как я могу забыть? Эти слова…

– Что именно я тебе сказала?! – она крепко сжала мои руки. – Я должна быть уверена!

– Nonsinamtecadere, – растерянно отвечал я.

– Хорошо. А теперь запомни: ты должен будешь без конца повторять эти слова. Иначе ничего не получится…

– Любимая, объясни мне, что происходит, прошу тебя.

– …Иначе ты потеряешь меня навсегда, – Селеда склонила голову в глубокой печали, лицо её исказилось, и слёзы скатились по щекам Герцогини.

Тучи сгущались над нами. Вспыхнула молния, грянул гром. Начался дождь.

– Я этого не позволю.

– А я не хочу этого, понимаешь ты, нет?! – яростно и в то же время жалобно прокричала она, прерывая меня в очередной раз, не обращая внимания на мои слова.

И тогда я понял, что должно, видимо, случиться что-то действительно страшное.

– Объясни мне, что происходит!

– А что тебе подсказывают ветра?

– Неважно. Я хочу услышать это от тебя.

– Я не могу тебе сказать. Но ты должен знать, что я это всё не со зла.

– Я так никогда о тебе и не думал.

Печально вздохнула Герцогиня. Вытерла слёзы. И затем столкнула меня с башни.

И снова я стал падать. И слилось воедино тогда всё пред глазами моими – былое, настоящее, грядущее и вероятностное. И видел я последний предел, и падение моё с вершины горы Непреложного Единства, я видел танец Небесной Герцогини средь облаков. Я видел тёмное небо, вспышки молнии. Я видел, как Селеда, перегнувшись через край, кричит мне:

– Повторяй слова!

И я повторял их бесчисленное множество раз. Вслух и про себя. «Nonsinamtecadere».

И возникла вдруг из ниоткуда Сахидара. И бросила она мне мой медальон. И схватил я его в самый последний момент. И рухнул я в воды озера. А Небесная Герцогиня, успел я увидеть, села верхом на Первозданного Феникса и улетела прочь.

Пока не стало слишком поздно

После сражения с Драконом у башни я рухнул в воды священного озера, сжимая медальон в руке, и вышел к берегу его на последнем издыхании. Всё, чего я хотел, это лишь увидеть Небесную Герцогиню в последний раз; чтобы, когда Смерть унесёт меня на своих чёрных крыльях в царство вечной тьмы, я мог бы смотреть в её прекрасные зелёные глаза.

В руках моих было моё израненное, пылающее огнём несметной тоски сердце. Я вырвал его из груди и бережно опустил в воды озера. И в тот же самый миг оно окрасилось алым цветом, затем поднялся ветер, а в небе проявился образ Селеды. Она была сурова, непреклонна и вместе с тем печальна. Небеса от того сделались мрачными и хмурыми.

– Зачем ты вновь пришёл ко мне? – грозно спросила она, и ветер разнёс её голос по всей земле, птицы несли на крыльях своих тяжесть её горя. – Я не хочу тебя видеть!

Я смотрел на неё с нежностью, говорил о любви и молил о прощении.

– Мне не нужны твои слова! – яростно отрезала Небесная Герцогиня. И небо почернело. Где-то вдали прогремел гром. – Они ничего не стоят! Ты ведь врал мне. Причём, врал так искусно, что я никогда не смогу тебе поверить. Уходи! И никогда больше не возвращайся.

Небесная Герцогиня взмахнула руками, высыпала ворох звёзд и отвернулась от меня. Но я остался; лёг на берег, прям под тем деревом, которое взрастил и на котором ветром нацарапал дату нашей встречи и первые буквы наших имён. Я закрыл глаза и слушал, как сердце моё бьётся в руках Небесной Герцогини. Сердце моё таяло, я ощущал глубокое умиротворение. Потому что находился именно там, где хотел – рядом с моей Герцогиней. Пусть она и была на меня зла, пусть не могла простить. Я был готов к смерти.

– Ты можешь убить меня, – прошептал я, не открывая глаз. – Ты можешь сделать со мной что угодно, можешь покарать, можешь хоть живьём закопать, хоть на костре сжечь. Но я не хочу и не могу больше быть в том мире без тебя.

Она ничего не ответила. Я слышал, как бушует ветер, как гремит гром и кричит Первозданный Феникс, парящий где-то над моей головой. Герцогиня же упорно хранила молчание.

Вскоре я погрузился в сон. И во сне я, конечно, увидел её. Небесная Герцогиня с задумчивым видом сидела на берегу того же алого озера, обхватив колени и склонив голову. Взгляд её, неизменно печальный, был обращён куда-то вдаль, туда, где виднелась лодка, в которой плыли я и Великий Отче. Герцогиня еле слышно прошептала:

– Почему ты так поступил со мной?

И она посмотрела на меня с укоризной. На того меня, который тенью навис над ней и источал тягучую тьму. На щеках её были видны следы высохших слёз. И я едва не съёжился от боли, увидев это. Я бросился к ней, чтобы заключить в объятья, чтобы утешить. Но в тот миг, когда я едва коснулся её, она тут же исчезла в лёгкой зеленоватой дымке; и весь мир тогда вдруг переменился. Поднялась свирепая буря, а звёзды, сиявшие в небе символом Великого Предела, оказались скрыты завесой чёрных туч. И воцарилась тьма, в которой растворилась и тень моя.

– Не уходи, прошу тебя! – крикнул я отчаянно, обратившись к небу, и стал глядеть по сторонам.

Мир был пуст без неё, он пребывал в руинах. Я видел разрушенные здания и планеты, лениво вращавшиеся неведомо зачем, видел разбитые мечты и напрасные надежды, видел боль утраты и горечь сожалений, видел нетленные тела давно умерших богов, дрейфующие во мраке равнодушного космоса, видел холодный свет погасших звёзд, видел символ Великого Предела в центре самой вселенной, пылавший ярким огнём, видел знаки, указывающие на незримое присутствие Небесной Герцогини. Я искал её всюду. Я следовал знакам. Но никак не мог её найти. И я слышал при том её голос. Она кричала:

– Я здесь, глупый! – и весело, задорно смеялась при этом. – Догоняй!

Я оказался сбит с толку. «Откуда столь внезапная перемена в её настроении?» – пронеслось у меня в голове (ибо я не знал, что это лишь сон). Но я тут же отогнал эту мысль, сказав себе: «К чему задаваться лишними вопросами, когда происходит что-то хорошее? Особенно, если это происходит впервые за долгое – слишком долгое – время».

Мною владело одно лишь желание: поскорее отыскать мою Герцогиню. И я неустанно искал её всюду, следуя её призыву. Я слышал смех Герцогини, слышал шелест её платья, звук её шагов. Я шёл на эти звуки. Но только глубже погружался во тьму. И когда я очутился в самом сердце её, я вновь услышал голос Селеды, который уже не был таким радостным, весёлым и задорным.

– Напиши мой портрет! – жутко прошептала она мне в левое ухо. – Пока не стало слишком поздно! – и тут же прошептала в правое.

А потом вмиг исчезла. Я почувствовал, что её больше нигде нет. Ибо сердце моё пронзила сама Пустота. И тогда я проснулся, испуганно раскрыв глаза. Тяжесть бытия снова обрушилась на мои плечи, нестерпимая боль охватила меня. Я посмотрел на небо и увидел, что Небесная Герцогиня вернулась. Её призрачный образ обитал среди звёзд. И оттуда наблюдал за мной. Она игралась с моим сердцем, и во взгляде её что-то переменилось. В нём появились нежность, мягкость и сочувствие.

– Ты теперь понял, что тебе никуда не деться? – спросила она лукаво.

– Может, и понял, – ответил я, чувствуя, что силы окончательно покидают меня. – Но что всё это значит?

– Выходит, не понял?

– Смотря о чём речь.

– Ну а главное, ты знаешь, что?

– Что?

– Ну, то самое…

– То самое?

– Да.

– Ох…

– Я хочу знать… – подсказывала Герцогиня.

– Что ты хочешь знать, любовь моя?

– Ну, как же ты не понимаешь! – сокрушалась она. – Вспомни, о чём я спросила тебя, когда мы впервые осознали, что навеки связаны?

Я улыбнулся. Мне было приятно знать, что она тоже помнит об этом. Но вместе с тем я понимал, что этот вопрос возник неспроста. И вряд ли всё станет как прежде, вряд ли она сможет так легко простить меня. Сможет ли вообще хоть когда-нибудь? Я этого не знал. Однако и думать об этом сейчас не мог. Ибо воспоминания тёплой волной окутали меня. И даже боль чуть отступила.

Воспоминания были живыми. Они вернули мне те дни, когда Небесная моя Герцогиня установила гармонию, усмирив бурю в моей душе, а весь мир был пронизан чувством всепоглощающей любви. Мы шли вместе к звёздам сквозь серый туман обыденности, и она всё спрашивала: «А ты уже сходишь по мне с ума, любимый?». «Нет, душа моя, – отвечал я после некоторых раздумий, – кажется, пока ещё нет». И тогда она вздыхала печально: «Эх!» – и добавляла затем: «А мне вот очень нужно, чтобы ты сходил по мне с ума!».

Но я ей так этого и не сказал. Сам не знаю, почему. И я горько сожалел теперь об этом. Умирать было бы гораздо легче, если бы я подарил ей те слова, если бы чаще говорил о том, как сильно, как действительно безумно я её люблю.

– Ну и?.. – услышал я голос Небесной Герцогини. И все воспоминания померкли.

– Да, – откликнулся я, – помню, любовь моя. Ты спрашивала, схожу ли я по тебе с ума.

– Угу, – довольно произнесла она, томясь ожиданием.

И в этот самый миг я увидел, как мчатся в мою сторону чёрные псы, готовые разорвать меня на куски. И я стал думать о том, что, быть может, это именно то, что должно произойти, а раз так, то мне не стоит этому противиться. Но прогремел вдруг в небе гром, вспыхнула молния и Герцогиня яростно прокричала:

– Просто скажи это уже наконец!

И я повиновался. Я не мог иначе. Я произнёс заветные слова.

– Я схожу с ума от любви к тебе, душа моя!

И только один из чёрных псов успел вцепиться мне в ногу. Я вскрикнул от боли. Затем они тут же были отосланы назад. А Герцогиня спустилась с неба, взглянула поближе на мои раны и забрала с собой в храм торжества её величия, чтобы выходить меня.

– Но даже и думать не смей, подлец, что я тебя окончательно простила! – заявила она. И после всё померкло.

Путь к оздоровлению

Когда я очнулся, мы были уже возле храма. Поднимаясь по мраморной лестнице, на руках нёс меня сатир. Селеда шла рядом и с тревогой глядела на меня. Я толком не помнил себя, всё было как во сне.

Меня внесли внутрь. В центре храма я увидел статую Небесной Герцогини, а на стене – фреску, изображающую сцену моего падения с вершины горы Непреложного Единства. И Селеда тянула ко мне руки, произнося своё знаменитое «Nonsinamtecadere». Эти её слова были частью фрески. И я, казалось мне, услышал их вновь.

Я то погружался в неизбывную тьму, то возвращался вновь. Я улавливал лишь обрывки слов, фраз, прикосновений, движений и всего происходящего вокруг.

Меня уложили на алтарь. И тёмные, суетливые фигуры мелькали тут и там. Я был охвачен болью. Я слышал встревоженный голос Селеды, срывавшийся порой на крик. Она обращалась не ко мне. Но к кому – я не знал. Я хотел, чтобы она говорила только со мной.

– Ты такая красивая! – прошептал я ей в бреду. И увидел, как обратила Герцогиня на меня свой обеспокоенный взор. Она приблизилась ко мне и взяла за руку. В руке своей я сжимал медальон, который успела мне вернуть в самый последний момент Сахидара. – Я видел тебя во сне, – продолжал говорить я. – Ты явилась мне из тьмы, ты забрала меня с собой. Я не хочу быть один. Останься!.. Я хочу, чтобы ты осталась. Со мной. Навсегда.

Герцогиня утешает меня и успокаивает. Она оборачивается к кому-то, кого я не вижу, и просит помощи. Я слышу чьи-то торопливые шаги. И после проваливаюсь во тьму. А потом опять возвращаюсь. И так несколько раз. Я вижу, как ладони Герцогини сияют мягким зелёным сиянием. Она залечивает мои раны. Мне становится легче, силы возвращаются ко мне. Я вижу, как она корчится от боли. Я пытаюсь что-то сказать, пытаюсь встать, пытаюсь вырваться. Но множество рук возникает тут же неведомо откуда, они удерживают меня. И я сдаюсь. Снова наступает тьма. Проходит время. И я обнаруживаю себя в покоях дворца. Рядом со мной сидит Великий Отче.

– Селеда! – кричу я, с трудом выговаривая слова. И начинаю кашлять. Великий Отче протягивает мне чашку с водой. Я выпиваю. – Где Селеда? – спрашиваю я, приподнявшись.

– Она ушла, – отвечает Отче.

– Совсем?

Отче встаёт и, повернувшись ко мне спиной, отступает в дальний угол покоев. Словно чувствуя свою вину. И я не понимаю почему.

– Ну, можно, наверное, и так сказать.

– А как ещё можно сказать?

Отче поворачивается ко мне. В руках он держит трубку.

– Можно сказать, что сейчас это неважно. Её здесь нет. И ты её не увидишь.

– Никогда?

Великий Отче подходит ближе, наклоняется ко мне и с улыбкой говорит:

– Тебе не нужны мои ответы. У тебя есть свои собственные.

Он садится вновь на стул.

– Отдыхай, набирайся сил. Вот что важно. Тебя ждут великие свершения. И новые испытания.

Откинувшись на подушку, я закрываю глаза. И вижу пред собой Селеду. Она танцует среди звёзд. Она печальна, но по-прежнему необычайно прекрасна. Сердце моё разрывается от тоски. Я открываю глаза и задаю Отче вопрос, на который заранее знаю ответ.

– Она излечила меня?

– Да, сын мой, всё так. Она излечила тебя.

– Но почему?

Великий Отче смеётся, встаёт и направляется к двери. Стоя в дверях, он оборачивается ко мне и говорит:

– Я ведь уже сказал тебе, у тебя есть все ответы. Я слишком высокого о тебе мнения, чтобы подменять твои ответы своими.

– Может и напрасно.

– Может быть. Но подумай сам теперь: почему она излечила тебя?

Я гляжу на Отче пристально. И он глядит на меня в ответ. Я размышляю. И отвечаю:

– Потому что настоящая любовь никогда не умирает.

Великий Отче загадочно улыбается мне и слегка, едва заметно кивает. Он закуривает трубку и уходит. А я возношу молитву к Всесильной Матери и медленно погружаюсь в сон.

Ещё одно письмо Царя Всех Ветров к Небесной Герцогине

А мне бы хоть словом с тобой перекинуться. Я так скучаю! Знаю, я обычно в письмах всё говорю или в своих рассказах. Но сейчас захотелось просто написать тебе. Так, как будто ты всё ещё здесь, со мной. Как было когда-то. Мне очень тебя не хватает. С тобой мне было хорошо, спокойно. Ты делала меня сильным. С тобой я действительно верил, я точно знал, что способен на всё, что для меня нет ничего невозможного. А без тебя я чувствую постоянную усталость. И отчуждённость. И одиночество. И пустоту. И вину за содеянное, конечно.

Прости меня.

Завтра твой день. Наш день. Я всегда жду его с нетерпением. Но завтра у меня очень много дел. Будет суета сует. Однако я всё равно очень постараюсь сделать всё то, что делал всегда; ну или в прошлую среду, по крайней мере.

Я опять слишком много болтаю. Но раз уж начал... Скажу то, что собирался написать в завтрашнем письме. Я так сильно скучаю по тому, что я мог читать тебе свои рассказы. И даже черновики! Я никому никогда не читал свои черновики, не разрешал даже взглянуть на них. Да и вообще, я терпеть не мог читать вслух что-то своё, ты знаешь, я тысячу раз тебе говорил об этом. И мне так ужасно не хватает того, что, закончив рассказ, я мог тут же прочесть его тебе. И ты слушала меня так, как будто в жизни нет ничего важнее этих слов. А выслушав до конца, ты всегда говорила правильные вещи. Хорошие или не очень. Но всегда правильные. Ты понимала мой мир, как никто другой, и вместе с тем ты видела то, что неизменно ускользало от моего взгляда. И это я тоже говорил тебе неоднократно. Но ты всегда утверждала, что не против, если я стану повторяться. Даже если тысячу, множество тысяч раз скажу одно и то же. Ты будешь не против. И ты была не против. Ты могла слушать меня непрерывно в течение десяти часов. И ты внимала каждому моему слову. Они оставались с тобой. Они не улетали в пустоту. И в этом я видел такую невероятную красоту, что готов был разрыдаться. А теперь, всякий раз когда я заканчиваю рассказ, я будто срываюсь в бездну. Потому что не могу прочесть его тебе. Но больше всего я, пожалуй, скучаю по тому, какое единство мы с тобой обретали. Словно бы сердца наши действительно сливались воедино. Я никогда раньше ничего такого не испытывал. Я очень скучаю по тебе. По всей целиком. По тому, какой ты была. По звучанию твоего голоса. По тому, как ты начинала тараторить, когда злилась на меня. Не слышать твоего голоса каждый день – это страшная мука. Засыпать и просыпаться одному в пустой постели, без тебя, – это всякий раз словно маленькая смерть, это как порез, нанесённый на самое сердце моё. Иногда среди ночи я просыпаюсь от того, что мне кажется, будто я чувствую тебя рядом. Но это ощущение вмиг растворяется. И я снова проваливаюсь в пустоту. И ощущаю горечь на моих губах. А хотел бы ощущать сладость твоих поцелуев. Хотел бы смотреть в твои зелёные глаза. В них я бы наверняка нашёл то прибежище, которого всегда искал. Я очень по тебе скучаю. Мне очень тебя не хватает. Прости меня, пожалуйста, за всё. Я люблю тебя.

Священная среда

Всё было предрешено с самого начала. Я сокрушался, ты помнишь, быть может, что не встретил тебя раньше. Но, видимо, всё должно было случиться именно так, как случилось, именно тогда, когда случилось. Что ещё мне теперь остаётся, кроме как покориться судьбе? А ведь прежде, до встречи с тобой, никогда не удостаивал я особым вниманием эту категорию бытия, если это можно так назвать; более того, я относился к ней скорее с презрением, я считал, что она есть лишь прибежище тех, кто слаб духом и неспособен принять несокрушимую, неумолимую власть хаоса, неспособен осознать и себе самому хотя бы признаться, что он есть всего-навсего крошечная песчинка в бескрайней пустыне мироздания.

Так я думал. А потом появилась ты. И изменила всё. Не волею своею, но своим присутствием. Ты подарила мне свою любовь, ты открыла мне глаза, явила мне истину. И иным стало моё отношение к миру, восприятие моё всех его явлений.

Ты пришла ко мне пятого февраля две тысячи двадцать пятого года, в среду. И этот день я провозгласил священным, и я молился за тебя в этот день, пусть и не верил в бога (я верил, что это всё равно должно что-то значить), и я писал тебе письма, хоть слова мои были бессильны, и я кормил бездомных кошек, ведь ты почитала их больше, чем людей, и я выискивал всюду белок, ведь были они тебе милее едва ли не всех божьих созданий, и я вкушал мидии, ведь то было твоё любимое лакомство, и я отказался принимать в пищу репчатый лук, ведь ты не выносила его вкуса, и я воздвиг тебе алтарь, ведь я любил тебя больше жизни, я тосковал по тебе сильнее, чем по дождю цветы тоскуют в жаркий день.

Ты появилась на свет второго июля две тысячи второго года, во вторник, а я – двенадцатого мая тысяча девятьсот девяносто пятого года, в пятницу. Второй и пятый дни недели – то числа дня твоего рождения и месяца моего рождения соответственно. А если сложить их вместе, то получится семь – а это уже месяц твоего рождения. И кстати, дата нашего знакомства – пятое февраля – тут тоже всё сходится. А разница в возрасте у нас с тобой составляет семь лет. Снова это число. Кроме того, первая буква моего настоящего имени находится на десятой позиции алфавита, а первая буква твоего имени – на семнадцатом. Между ними, таким образом, семь позиций. А если сложить все числа, составляющие даты наших рождений, то в твоём случае получится тринадцать, а в моём – тридцать два. Один плюс три будет четыре, а четыре пополам – это два: день твоего рождения. Три плюс два будет пять – месяц моего рождения опять-таки. Разве могу не верить я, что ты была ниспослана мне судьбой?

И всё же наша встреча случилась, видимо, не слишком вовремя. И для тебя, и для меня. Поэтому всё вышло именно так, как оно вышло. Но это отнюдь не значит, что я не люблю тебя всем своим сердцем, что не хочу каждое мгновение разделить с тобой и только с тобой одной. Судьба вмешалась в наши жизни, и обошлась с нами она очень жестоко. Однако у меня для неё на это есть лишь только один ответ:

Iterumiuncta.

Это всё о тебе

Не знаю, откуда это взялось, но сколько себя помню, в пространстве души моей (или как это ещё назвать?) возникали образы, которые были почти столь же реальны, как и всё то, что я видел вокруг. Больше всего они походили, пожалуй, на воспоминания, и от действительных воспоминаний отделяло их только моё предельно ясное осознание отсутствия в таком случае соотношения между образом, оставшимся со мной, и реальным свершившимся когда-то событием.

Самым частым образом, который к тому же преследовал меня и в моих сновидениях, был образ прекрасной и загадочной девушки в чёрном платье. У неё были длинные волосы, бледная кожа и большие зелёные глаза. Я не знал, кто она такая, но её появление – во снах или наяву, в тех непостижимых видениях – всякий раз пробуждало во мне и восторг, и самые нежные и вместе с тем пронзительно-тоскливые и тёплые чувства – будто мы были когда-то очень близки, но пережили долгие, неисчислимые дни тягостной разлуки. Она являлась как спасение, как та, кто вызволит меня из душной, серой и пошлой обыденности, как та, кто подарит высший смысл. И я готов был следовать за ней; во снах же я и вовсе сразу бросался в её объятья, я целовал ей руки и, глядя в глаза, признавался в любви и умолял остаться со мной навсегда. Но она становилась сразу такой печальной, она, склонив голову, с трепетом сжимала мои ладони и дрожащим голосом говорила: «Прости, я не могу…», и она исчезала тут же во тьме; и лишь нарастающий шум дождя оставался со мной.

Просыпаясь, я хотел только одного: вернуться туда, где мы могли бы быть вместе.

И я вставал с постели, я шёл неведомо куда, шёл едва ли не наощупь, иной раз спотыкаясь и падая; да и вообще я был сам не свой; я искал её всюду, я жил мыслями и грёзами о ней, я стремился отринуть мир, меня окружавший, ибо он даровал мне лишь боль, одиночество, отчуждение и совершенно пресную, тягостную тоску.

Я проделал долгий путь, я был в далёких краях. И повсюду мне мерещилась эта девушка. Во снах я видел её чаще и чаще. Она звала меня за собой и скрывалась во тьме. А я гнался за ней и не хотел просыпаться.

Когда же силы покинули меня, я заперся в высокой башне, которая как нельзя кстати возникла на моём пути и не была никем занята.

Там я стал записывать увиденное – во снах и наяву, я стал сочинять самые разные истории о ней, о нас, о наших встречах, мечтая, что однажды это непременно случится.

Но годы шли. А прекрасная девушка с дивными зелёными глазами мне так и не встретилась. И я подумал, что, наверное, слишком она хороша для этого мира. И я утратил всякую надежду. И я отринул всецело и окончательно этот мир, где не суждено нам было встретиться. И утопая в своём горе, в своих грёзах и мечтах, я, сидя в своей высокой башне, выстроил из слов для нас целый мир, целый воздушный замок размером со вселенную, в самом центре которой сиял мощью тысячи солнц символ Великого Предела. И там, в том мире, мы могли быть вместе.

И когда проснулся я однажды зимним утром, пройдя этот трудный путь до конца, испив до дна эту горькую чашу, я, утомившись, отдав всего себя, покинул башню. И тут же разрушилась она сама собою. И я вернулся туда, откуда пришёл. И я бродил бесцельно среди серых домов и пустых лиц, пустых душ. И вдруг увидел я ту, кто была мне милей всех самых дивных чудес мирозданья, кто была мне дороже всех сокровищ на свете. Бледное, как луна, личико, тёмные, длинные волосы, большие, зелёные, широко поставленные глаза, очаровательный носик, пухлые губки, брови – словно вороновы крылья. Это была – Она. Та, что являлась мне во снах и видениях. Она была, как песня, как сияние света, добытого древними богами в начале времён; и с ней ощутил я небывалое единство, и я знал, что соитие наших душ породит Вещество.

И гонимый ветром, гонимый страстью, я приблизился к этой волшебной деве, я взял её за руку и, глядя в глаза, тихо сказал:

– Я искал тебя всюду. Без тебя мой мир не может быть цельным, а душа моя не узнает покоя. Мои сны, все мечты мои и грёзы – они лишь только о тебе. Позволь остаться навсегда с тобой, прибежище найти надёжное в ласках твоих, в нестерпимой нежности твоей, в безумной, обжигающей любви твоей. Позволь мне быть рядом, когда все отвернутся, позволь забрать твою боль и развеять тоску. Позволь отдать тебе на съедение израненное сердце моё. Позволь нашему миру свершиться. И пусть явью обернутся все мои светлые сны!

И если вдруг наступило, наконец, то самое долгожданное для меня мгновение, когда бегут твои глазки прелестные по строчкам этим, что пропитаны чувством вечным, неизбывным, самым нежным и ярким, то знай же, что это всё о тебе и для тебя. Мы останемся здесь навсегда. Я тебя люблю.

Я не дам тебе упасть

То был чудесный, восхитительный день. Ведь вновь сжимал я крепко её ладонь в своей. И боялся отпустить. Будто если отпущу хоть на мгновение, она тут же исчезнет, покинет меня навсегда, растворится во тьме. И я держал её. А она не противилась. Мы сидели на облаке, смотрели вдаль. Лишь время от времени я украдкой поглядывал на неё – любовался. И пытался по выражению лица понять, о чём она думает. В какой-то момент я не сдержался, мысленно спросил у неё напрямую:

«О чём ты думаешь?»

«О том, когда ты заговоришь и испортишь момент», – отвечает она.

Усмехнувшись, я замолкаю. А Селеда прижимается ко мне, утыкается лицом мне в плечо.

– Ладно, – говорит она вслух так, словно готовится признаться в чём-то совершенно непростительном, – на самом деле я думала о том, что будет, если я упаду. Спасёшь ли ты меня или позволишь упасть? – она заглянула мне в глаза, стараясь разглядеть истину, прежде чем успеет она сорваться с губ моих.

– Тут может быть только один ответ, дорогая моя, – сказал я. – Nonsinamtecadere.

– Да? Неужели?

– Конечно! Ты меня спасала много раз. Должен ведь и я спасти тебя хоть однажды.

– Вот и я так считаю, – заключила Небесная Герцогиня.

И с этими словами она бросилась вниз. А я тут же без колебаний последовал за ней. И я тянул к ней свои руки, я мчался так быстро, как только мог, я пытался поймать её. Но Герцогиня ускользала от меня. И она улыбалась мне. Её очевидно забавляли мои усилия, мой дикий страх, мои опасения, что я могу вновь потерять её навсегда, которые полностью завладели мной, и моя непоколебимая решимость во что бы то ни стало не допустить этого. Ей нравилось видеть это в моих глазах, нравилось чувствовать, что нет для меня на свете ничего дороже, чем она, её любовь, её присутствие в моей жизни. И я подгонял ветра, чтобы несли они меня ещё быстрее. И быстрее, и быстрее. Я уже начал думать, что не удастся мне спасти её от падения, я видел, как падает она и растворяется во тьме. И крик отчаяния вырвался из моей груди. И светом золотистым, я заметил, охвачен оказался весь мой лик. И в самый последний момент я схватил Герцогиню и заключил в объятья. И вернул её небесам. И смеялась она радостно. И сказала:

– Ты сумел! У тебя получилось! Ты не дал мне упасть!

И она поцеловала меня в щёку, и я возгордился собой, я стал ещё более могущественным, чем прежде.

Возвращение домой

Время течёт, как река. Бурная река, что сносит всё на своём пути. И я растворюсь однажды в её водах. И это хорошо. Ведь она смоет мои грехи, избавит меня от тяжкого бремени, которое несу я в сердце своём. И я снова стану свободным, и я вернусь домой, к тебе, моя родная. И как знать, может, этот миг уже наступил?

Каждую тридцатую ночь, когда звёзды вновь вспыхивают знаком Великого Предела, я слышу твой голос, я слышу музыку и журчание бесконечной реки. И душа моя переносится туда, где мы с тобой сливаемся воедино и хоть ненадолго можем вернуться к началу начал.

В тёмной комнате, где сам воздух пропитан пронзительной нежностью, где сердцу тут же становится тепло и спокойно, где исчезают все тяготы, тревоги и страдания, я не вижу ничего, кроме зелёного сияния самых прекрасных на свете глаз и мрачного силуэта Владычицы Небес.

Я не знаю, как мы снова оказались здесь, но я не посмею спросить её об этом. Мне страшно, что слова мои могут разрушить волшебство момента, неведомо откуда взявшуюся благодать, воплощающую все мои мечтания.

Я осторожно приближаюсь к ней, я беру её за руку. Она не двигается и молчит. И я понимаю, что без слов нам всё же не обойтись. Но я оттягиваю этот момент как только могу. Я обнимаю её за талию. Она не возражает. Я прижимаюсь к ней, и всё словно бы возвращается на круги своя. Словно и не было никакого Разлада. И сердце моё ликует. И прижимаюсь я к ней ещё теснее, сжимаю её в своих объятьях. И ветер подхватывает нас, дабы унести на небеса, но я усмиряю его. Ещё не время. Я вдыхаю аромат её волос. И мы начинаем медленно покачиваться в танце под музыку. Я закрываю глаза. Я касаюсь губами её лица – так, словно боюсь, что она растворится, как мечта. И наверное, это всё неспроста.

– Останься со мной, – шепчу я ей на ухо снова и снова, не помня себя, – только останься со мной, прошу тебя. Останься со мной.

Она терзает меня холодным молчанием какое-то время. Но я целую её губы, и они раскрываются, чувственно дрожа, как цветочный бутон, и танец их робкий складывается в жестокий приговор, который разбивает сердце моё. И я слышу даже, как звенят его осколки. И она это тоже слышит. И жемчужные слёзы таят на её щеках, и растворяется в них зелёное сияние.

– Я не могу, – еле слышно говорит Селеда.

Но небо подхватывает эти слова. И гремят они страшно, непоколебимо, утверждая обречённость. И птицы кричат встревоженно, устремляются они в тишину, в пустоту. И говорят они со мной на языке снов. А ветер, взмахнув крыльями, повторяет за ними:

– Ничего ещё не потеряно.

Но в это уже никто не верит.

– Я не могу, – повторяет Селеда. Словно пытается убедить в этом саму себя.

А я лишь прижимаюсь к ней ещё сильнее, крепче сжимаю её в объятьях. Я боюсь её отпускать. Я не хочу её отпускать. Я не могу её отпустить.

– Мне так хорошо с тобой, – шепчу я ей исступленно. И сердце своё пытаюсь склеить ароматом её волос. – Я так устал… как жить без твоей любви? Скажи мне. Я не знаю. Как жить без твоей любви? Это невыносимо.

– Не думай об этом сейчас, – успокаивает она меня, и проводит рукой по моим волосам. – Я здесь, с тобой. У нас есть ещё немного времени. Что ты хочешь мне сказать?

– Я всегда буду любить тебя.

– Даже если я совсем-совсем тебя забуду?

– Даже если ты захочешь предать меня смерти. Я буду верен тебе до самого конца.

– Даже если мы не будем больше вместе?

– Даже если я буду обречён на вечное одиночество.

– Даже если ты больше не увидишь меня и не услышишь моего голоса?

– Ты всегда будешь в сердце моём. А значит, не покинешь меня никогда. И умирать я буду с именем твоим на устах. И в самые последние мгновения мои, я точно знаю, ты явишься мне, и голосом твоим со мной попрощаются все миры.

Селеда подарила мне нежный поцелуй и сказала:

– Скоро всё закончится.

– Нет, – взмолился я, – я не хочу. Не уходи, пожалуйста. Я не хочу тебя терять.

– Ты должен быть сильным, мой милый. Это – твоё наказание. Я буду приходить каждые тридцать дней, чтобы ты мог вновь ощутить то, что потерял, то, что разрушил, то, чего лишил нас обоих, чтобы мог однажды принять пламя Последнего Предела.

Я умолял её остаться, я кричал, я держал её в своих объятьях и говорил, что никуда её не отпущу. Но когда музыка смолкла, она растворилась, как тень, как мечта. И тяжестью небес неизбывное горе навалилось на мои плечи с новой силой, и тьма вновь воцарилась вокруг, и исчезло всё, чем я мог бы дорожить. И я рухнул на колени. И разрыдался. И дождь зашумел тогда по крышам. Он отсчитывал дни до наступления Последнего предела. И был он от меня ещё так далёк. И снова и снова я возвращался домой. И снова и снова оказывался я изгнан из дома.

Молитва к Небесной Герцогине

О прекрасная владычица Небес! Мудрейшая, восхитительная, непреклонная!

Смиренно возношу к тебе молитву в эту ночь и прошу тебя позволить мне остаться с тобой навсегда. Не отвергай мою любовь. Пусть она будет частью эфира, частью тебя. Так смогу я незримо всегда быть рядом с тобой. Так нити судьбы будут связывать нас и дальше священными узами. Даже когда меня и тебя уже не станет. Так непременно случится то, что было предначертано. И именно это, ты знаешь, я – Царь Всех Ветров – робко надеюсь однажды обрести.

Скоро ты явишься ко мне. В сопровождении теней и Лампад. Чтобы свершить надо мной страшный суд. И я готов, я полон решимости. Ведь я этого заслуживаю. Так что я не стану противиться, не стану молить тебя о пощаде, не стану этого избегать. Я приму своё наказание. Но прежде хочу лишь сказать тебе несколько слов.

Я испытал, Герцогиня моя, всю тяжесть одиночества, страх перед которым ты вменяла мне, я испил вновь эту горькую чашу до самого дна. И я прозрел тогда. Сердцем и душой. И я увидел, я узнал наверняка, я убедился лишний раз, любимая моя, что этот мир без тебя мне вовсе не мил.

Я всегда был изгоем, отщепенцем. Никто не мог меня понять. Я всюду оказывался чужим и лишним, я не надеялся уже с кем-то обрести подлинное единство, настоящую близость. И в душе моей от того поселилась буря, которая внушала мне страх и тревогу. Я стал сторониться людей. И весь мир окрасился для меня в мрачные, серые тона. Я думал, что таким он останется навсегда, что спасения нет и быть его не может. И я отчаялся, и я смирился.

Но потом явилась ты, ниспосланная судьбой. И всё изменилось. Буря стихла, мир заново обрёл свои краски, а в сердце моём самым ярким пламенем вспыхнула любовь.

И я восторженно любовался твоей красотой, я восхищался твоей мудростью, которая, прежде чем проявиться по-настоящему, была видна уже в твоих глазах. И утопая в гипнотическом зелёном их сиянии, я постиг великую истину. И вновь явились мне тогда все былые сны мои, где подлинное совершенство самой ужасающей тьмы оказывалось нарушено прекрасной и таинственной незнакомкой. Она прибегала ко мне, растерянная и напуганная, брала меня за руку и уводила за собой. Я не знал, кто она такая, но при пробуждении почему-то всегда неизменно ощущал пронзительную тоску. Словно лишился я близкого и родного человека. И я не мог понять, откуда взялись эти образы, эти чувства. Но я отправился блуждать по просторам забвенного края, робко надеясь встретить где-нибудь однажды эту девушку, которой так горячо отзывалось моё сердце. Однако нигде не удавалось мне её найти.

А когда возникла ты и подарила мне прозрение, я увидел, что то была ты – девушка моих грёз. Именно тебя я так долго ждал, тебя я так отчаянно искал, по тебе тосковал все эти долгие годы.

И я обезумел от счастья, и я стиснул тебя в объятьях, и сказал, что ни за что на свете никуда тебя не отпущу. И мы парили в небесах средь облаков, я играл тебе на лире, а ты гадала мне по звёздам. Пять тысяч лет минули как одно мгновение, наполненное самой чистой и нежной любовью.

Я был влюблён в тебя без памяти, я жаждал изведать каждый уголок твоей прелестной души, я хотел навеки поселиться в твоём сердце, раствориться в звучании твоего голоса, слиться с тобой воедино. Но не потому, что узнал в тебе предмет моих мечтаний, не потому, что ты поражала меня своим умом и красотой, своей мудростью; не потому, что мне нравилось звучание твоего голоса и все твои рассуждения, все твои фразы; не потому, что ты слушала меня так, как никто другой, и никогда не говорила и не показывала, что пространные долгие речи мои утомляют тебя и кажутся пустым трёпом или сущим бредом; не потому даже, что буря утихла в душе моей, когда ты возникла. Я и заметил-то это далеко не сразу. Я влюбился в тебя потому, что мы были созданы друг для друга, не иначе; потому что совершенство гармонии было рождено из хаоса, потому что с тобой я мог позабыть обо всём на свете и стать по-настоящему свободным, я мог отринуть весь прочий мир, что был мне чужд. И чувства, которые пробудила ты во мне, вопреки всему, с каждым днём становились только сильнее и сильнее, пока полностью не поглотили меня. И все явления мироздания предстали передо мной во всей своей ясности, мне открылись все его глубокие тайны, мне было Откровение. И так я стал Царём Всех Ветров, а ты – моей Небесной Герцогиней. И увидел я все прошлые наши с тобой жизни, все обличия, все прежние наши встречи и расставания, нашу любовь, которая была вечной и незыблемой, нашу боль, наши слёзы, нашу непреодолимую друг к другу тягу и наш удивительный, прекрасный мир, возникший из союза двух сердец.

Я видел всё. Но не сумел тебя сберечь при этом. Ты ушла. Покинула мою жизнь, наш мир. И это моя вина. И вот стою я на коленях пред образом твоим священным, обращаюсь к тебе в молитве и прошу тебя: прости меня за ту боль, что я причинил тебе, наполни сердце моё храбростью и даруй мне сил пережить все испытания, все трудности, тяготы, лишения, что судьба мне ниспошлёт. Я люблю тебя. И буду любить до самого последнего вздоха. И даже чуть дольше. Я жду своего наказания... И вот уж доносится издали до меня протяжный голос трубы, грозный бой барабанов. Настал мой час. Скоро всё свершится. И я готов. Iterumiuncta.

Последний предел

Всё случилось в ночь со вторника на среду. То была тихая, безмятежная, пронзительно печальная, одинокая ночь, которую я провёл в молитвах, полных раскаяния и сожалений. И только раздавшийся внезапно крик прервал меня. Протяжный, дикий, истошный. Этот крик возвещал о наступлении Последнего Предела, и он взошёл над разбитыми землями Линдеракса подобно солнцу.

Я встал с колен и выглянул в окно. Там увидел я полчища пугающих, шумных и мрачных теней. Это были человекоподобные сгустки той великой, неистовой Тьмы, что наполнила наш мир после Разлада. Они колыхались на ветру, как языки пламени и двигались в безумном танце, который походил скорее на припадки жуткого помешательства или приступы боли и невыносимых страданий, нежели на танец; но некоторые из них были заняты лишь тем, что бодро били в барабаны, задавая ритм толпе, иные играли на трубах, а кто-то просто вопил что-то бессвязное. Процессию возглавляла Небесная Герцогиня. Рядом с ней шли Лампады, её вечные спутницы, факелами освещая путь.

Сердце моё трепетало от волнения. Я давно ждал этого момента, желая искупить свой грех. И я был счастлив возможности увидеть наконец её. Пусть и повод для первой за долгое время нашей встречи вряд ли назовёшь радостным.

Процессия приближалась. И вместе с тем нарастало моё волнение. Я метался из одного угла в другой, думал, что скажу Селеде и что скажет она.

«Может, мы совершаем ошибку? – как ветер пронеслась невольно в голове моей мысль. Но я тут же отогнал её от себя. – Нет, всё правильно, я этого заслуживаю, я должен понести наказание… – убеждал я себя. – Но что это будет за наказание? – сам собой возник вопрос. – Что, если она решит наказать меня вечным молчанием? Что, если она уйдёт навсегда?»

В дверь раздался стук, прервав мои размышления. Я спешно накинул пальто, обмотал шею длинным шарфом и вышел навстречу Последнему Пределу.

Высокие чёрные деревья своими когтистыми лапами царапали угрюмое небо, затянутое тучами. Ни единой звёздочки не было видно, только мутная жёлтая луна едва-едва прорывалась сквозь эту преграду. Вокруг вновь возникла такая пронзительная тишина, что казалось, будто она само небо удерживает от падения. Тени замерли и смотрели на меня, не отрываясь, не моргая; они ждали. Небесная Герцогиня стояла предо мною и трепетно прижимала к груди древний фолиант. Она держалась за него как за единственное спасение от всех возможных бед. А может, лишь стремилась таким образом не потерять самообладание. Во взгляде дико прекрасных её глаз читались и злоба, и скорбь, и боль, и горькая обида. В душе её бушевала буря, которую она явно сдерживала из последних сил. В небесах прогремел гром, где-то вдали прокричал ворон. И в этом крике мне послышалось возмущение, и небеса будто задрожали.

– Прости меня, – прошептал я, глядя Герцогине в глаза. И это был шёпот сердца моего.

Селеда оставила эти слова без внимания и ничуть не изменилась в лице. Она подала знак, и одна из теней вышла вперёд, развернула свиток и стала читать:

– К тебе, Царь Всех Ветров, обращаюсь от имени Небесной Герцогини. В сей день и час да свершится суд над тобою. Ты нарушил священную клятву, данную на горе Непреложного Единства в день сотворения мира, ты совершил страшное предательство, ты разрушил Линдеракс, привнёс в него Разлад и лишил Гармонии. За твои прегрешения мы приговариваем тебя к очищению во пламени Неизбывной Пустоты.

С этими словами тень вернулась в строй, а на смену ей, также по знаку Селеды, вышла другая. И тоже развернула она свиток, который был длиннее прежнего, и стала читать:

– И наказание твоё неизбежно. Ибо таков Нерушимый Закон Линдеракса. И мы чтим этот Закон. И потому обязаны строго соблюдать предписанный ритуал. Вот его описание. Пункт первый: наказание Царю Всех Ветров (он же Мавинд) за грехи может избрать только Небесная Герцогиня (она же Селеда), и только она решает, каким оно будет. Пункт второй: лишь Небесная Герцогиня, если она того пожелает, может отменить наказание; исключение составляют случаи, описанные в пункте под номером восемь. Пункт третий: после избрания вида наказания Небесная Герцогиня совершает омовение в Священном Озере Умиротворения. Пункт четвёртый: совершив омовение, Небесная Герцогиня отправляется в часовню Великого Отче, где возносит молитву Духу Первоначал Всего Сущего и приносит на алтарь жертву в виде сияния трёх тысяч звёзд инь-ян, собранных в тайный сосуд Герцогини, а также в виде пряди своих волос, срезанной кинжалом, выкованным из бронзы в первую ночь явления Серебристой Принцессы, освящённым самим Великим Отче. Пункт пятый: затем Небесная Герцогиня является к дому Всесильной Матери, где просит её благословения, бросает в огонь свой медальон, дарованный ей Царём Всех Ветров в день единения, и принимает она из рук Всесильной Матери Нерушимый Закон Линдеракса, составленный Царём Всех Ветров и записанный Великим Отче в начале времён. Пункт шестой: и лишь после под покровом ночи пред священным днём среды идёт Небесная Герцогиня к месту изгнания Царя Всех Ветров в сопровождении сущностей тьмы и трёх Лампад. Пункт седьмой: от места изгнания ведут Царя Всех Ветров все тени, Лампады и сама Небесная Герцогиня к месту наказания, что в долине Несбыточного Счастья. Путь, таким образом, составляет двенадцать тысяч шагов. Пункт восьмой: и в ходе шествия, за всё время пути, Небесная Герцогиня должна хранить молчание, должна она ни разу не обернуться к Царю Всех Ветров, ни разу его не коснуться и не проронить и трёх слезинок над участью его. Если же случится так, что не сможет она совладать с собой и нарушит хоть один из этих запретов, тогда Царь Всех Ветров освобождается от наказания и сможет он сам вершить свою судьбу. Пункт девятый: когда (и если) будет исполнено наказание, Небесная Герцогиня должна собрать останки Царя Всех Ветров, сложить их бережно в урну и передать на хранение Великому Отче. Так будут очищены грехи его.

Вторая тень свернула свиток и слилась с толпой. Вновь раздался одинокий крик невидимого ворона.

– У вас всё? – спросил я.

В ответ на меня обрушилось молчание. Отозвался лишь ворон, прокричав единожды.

– Тогда скажу теперь и я пару слов. Дабы кое-что прояснить, – я начал расхаживать из стороны в сторону, заложив руки за спину. – Насколько я понял, исходя из всего сказанного, для меня нет никаких запретов. Во всяком случае, говорить я могу, мне необязательно молчать. Верно? – я остановился и посмотрел на Селеду. Она избегала моего взгляда. И ещё крепче прижала фолиант к груди. Раскаты грома опять стали сотрясать небо. На этот раз совсем уж безжалостно. – Верно же? – не унимался я, подойдя к ней ближе. – Ты можешь кивнуть хотя бы.

Но Герцогиня только взглянула мне в глаза на одно короткое мгновение – и словно молнией пронзила самое сердце моё. Ибо взгляд её был полон ярости. Затем она резко повернулась, дала новый знак теням и Лампадам и первой двинулась в путь.

И поднялся вновь шум-гам да дикий хохот, загрохотали барабаны, загудели трубы, засверкали тут и там звериные оскалы, и потянулась вся эта клокочущая, дикая масса за Герцогиней, зашипело это море живой, тягучей тьмы, и там, где проносилось оно, там умирала красота.

Ну а я тем временем достал из кармана пачку сигарет, неспеша закурил, поглядел с тоской на небо и стал нагонять процессию.

Мы шли и шли, тени горланили бодрые песни и бесновались, а я впускал в свои лёгкие яд, глядел Герцогине в спину и думал обо всех тех мгновениях, что мы провели вместе, и о тех, что от нас, по моей вине, ускользнули. И мысли эти обратились вскоре в слова.

– Позволь же, Владычица Небес, – произнёс я громогласно, – прелестная Селеда, супруга верная моя, обратиться к тебе в предсмертный час мой.

Она речам моим, конечно, отзываться не желала. И я продолжил без её позволения:

– День помню зимний я, февральский, пятое число и двадцать пятый год (то было так давно!), когда впервые, как мне казалось, предстала ты предо мною во плоти. Прежде лишь во снах, мечтах, видениях являлась мне прекраснейшая дева. Бледноликая, зеленоглазая, наречённая посвящённой солнцу. И в памяти моей о прошлых наших именах и встречах не осталось ничего. Одно только смутное наваждение душу бередило мне, стремилось истину оно открыть глазам моим, – я перевёл дыхание. – Но было то незримо, словно ветер, и столь же неуловимо. Казалось, дивным сном ещё одним обернётся эта наша встреча. И буду сам не свой я, пробудившись, и буду мучиться тоской, желанием несбыточным коснуться губ твоих, сорвать с них нежный, сладкий поцелуй, что упоением наполнит душу мрачную мою. Однако же любовь не знает на пути преград. Судьбой нам было предначертано друг друга повстречать, воедино слить сердца, стать одним целым и создать наш собственный дивный и прекрасный мир, где мы могли бы вместе навсегда остаться, вплоть до скончания времён, – я затушил окурок о ботинок и положил его в карман пальто. – И когда звёзды сложились в счастливый узор, ты спустилась ко мне с небес, сбежала из снов моих; и мечта стала явью. В тот самый день. Пять-ноль-два-двадцать-пять. Я влюбился в тебя без памяти. Я стал Царём Всех Ветров. И открылась мне Великая Истина, предстало предо мной незримое, настиг я неуловимое. И все сны мои, все грёзы вернулись ко мне. Я услышал шёпот вселенной, я узнал все наши имена, увидел всё былое, всё грядущее и вероятностное. Ты танцевала во тьме на заре времён. А я любовался тобой. И сердце моё всецело принадлежало лишь тебе одной…

Примерно четверть пути была позади. И речь моя оказалась прервана внезапным происшествием. Ибо увидел вдруг я, как один из факелов в руках Лампады погас. И я поразился тому. Такого никогда не случалось. И не должно было этого произойти и теперь.

– В чём дело? – вопрошал я удивлённо. – Неужто вижу я знамение?

И тени встревожились. Ритм их стал немного сбивчивым. И шагали они неровно. Одна из них что-то прокричала остальным. Я не мог разобрать, что именно. Видимо, пыталась их приободрить. Невозмутимыми оставались только Лампады. Лица Селеды я не видел.

Процессия продолжала свой путь. И я смиренно следовал за ней, закурив ещё одну сигарету.

– Так вот тот зимний день, – продолжал я, обращаясь к Герцогине. Говорить с ней было даже проще, когда она не смотрела на меня. – Всё случилось так внезапно. Я был сражён твоей красотой, твоей мудростью, твоим очарованием, я наслаждался твоим присутствием. Я забыл обо всём, что меня тяготило. И буря в душе моей утихла. Мы не могли оторваться друг от друга. Каждое мгновение жизни проводили вместе. Ты смотрела на меня, как на господа бога, внимала каждому моему слову, ты поразила меня в самое сердце. А я был готов отдать тебе его на съеденье, я хотел умереть за тебя. Ты была частью меня, а я был частью тебя. Мы были единым целым. Связанные священными, нерушимыми узами. И никогда ни за что на свете нельзя будет этого изменить. Даже если мы навсегда потеряем друг друга…

Погас теперь и второй факел. И сердце моё забилось быстрее от волнения.

«Что случится, если погаснет третий факел?» – подумал я, хотя уже догадывался об этом.

Тот же вопрос застыл, как мне казалось, в глазах полчищ мрачного сброда. Никто из них не бил больше в барабаны, не играл на трубах, не кричал, не резвился, не танцевал. Все они, замерев, молча уставились на Небесную Герцогиню. Которая прервала своё шествие. И была она явно раздражена. Это ощущалось в самом воздухе. И в том, как почернело теперь небо.

Селеда по-прежнему стояла ко мне спиной, не оборачиваясь. Как и было положено. Руки её, до того прижатые к груди, сжимавшие книгу Непреложного Закона, теперь повисли вдоль тела, а саму книгу она передала одной из Лампад, словно была не в силах больше нести эту тяжёлую ношу. И плечи её поднялись. А затем медленно опустились. Герцогиня тяжело вздохнула; постояла так она ещё с полминуты; и после двинулась дальше в путь.

Тени, завидев это – ибо ловили они взглядом каждое её движение, – приободрились, и ударили вновь они в барабаны, загудели своими трубами, захлопали в ладоши. И зашагали они всё тем же бодрым шагом, и плясали они неистово, и пели песни, что-то озлобленно друг другу кричали, размахивали руками.

Они были противны мне. Само их присутствие оскорбляло меня. И поднялся ветер такой силы, что, казалось, может он разорвать само небо. Но небо противилось. И гневалось. Гром гремел так яростно и жестоко, что сам Первозданный Феникс взмолил о пощаде. Молнии вспыхивали столь ярко, что с криком ужаса и боли тени – одна за другой – растворялись в этих вспышках; лишь немногие смогли устоять.

– Их не должно быть здесь совсем, – проворчал я, озираясь по сторонам.

Селеда упорно хранила молчание и шла дальше. Однако жесты её и неосторожные, нервные движения говорили о том, что ей хочется обернуться и что-нибудь сказать мне в ответ. Но она сдерживалась, пусть и давалось это ей всё труднее.

Ну а я себя никак не сдерживал, я дал себе волю и озвучивал всё, что было у меня на душе и на сердце. Ведь это был мой Последний Предел.

– Они только всё портят, – раздражался я. – К чему весь этот балаган? Сколько ещё мне это терпеть? Лучше бы меня вздёрнули на ближайшей сосне, ей-богу! Скорее бы уже это всё закончилось!

И стоило только произнести мне эти слова, как в дерево, совсем рядом со мной, ударила молния. И вспыхнуло оно ярким пламенем, и сгорело вскоре дотла. То гневалась Владычица Небес, прелестная моя Селеда. Я решил, что будет лучше мне помолчать хоть немного.

И я притих. Глядел себе под ноги, размышлял о том, что каждый шаг приближает меня не только к собственной гибели, но и к гибели всего Линдеракса. И я горевал о каждой звезде, что погаснет с моим уходом, обо всех созданиях, что населяют наш мир. За исключением, конечно, некоторых из тех, что сопровождали меня. И я думал о том, что станет с Великим Отче и Всесильной Матерью, какие небеса будет бороздить Первозданный Феникс и будет ли оплакивать мою смерть Небесная Герцогиня.

– А знаешь ли ты, – вновь обратился я к ней спустя какое-то время, – как тоскует по тебе сердце моё с тех пор как наступил Разлад? В каждом биении его отзвуки той нестерпимой и неистребимой нежности, которую я к тебе испытываю; в каждом взгляде моём – отчаянное желание отыскать тебя в тумане твоего отчуждения; в каждом движении – стремление коснуться тебя, ухватить мгновение, обратить время вспять и вернуть всё назад; а в дыхании моём следы всех будущих воспоминаний этого мира – свидетеля нашего слияния – воспоминаний о том, какой безумной и прекрасной была наша любовь. Я люблю тебя, Селеда. Люблю сильнее, чем только можно представить и выразить. И даже когда я умру, эта любовь останется здесь навеки.

Слова эти вырвались у меня сами собою. Я уже и не думал о том, что говорю. Я даже перестал замечать происходящего вокруг. А происходило меж тем нечто весьма значительное.

Третий, последний, факел погас. И небо почернело ещё сильнее. И не просто почернело, оно словно впитало в себя всю ту тьму, которую источали тени, оно стало воплощением злого рока, нависшего над каждой человеческой судьбой, оно на те несколько коротких мгновений стало живым и полным отрицанием того, что есть в этом мире нечто непокорное тлену, оно напиталось яростью своей рассерженной владычицы. И тучи боязливо копошились в этой тьме, словно крысы в мешке. А тени замерли в страхе. И молния вспыхнула вновь рядом со мной, и прогремел гром. Тени пригнулись и зароптали. Они то переглядывались между собой, то смотрели осторожно в сторону Небесной Герцогини.

А она тем временем всё так же стояла передо мной, прервав опять шествие. Она совсем не двигалась. Словно душа её незаметно покинула тело. А затем Селеда резко обернулась ко мне, нарушив тем самым один из запретов, – тени в этот момент завопили протяжно и раздосадовано. Лицо Герцогини было бледным, как луна, и жемчужные дорожки слёз виднелись на её щеках. Укоризненным взглядом впилась она в мои глаза. Ветер развевал её длинные волосы. И вся реальность, казалось мне, затрещала по швам. И хлёсткую пощёчину получил я от Селеды.

– Ты это специально, да?! – затараторила она. – Скажи мне правду признайся ты специально говорил всё это чтобы сбить меня чтобы заставить нарушить запреты надеюсь ты доволен ведь у тебя это получилось всегда вот ты такой поэтому и доверия к тебе нет!

С этими словами она развернулась и тут же пошла дальше, в том же направлении, в котором мы двигались прежде. Но тени уже не следовали за ней. Они, растерянные и печальные, поникшие, оставались на месте. Одни только Лампады сопровождали Герцогиню.

– Послушай, – крикнул я в погоне за ней, – никакого коварного замысла у меня не было! Я всего-навсего хотел поговорить с тобой! Мне очень тебя не хватало. Я скучал по тебе! Я должен был сказать хоть что-то! Не мог же я молчать всё время!

Селеда стремительно теперь приблизилась ко мне и опять затараторила, как делала всегда, когда злость всецело ей владела:

– Ты не мог помолчать даже хоть немного за всё время ты хоть раз подумал обо мне каково мне думаешь мне легко думаешь мне нравится всё что происходит этот разлад который ты между прочим устроил, – я получил от неё тычок в грудь. – Эти тени которых мне приходится видеть и терпеть думаешь, мне они нравятся думаешь мне хочется вести тебя на казнь думаешь я по тебе не скучала думаешь сердце моё не болит не тоскует подлец ты эгоист и негодяй ты ни разу не подумал обо мне ты думал только о том как тебе тяжело а то что этот мир стал для меня домом что впервые в жизни я не чувствовала больше себя одинокой это тебя не слишком-то волнует и ты это всё у меня отнял у нас обоих а говорил ты только о том какой ты у нас бедный и несчастный я не хочу тебя знать я не хочу тебя видеть я не хочу больше тебя любить!

Она плакала и била меня своими кулачками по груди, что есть силы. Но ранили меня лишь её слова.

Я стоял, смотрел на неё и молчал. Герцогиня возмутилась этому:

– Вот теперь ты молчишь! Что?! Нечего тебе сказать теперь?

– Нечего, – признал я. – Ты права, любовь моя.

– Никакая я тебе не любовь! Ты любишь только себя!

– Нет, это не так, – тихо ответил я.

– Не хочу больше ничего слышать! Ты всё испортил! Ну почему ты такой?

«И в самом деле, – подумал я. – Почему? Почему всё так произошло? Почему я позволил этому случиться? Почему не мог просто..?».

Исчезнуть.

– Ты! – услышал я озлобленный голос Селеды. И увидел, что она обращается к одной из теней. – Завершай ритуал!

Тень сделала шаг вперёд. Но я вмешался, возразил решительно:

– Нет! Никто ничего не будет завершать! Ритуал продолжается. Ведь я ещё жив.

И я направился дальше к месту казни, бросив всех там, где они оставались.

Герцогиня же, однако, пусть и не сразу, но возразила мне в ответ.

– Так нельзя! – бросила она мне вслед отчаянно. – Я нарушила запреты! Ты теперь свободен, тебе не нужно этого делать!

– Мне всё равно, – отвечал я не оборачиваясь. – Я буду сам вершить свою судьбу. Как и сказано в пункте под номером восемь.

Тени молча и неслышно последовали за мной. Буря стихла. Вдали я увидел эшафот. И горько мне тут же стало на душе. Мною всецело овладело одно желание: взять Селеду за руку, увести её подальше отсюда и забыть обо всём, начать всё сначала и больше никогда не расставаться. Я осторожно обернулся через плечо, взглянул на Герцогиню и понял, что этому не бывать. Слишкоммногоболияейпричинил. Иясказалсебе, тяжеловздохнув: «And in the darkened underpass I thought, oh God, my chance has come at last but then a strange fear gripped me, and I just couldn't ask». И я шёл дальше, преисполненный ненависти к самому себе.

Но Селеда затем вдруг преградила мне путь, она стала толкать меня и кричать:

– Ну что же ты за человек-то такой! Ну почему нельзя было просто изначально следовать ритуалу? Зачем так всё усложнять?!

– Я не знаю, кошка моя. У меня нет ответа. Я не хочу искать себе оправданий. Я в очередной раз поступил плохо, я сделал тебе больно. Вот этими руками я разрушил наш мир. И этого уже не исправить. Каждое утро я просыпаюсь и вижу в зеркале человека, который убил нашу любовь. Как мне с этим жить? Я больше не могу так. Я хочу уйти. Мне всё равно на ритуал, всё равно, что я его нарушил. Я в любом случае сделаю это. Но я прошу тебя, в последний раз, будь со мной до самого конца. Умирая, я хочу смотреть тебе в глаза.

Герцогиня явно чуть смягчилась. Её взгляд переменился, в нём не осталось больше той жгучей ярости, он был задумчивым и несколько печальным. Она взяла меня за руки, стала рассматривать их, размышляя о чём-то, будто пыталась по линиям на ладонях прочесть мою судьбу. Я не спрашивал, о чём она думает, я ждал её решения.

И ничего не говоря, она повела меня к эшафоту, держа за руку. Мы шли туда вместе. В тишине. Я любовался ею, наслаждался её прикосновением и в глубине души надеялся, что она всё же попросит меня остаться. Согласился бы я, если бы это и правда случилось? Не знаю. Я запутался в своих собственных чувствах. Я желал себе смерти, но в то же время хотел остаться с ней навсегда.

«Впрочем, – подумал я, – быть может, одно другому не мешает».

– Как думаешь, – спросил я её, – после смерти я смогу хоть иногда навещать тебя?

– Если бы мы знали наверняка, во всём этом не было бы никакого смысла.

– Ну да, – согласился я.

– Но ты ведь знаешь, – спросила она, когда я уже стоял около лестницы, ведущей на эшафот, – что я это всё не со зла?

– Я знаю, душа моя, – и я нежно коснулся ладонью её щеки. – Но что будет с Линдераксом?

– Я за всем тут присмотрю, – заверила меня Селеда, – не переживай.

– Ну хорошо, – кивнул я. И добавил на прощание: – Береги себя, – а сам подумал: «Какая банальщина!». Но других слов у меня не нашлось.

– Постараюсь, – ответила Герцогиня.

Я поцеловал её в щёку и взобрался на эшафот. И оглядел в последний раз я мрачные просторы нашего мира, облачившиеся в скорбной своей печали в тёмные одежды. Мысленно попрощался я с ними. И оглядел затем я собравшихся. Тени вели себя по-прежнему тихо. Лампады были неизменно ко всему безучастны, равнодушны. А что до Небесной Герцогини, то она стояла в стороне от всех и, кажется, молилась. Глаза её были прикрыты, губы беззвучно шевелились.

«О чём, интересно, она молится?» – думал я.

Горестно было мне покидать этот мир, так и не узнав этого. Но делать нечего! Я стянул с шеи шарф, снял пальто и велел ветрам привязать меня к столбу.

– Ты вмешиваешься в естественный ход вещей, – предупредила меня вдруг одна из Лампад.

– Знаю, – ответил я. – Но только очищение огнём позволит мне смыть мой тяжкий грех.

– Тебе должно было следовать ритуалу. А теперь ты навлекаешь беду на себя и Селеду. Последствия могут быть чудовищны и необратимы, Мавинд.

– Что ж, если так случится, то я сам в этом виноват.

– Да свершится тогда волею Небесной Герцогини суд над Царём Всех Ветров, – заявила Лампада во всеуслышание и ударила о земь длинным своим факелом. И вспыхнуло вновь зелёное пламя, и задрожало небо, и посыпались с него звёзды. И направилась Лампада к эшафоту, чтобы поджечь костёр.

Но Герцогиня вдруг жестом остановила её.

– Я сама, – сказала она и забрала факел. Но прежде бросила на меня вопрошающий взгляд, полный надежд и сожалений. Я в ответ кивнул ей и улыбнулся.

Селеда поднесла факел к костру. Зелёное пламя разгорелось стремительно. И вскоре охватило меня полностью. Я смотрел в глаза моей Герцогини, которая оставалась со мной до самого конца. И думал я только о том, как сильно мне будет не хватать её взгляда, её голоса, её прикосновений. Больше, чем когда-либо.

– Iterumiuncta! – успел сказать я ей на прощание.

– Nonsinamtecadere! – ответила она мне.

И где-то вдали послышался мой крик, полный боли, ужаса и самых невообразимых страданий. Для меня он звучал так, словно был уже далёким воспоминанием.

Вскоре всё померкло и затихло. И оказался я объят великой, нерушимой Тьмой. Так прошла целая вечность. А потом вдруг тьма дала трещину. И сквозь эту трещину стало прорываться ко мне загадочное зелёное сияние.

Помутнение рассудка

– Итак, – обречённо произнёс Костя Разумовский, мой старый друг ещё со школьных времён, – давай повторим ещё раз, – он явно собирал в кучу остатки самообладания. – Никакой Небесной Герцогини на самом деле нет, – два с половиной часа потратил Костя на то, чтобы убедить меня в этом. – Ты выдумал её и всю эту… странную мифологию, – он поводил руками в воздухе так, словно пытался развеять дым, – не знаю, как ещё это назвать. Но это лишь в твоей голове. В реальности ничего этого нет.

Я сидел, угрюмо развалившись в кресле, с задумчивым видом вращал кольцо, которое носил на указательном пальце.

– Зачем ты всё это мне говоришь? – спросил я наконец.

Костя усмехнулся. Он явно ожидал иной реплики.

– Затем, что это ненормально! По…

– Не надо называть её по имени, – прервал я Костю. – Я говорил тебе.

– Почему? – недоумевал он. И был уже, я полагаю, на грани.

– Просто не надо, я тебя очень прошу.

– Ладно. Но я собирался сказать, что её, той самой девчонки…

– Я понял, да.

– …её больше нет. Она ушла. Закинула тебе в чэ-эс; и знать тебя не хочет; и живёт своей жизнью дальше.

– Так. И?..

– А ты при этом развесил повсюду её фотографии, нацепил это кольцо, этот медальон, придумал какое-то там “непреложное единство”, какую-то Небесную Герцогиню и сидишь целыми днями дома со страдальческим видом и только о ней и говоришь.

– Ну, типа того. А в чём проблема?

– Да в том!.. Ну, как ты не понимаешь?! – Костя заёрзал в кресле. – Это ненормально! Пора уже двигаться дальше. Как говорится, погоревали и хватит. Я понимаю, что хреново всё вышло, но что теперь поделать? Жизнь продолжается. Баб на свете, знаешь, сколько? Уж я-то повидал их на своём веку. И я те говорю, встретишь ты ещё свою единственную обязательно. Надо только взять себя в руки и перестать так убиваться.

– Забавляют меня, конечно, все эти россказни про “ты ещё встретишь свою единственную”. Знаешь, когда так говорят? Когда сказать особо нечего. И я за это время столько всего наслушался, что у меня складывается ощущение, что людям действительно совершенно нечего сказать. Но они почему-то продолжают говорить, говорить и говорить…

– Ну да, ты у нас один такой особенный! Как нам всем повезло, что ты есть в этом мире! Хвала небесам, – и он, кривляясь, воздел руки к небу. – Ну или этой твоей Герцогине! Тебе-то всегда есть что сказать.

– Ладно, забыли. Я не это совсем имел в виду, но… проехали, в общем.

– Да уж, конечно! Не это он имел в виду! Я тя тыщу лет знаю! Ты думаешь, что ты самый умный, что лучше всех всё знаешь.

– Брось ты, глупости какие! Я так не думаю.

– Да хорош уже! Кому ты заливаешь?

– Вот в этом и проблема, понимаешь? Когда я говорю с кем-то, меня не слышат, не понимают. Будто я с другой планеты и на каком-то другом языке разговариваю. Только она могла меня понять. Мне потому так её и не хватает. Она действительно слушала меня, она меня по-настоящему понимала. А теперь, когда я говорю с людьми, они, едва меня дослушав даже, спешат мне доказать, как сильно я заблуждаюсь и почему именно заблуждаюсь. Будто я жизни не видел. И кто же тут тогда убеждён, что он самый охрененный умник на свете?!

– Слушай… – начал было Костя, но я впервые не дал ему договорить.

– А самое смешное и нелепое, – продолжил я, – это то, что меня в этом пытаются убедить при помощи самых пошлых, самых тупорылых и изъезженных клише на свете! «Ой, да это всё херня, чо ты паришься», «Да ты ещё встретишь свою единственную», «Значит, бог так повелел», «Да забей вообще!», «Главное, что живой и здоровый», «У людей вон, знаешь, какие проблемы!..», бу-бу-бу, бу-бу-бу… как же меня это всё, сука, задолбало! Меня тошнит от этого уже просто! Как я должен на это реагировать? Я из раза в раз слышу одно и то же. «Это не любовь, это нездоровая привязанность», «Ты её обязательно забудешь!».

– Ну а что ты хочешь от нас, простых работяг? Мы, как говорится, «академий не кончали». А что-то сказать вроде как надо. Ты же сам начинаешь об этом говорить. Никто тебя не просит. Но о чём бы ни был разговор, ты найдёшь повод вспомнить о ней. «А Полина вот то, а Полина вот э-э-то... А знаете кто ещё любил солнце и звёзды? По-ли-на!

На это я ничего не ответил. И сидели мы в тишине какое-то время. Никто из нас не произносил ни слова. И звон разбитого стекла вдруг раздался из спальни.

– Ну а как у вас с Кристиной дела? – спросил я Костю, дабы отвлечь его внимание.

Но он словно не услышал меня.

– Что это было? – удивился Костя, взглянув встревоженно в сторону спальни.

– Где? – сделал я вид, будто не понимаю, о чём речь.

– В твоей спальне, – он указал на закрытую дверь. – Что-то разбилось, кажется.

– Да это у соседей, наверное.

– Нет, точно у тебя.

– Думаешь?

– Уверен. Может, проверить? – Костя привстал и замер в этой позе.

– Да не надо, сиди, – махнул я рукой. – Пофиг вообще. Потом проверю.

– Ну-у, как знаешь, – Костя с подозрением взглянул на меня, но всё же сел. А я поспешил отвлечь его.

– Я, кстати, просил тебя не называть её по имени, – напомнил я. И этим, кажется, вызвал только ещё больше подозрений, которые, однако, отразились лишь на лице моего друга. Оно как бы говорило: «Странно всё это». Но голос его при этом, словно почти против воли самого Кости, произнёс:

– Ладно-ладно, сорян, не сдержался. Не понимаю только, откуда вдруг взялся этот запрет. Ты вроде всегда любил её имя.

– И сейчас люблю. Но мне запретили его использовать.

– Кто?

– Небесная Герцогиня, конечно! Кто ж ещё?

– Господи боже! – воскликнул он, вскочив с кресла. И за этим восклицанием, судя по всему, не услышал шума, который вновь донёсся из спальни. А я услышал. И начал немного нервничать. – С тобой просто невозможно разговаривать! – отчаялся Костя.

Я понял, что мне нужно срочно его спровадить. Иначе случится что-то непоправимое. И я не придумал ничего лучше, чем просто ему нагрубить.

– Ну, так, может, свалишь тогда отсюда нахрен? – сказал я ему враждебно.

И он застыл на месте. И побледнел. Глаза его широко раскрылись. Вид у него сделался такой, словно я ударил его ножом. И мне самому было очень больно от этого. Но я должен был действовать решительно, я боялся, что он может обо всём догадаться и заглянуть в спальню. А допустить этого было никак нельзя.

– Чо ты сказал? – произнёс сбитый с толку мой друг.

– Я говорю, вали нахрен отсюда. Я тебя два часа тут терплю, ты достал меня уже!

– Ты чего городишь? Я тебе помочь пытался вообще-то!

– Да кому нужна твоя помощь? Вали давай, ну! – я встал с кресла и начал подгонять его жестами в сторону двери.

– Ну, ты и говнюк, конечно. А я за тебя переживал ещё, думал, как бы не случилось чего…

– Да-да, – отвечал я, изображая раздражённость, – молодец, – я уже чуть ли не выталкивал его из квартиры, – всё, давай, жене привет.

– Да пошёл ты, – сказал Костя без всякой злобы, быстро нацепил кроссовки и ушёл, хлопнув дверью.

На сердце у меня повис тяжкий груз. И под тяжестью этой я, доковыляв обратно до гостиной, не помня толком себя, плюхнулся в кресло, прикрыл лицо рукой и сидел так бог знает сколько времени.

Потом я услышал, как дверь спальни тихонько приоткрылась. Её выдал характерный скрип – чем осторожнее открываешь, тем сильнее она скрипит, тем более зловеще звучит этот скрип. Затем послышались робкие шаги. И вот она предстала предо мной. Я взглянул на неё сквозь пальцы. Длинные прямые тёмные волосы, зелёные глаза, бледная кожа, маленький, аккуратненький носик, пухлые губки. Моя инопланетянка! Сердце моё трепетало, когда я видел её. Но мне всё ещё было больно от того, как я поступил с Костей.

– Почему ты спряталась, когда он пришёл? – спросил я её.

– Потому что он не должен был меня видеть.

– Почему он не должен был тебя видеть?

– Потому что таков Закон. Многое изменилось с тех пор как возник Разлад. Теперь, если кто-то из людей увидит меня в обличии Небесной Герцогини, Дочь Пустоши сможет пробраться сюда. И тогда Тьма заполнит собой все миры. Ты ведь знаешь.

– Я вышвырнул его только что из дома, как шавку какую-то. Я – скотина.

– Нет, ты – подлец и негодяй. Такой уж! И ты сам в этом виноват. Ничего этого не случилось бы, если бы ты не предал меня, – Небесная Герцогиня села на диван, сложив руки на коленях.

– Я не предавал.

– Даже не начинай!

– Ладно. Скажи мне тогда, что за шум это был?

– Ах, – виновато произнесла она, – это я погрузилась в транс, чтобы поговорить со Всесильной Матерью, и когда говорила с ней, так получилось, что я махнула рукой... ну и сбила случайно вазу с подоконника. Потом я пробудилась. Увидела всё это. Испугалась. Подбежала тихонько к двери на цыпочках, чтобы послушать, что у вас там происходит, и задела по пути стул. Вот так вот.

– Понятно.

– Ну? – произнесла Небесная Герцогиня, выдержав небольшую паузу. – Теперь мы можем идти, наконец?

Я убрал руку с лица, взглянул на неё с нежной тоскою и, тяжело вздохнув, ответил:

– Да, любовь моя, – теперь мы можем идти.

– Хорошо, – она встала, подошла ко мне, взяла за руку и повела за собой. – А о чём с тобой говорил твой друг? – спросила Герцогиня по пути в спальню.

– Он пытался меня убедить в том, что ты ненастоящая, что я выдумал тебя.

– А я тебе с самого начала говорила, что мы с тобой оба ненастоящие.

– Да, но это другое.

Мы сели на пол в центре спальни, взялись за руки и закрыли глаза.

– И что ты обо всём этом думаешь? – задала она очередной вопрос.

– Я думаю, что это неважно.

– Ах! – тут же воскликнула она, одёрнув руки и раскрыв глаза. Это было совершенно особенное «ах», произнесённое на резком выдохе, полное самой невинной и очаровательной ошеломлённости. Она восклицала так всякий раз, когда что-то поражало её до глубины души; и это случалось довольно редко. – То есть как?

– Мне неважно, выдумал я тебя или ты есть на самом деле. Ведь что такое «на самом деле»? Мне даже неважно, если ты, предположим, выдумала меня. Более того, меня такой вариант всецело устроил бы. Что же до тебя, то… ну, какая мне разница, выдумал я тебя или нет? Я точно знаю вот что: я люблю тебя безумно, люблю страшно сильно. Ты – единственный человек, с которым мне по-настоящему хорошо; ты меня слушаешь и слышишь, ты меня понимаешь, ты усмиряешь бурю в моей душе. Даже несмотря на тот разлад, что случился с нами. И я очень скучаю, когда тебя нет, я мучаюсь и страдаю. Мне не хватает твоего голоса, твоей улыбки, твоего смеха, твоих прикосновений, твоих забавных и милых фразочек, твоих восклицаний, твоих шуточек и причитаний. Ты для меня реальней всех людей на этом свете. Даже если я тебя выдумал. Так что какая мне разница?

– Жуть! – услышал я в ответ слово, которое она частенько повторяла. И это заставило меня улыбнуться. – Ты готов? – спросила затем Герцогиня.

– Не знаю, – ответил я. – Ты ведь не говоришь, какое уготовила мне наказание.

– Подлец! Я говорила тебе уже, что ты узнаешь, когда придёт время. Какой мне смысл рассказывать заранее?

– Ну, не знаю, – пожал я плечами. – Чтобы я подготовился как раз-таки, наверное.

– Опять заставляешь чувствовать меня виноватой! Можешь вообще тогда никуда со мной не идти и оставаться здесь!

– Ты знаешь, что этому не бывать, любимая.

– Портишь мне настроение!

– Прости. Подлец и негодяй уж, что с меня взять!

– Именно!

– Ну, всё, давай приступать.

– А мне вот теперь нужно настроиться! Ты сбил мне весь настрой!

– Хорошо. Давай настроимся вместе.

Мы вновь закрыли глаза и взялись за руки. Я ощутил её тепло, её боль, кипящую в ней ярость и злобу, затаённую обиду и любовь, которая была запрятана ещё глубже. Меня тянуло к моей Герцогине, как птицу тянет к небу. Мне хотелось раствориться в ней, хотелось забрать её боль себе, хотелось всю её покрывать поцелуями, пока не отступит тьма, хотелось, чтобы она принадлежала мне, хотелось, чтобы всё было, как раньше. И я с тоской стал думать о тех временах, я погружался в них. И там мы слились с ней воедино. Из груди Небесной Герцогини вырвался мягкий, полный трепета стон. Это было мне знаком.

– Jeveuxqu’onsevoit, – произнёс я священные слова.

– Nonsinamtecadere, – произнесла Небесная Герцогиня в ответ.

И открылся портал, ведущий в мир, созданный нами, который принадлежал только нам двоим. И мы вошли туда, держась за руки. Ибо иначе было нельзя. И Небесная Герцогиня могла теперь приступить к моему наказанию.

Твоё незримое присутствие

Ночь набрасывается на меня, как свирепый, голодный хищник. И лёжа в одинокой постели, я оказываюсь не готов. Воспоминания становятся слишком живыми. Твой голос становится почти осязаемым. Твои интонации, столь хорошо знакомые, снова заставляет сердце моё трепетать, подобно тому, как ветер трепещет по осени умирающую листву. И мне кажется, будто бы оно, сердце моё, подобно листку, тоже срывается с ветви артерий моих и, гонимое неведомым ветром ночным, устремляется куда-то туда, где видишь сны свои теперь ты.

Чем наполнены они? Мне неведомо. Но если где мне и хотелось бы оказаться, то именно там. Ведь где ещё могу я быть с тобой? Больше ничего у меня не осталось, кроме грёз и воспоминаний.

И когда я вспоминаю о тебе… а это происходит очень часто; пожалуй, даже слишком часто; столь часто, любовь моя, что это едва ли не лишило меня рассудка. В самом полном смысле этих слов. Так что я думаю, что правильней было бы даже сказать, что я не “вспоминал” о тебе, поскольку “вспомнить” – значит, временно вернуться к утраченному. А ты – моя прекрасная, моя утраченная – была со мной постоянно. Даже когда покинула меня.

И тем не менее, когда я “вспоминаю” о тебе, я вижу зимний день, я вижу ночь. Я слышу вой ветра за окном, я слышу твой голос в сердце моём. И очаровательный твой смех. И все твои бодрые, счастливые, едкие, ироничные восклицания, и все твои самые нежные признания, все твои откровения. Я вижу тот рассвет, который мы встретили вместе. И то же самое солнце по-прежнему освещает небеса, согревает землю. Это должно, я думаю, что-то да значить.

Ты была словно ангел на моём плече. Ты была прекрасна и очаровательна. В тебе я обрёл спасение. Спасение от себя самого и того, что вокруг. А потом, взмахнув крыльями, ты упорхнула к небесам. И воцарилась тишина. И не осталось ничего. Только твоё незримое присутствие.

И я чувствую твоё дыхание, биение твоего сердца, силу и власть твоего взгляда, всю печаль вещих снов, всю горечь твоей обиды. Я чувствую, что ты по-прежнему рядом со мной. Пусть и возник между нами непреодолимый разлад. Ничто не может по-настоящему разлучить нас. Ибо нерушима истинная любовь; и сама смерть не властна над нею. Твоё незримое присутствие наделяет меня какой-то совершенно особой силой. И эта сила позволит мне остаться здесь навсегда. А значит, даже когда погаснет свет в моих глазах, когда сердце моё перестанет биться, моя любовь – будет жить.

Последствия

1

И когда был пройден Последний Предел, Линдеракс содрогнулся. Земля разверзлась, звёзды погасли, Серебристая Принцесса спустилась с небес, а на горизонте возникла фигура Странствующего Рыцаря Напрасных Надежд.

И вышли наружу полчища тьмы под предводительством Дочери Пустоши, что мчалась навстречу солнцу на своей колеснице, запряжённой пятью огненными львами. Дикий, безумный, устрашающий хохот её сковывал льдом всё вокруг. Наступила вечная зима. Вещество растворилось во мраке багровых туч, ветер стих навсегда. Первозданный Феникс испустил жалобный крик, вспыхнул ярким пламенем и сгорел дотла.

Тени склонились пред своей владычицей и радостно приветствовали её, а ведьмы и тёмные нимфы бежали за колесницей и предавали Линдеракс огню.

Небесная Герцогиня же тем временем, склонившись над прахом Царя Всех Ветров, предавалась своему горю и совсем не замечала того, что происходит вокруг. Слёзы катились по её щекам. И падали они во прах Мавинда, смешиваясь с ним в единую субстанцию. Но не знала Селеда, что тем самым она возродила связь между собой и Мавиндом и подарила ему возможность однажды вернуться в Линдеракс. Она приняла урну из рук Лампады и стала собирать в неё прах. И сердце её готово было разорваться от тоски и горя. И когда накрыла она урну крышкой, из груди её вырвался крик, полный боли и отчаяния. Этот крик привлёк внимание ведьм и тёмных нимф. Они подбежали весело к Небесной Герцогине и стали смеяться над ней.

– Теперь ничего уже не будет, как прежде! – кричали они и танцевали. – Его больше нет, его больше нет! – повторяли они нараспев.

Герцогиня была равнодушна к ним самим и к их речам, к их издёвкам и насмешкам. Она лишь спокойно ждала, когда явится Великий Отче, чтобы передать ему урну.

Он появился на рассвете, который так и не наступил, и забрал урну. И сказал он Герцогине только одну фразу:

– Мавинд любил тебя больше жизни. Но даже смерть не станет для него преградой. Утешься, дочь моя! Храни о нём добрую память. И будь готова принять его, если однажды он вновь явится тебе.

С этими словами Отче удалился в свою часовню. А Герцогиня встала с колен, вытерла слёзы, обернулась к ведьмам и тёмным нимфам, посмотрела на них сурово и обрушила на них всю ярость небес. И пали они замертво. И удалилась Селеда в храм Торжества Её Величия, где вознесла она молитву к Духу Первоначал Всего Сущего во спасение Мавинда.

2

Ну а Мавинд утопал во тьме. И была она вязкой, глубокой, непроглядной. Только едва-едва проступало сквозь неё зелёное сияние – словно крошечная трещинка в камне, словно молния, вспыхнувшая в небесах. И в самый последний миг, когда Мавинд, всецело покорившись своей участи, был готов безвозвратно исчезнуть во тьме, в то самое мгновение первая слезинка скатилась по щеке Небесной Герцогини. И растворилась она в останках Мавинда. И тогда зелёное сияние становилось всё более ярким. Пока не одолело оно тьму, коей охвачен был Царь Всех Ветров.

И с криком в холодном поту пробудился он ото сна, от того, что считал сном. И обнаружил он себя в обыденном мире, который пусть и был ему привычен, но стал для него ещё более чужеродным, чем прежде, почти нереальным, чем-то таким, что приносит с собой лишь раздражение и разочарование, желание уйти, сбежать, спрятаться.

И первый шаг к этому сделал Мавинд, встав с постели. Что уже далось ему нелегко. Ведь куда приятнее было бы оставаться в постели и предаваться грёзам, нежели принять мир, который тебе чужд.

Но выбора не оставалось. И вот, слегка пошатываясь, Мавинд медленно шёл в туалет, чтобы справить малую нужду. Голова его раскалывалась от тяжкой боли, перед глазами его всё плыло, яркое и необычайно правдоподобное сновидение (то, что он принимал за сновидение) занимало его мысли. Он не помнил о том, что было прежде. Не помнил о Линдераксе, о Небесной Герцогине, о Последнем Пределе, о том, что он был Царём Всех Ветров. Для него это осталось сном, видением и грёзами. А реальность была жестока. В реальности у него не было ничего, кроме дурацкой, ненавистной им работы и утешения в виде музыки и книг.

Он стоял в ванной, умывался, чистил зубы, брился и старался не думать о том, где ему придётся провести следующие десять часов.

Однако ноги сами повели его туда. Вели по разбитому асфальту, мимо унылых, серых, однообразных и высоких зданий, которые стремились сломить и подавить его волю, мимо школы и педагогического колледжа, мимо усталых, но прекрасных деревьев, мимо суетливых и растерянных толп, текущих бурным потоком к началу начал, вели к станции метро, где в шумном вагоне виделся ему образ загадочной и прекрасной зеленоглазой незнакомки, что манил его за собой и обещал спасение от душной и унылой обыденности; и был готов он следовать за ним куда угодно; но образ был призрачным, и растворился он вскоре среди серости толпы; и разочарование постигло того, кто некогда был Царём Всех Ветров. И шёл он теперь вновь по улицам к огромному, зловещему, чёрному кубу, украшенному пёстрыми вывесками, что, конечно, служили обманом. Они завлекали, они бросали пыль в глаза, они отвлекали от той угрозы, которую источал чёрный куб. И ничего нельзя было с этим поделать. И во всём этом видел Мавинд какую-то великую и жестокую насмешку над уделом людским, над тем, что происходило вокруг и никак не могло прекратиться.

А ему хотелось бы испытать подлинную и неумолимую тишину, отсутствие потока, движения, стремления. Чтобы лишь небо и ветер были властны над ним.

Но вместо этого он оказался в самом эпицентре пошлой, кричащей и броской обыденности. Ежедневно магазин электроники и бытовой техники, расположенный на центральном городском рынке, посещали десятки человек. И каждый из них был по-своему несчастен, по-своему унижен и разбит жизнью. И каждый хотел расквитаться за это при покупке пылесоса, стиральной машины и всего такого прочего. И это удручало Мавинда. А ещё больше его удручало собственное присутствие и участие в подобного рода чуждой ему деятельности. И надевая форму по утрам, он чувствовал себя ещё более несчастным, чем все остальные.

Всё становилось совсем иным, стоило ему только пересечь порог магазина через служебный вход. Окружённый всеми этими микроволновками, фенами, электрическими чайниками, телевизорами, мобильными телефонами, планшетами, принтерами и картриджами для принтеров, электрическими щётками и батарейками, кабелями всех возможных видов, он оказывался в западне. Он больше не был собой. Он утрачивал себя до конца. И становился неотъемлемой частью окружающего мира. И именно это было хуже всего для него тогда.

3

Небесная Герцогиня сидела в своём дворце, охваченная тревогой. Она не знала, что случилось с Царём Всех Ветров после того, как был пройден Последний Предел. И это терзало сердце её.

«Сможет ли он вернуться?», – думала она.

«Станет ли снова прежним Линдеракс?».

«И как быть с тем, что Легион Тьмы под предводительством Дочери Пустоши ввергает его в пучину подлинного кошмара?».

Легион пожирал свет солнца и Вещество, крушил всё вокруг, готовился войти во дворец Мавинда. И не было спасения от их злодеяний.

И тогда Всесильная Матерь посетила Небесную Герцогиню. Видела она, что душа её полнится самым горьким страданием. И обратилась она к ней с такими словами:

– Знаю, печальна ты в сей час, ибо утрачен для всех нас теперь вольный ветер. Но не затем явилась я к тебе, чтобы множить твои печали, бередить понапрасну твои раны. Я пришла сказать, что нет твоей вины в случившемся. И если значит для тебя по-прежнему хоть что-то ваш союз, ты должна воспрянуть духом и спасти Линдеракс от той угрозы, которая нависла над ним теперь. Сейчас он особенно нуждается в своей Герцогине.

– Я знаю, что нет моей вины ни в чём, – раздражённо отвечала Селеда. – Ведь Мавинд сам нарушил ритуал. И он знал, что последствия могут быть ужасными. Его об этом предупреждали.

– И ты при этом его не остановила?

– А разве я не пыталась? Он меня не послушал. Да и был ли в этом смысл? Предположим, я бы смогла убедить его остаться. И что тогда?..

– Ну, вряд ли было бы хуже, чем то, что мы имеем теперь.

– Звучит так, будто ты всё же намекаешь на то, что это моя вина.

– Да нет же. Просто пытаюсь понять…

– Что ж, позволь мне, в таком случае, объяснить, – отвечала Небесная Герцогиня, с трудом сдерживая раздражение. Последний предел, насколько мне известно, должен был очистить Мавинда от скверны и позволить Линдераксу переродиться. В этом заключался весь смысл ритуала, разве нет?

– Всё верно. Но не думала ли ты ещё до начала ритуала, что случится, если он его нарушит? Не рассматривала ли ты такой вариант?

– А даже если бы я об этом подумала? Что это изменило бы? Я подчинялась ритуалу, я всё делала…

И тут Селеда осознала, что на самом деле не Мавинд изначально нарушил ритуал. Это была она. И Всесильная Матерь увидела то осознание во взгляде её.

– Да, всё так, – сказала она. – Ты нарушила ритуал первой. Не он.

– То есть, как ни крути, всё равно виновата я. Ну, прекрасно, что сказать!

– Вовсе нет. Я ни в чём тебя не обвиняю. Лишь пытаюсь направить.

– Направить? Да неужели? А не кажется ли тебе, что для этого уже как-то поздновато? Мавинд исчез во пламени пустоты, и я не знаю, что с ним, я едва его чувствую, а вокруг творится чёрт знает что! И мне страшно, я не знаю, как мне быть. И может, виноваты во всём вы – те, кто устроил этот дурацкий ритуал!

Всесильная Матерь вздрогнула от последних слов Герцогини и осмотрелась по сторонам.

– Дух Первоначал Всего Сущего даровал нам этот ритуал, – тихо, почти шёпотом, сказала она. – Ты не должна так говорить.

– Я – Небесная Герцогиня! Я могу говорить всё, что посчитаю нужным. Почему, скажи мне, я должна была молчать, а для него не было никаких правил?

– Ритуал должен был стать испытанием для вас обоих. Его испытание заключалось в том, чтобы пройти через пламя Неизбывной Пустоты, твоё – в том, чтобы отпустить его без страха и сожалений.

– Но он сам вынудил меня нарушить запреты!

– Мавинд не сделал ничего такого, что можно было бы расценить как…

– Да-да, понятно. Можешь не продолжать. И что теперь?

– Теперь я скажу тебе, что делать дальше. А ты будешь внимательно слушать. И сделаешь в точности то, что я тебе скажу.

– Если это ещё один ритуал, то я откажусь, пожалуй.

– Это не ритуал, но если ты намерена и дальше просто сидеть здесь и предаваться печалям, то я не скажу тебе больше ни слова, покину твой дворец и больше не побеспокою тебя.

– Хорошо, – ответила Селеда, – я слушаю тебя.

– Но сперва ответь мне. Жива ли ещё в сердце твоём любовь.

И этот вопрос сам по себе заставил Герцогиню ощутить, сколь ярким и непобедимым огнём пылает в её душе это великое чувство.

– Ты спрашиваешь, люблю ли я Мавинда так, что сердце моё готово разорваться? – задумчиво произнесла она. – Да, люблю, конечно. Несмотря ни на что. Иначе меня бы здесь давно уже не было.

– На что готова ты пойти, чтобы вернуть его в Линдеракс?

Селеда взглянула пронзительно на Всесильную Матерь.

– Ты ведь знаешь ответ, не так ли?

– Это неважно. Ты всё равно должна произнести это вслух.

– Ладно, – вздохнула Герцогиня, словно признавая своё поражение. – Я готова на всё.

– Отлично! Тогда слушай.

4

Рабочий день начинался с выключения сигнализации. Пароль, который нужно было ввести в систему, состоял из пяти цифр: 5-2-2-5-7. И вводя его во время утренней смены, Мавинд смутно ощущал зов Линдеракса. Но он тут же отгонял от себя это ощущение, позволяя тем самым нелепой суете охватить его целиком. И торопливо пересчитывая купюры и монеты, рассовывая их по двум кассам, заполняя журналы учёта, включая компьютеры, стуча по клавишам, он, сам того не ведая, отдалялся от Линдеракса ещё сильнее.

Ровно в десять утра открывался магазин. Однако же всякий раз находился кто-то, кто стремился попасть внутрь на несколько минут раньше. И это пробуждало в душе Мавинда необъяснимую для него тревогу. И ему хотелось бежать без оглядки, бежать куда-то очень далеко, где нет всего того, что окружало его теперь, где всё совсем иначе. Вот только… куда бежать? И есть ли где-то такое место, где мог бы он обрести счастье, покой и умиротворение?

Ибо позабыл он Линдеракс, позабыл Небесную Герцогиню. Только в самых потаённых глубинах его сердца сохранился след той несокрушимой, вечной любви. И ощущал он потому такую огромную пустоту, что казалось ему, будто скоро он растворится всецело в этой пустоте. И дни его были серыми, унылыми и тоскливыми. Жизнь для него стала бременем, совсем не доставляла она ему никакой радости. Возвращаясь вечером домой с работы, он тут же погружался во мрак. И это было не просто отсутствие света, это была чёрная субстанция, заполнявшая мир вокруг Мавинда, это был по-настоящему живой мрак, и он тянул к нему свои длинные, когтистые лапы, стремился завладеть он его сердцем и душой.

И Мавинд, быть может, не сумел бы устоять перед силой живого мрака. Но являлся ему всякий раз образ прекрасной зеленоглазой девушки в длинном чёрном платье. Она казалась ему очень знакомой, но он не мог вспомнить ни её имени, ни места их встречи, ни того, встречались ли они когда-нибудь прежде на самом деле.

По ночам, лёжа в постели и глядя в потолок, пытаясь уснуть, он думал об этой девушке; перед ним возникал образ их совместной идиллии. Мавинд видел, как дома встречают его вечером не мрак и одиночество, а свет, тепло, нежность и любовь самой восхитительной, потрясающей Женщины.

С этими мыслями, с этими образами и несбыточными (как ему тогда казалось) мечтами он и погружался в сон. И во сне всякий раз встречал её.

И сон был таким чудесным, что дарил Мавинду только радость, спокойствие и глубокое умиротворение. Во сне он, как обычно, находился у себя дома. За окном стоял погожий летний вечер. И в телефоне он вдруг увидел сообщения от той загадочной и прекрасной девушки. Она писала:

«Ты должен меня найти».

«Иначе нельзя».

«Я буду ждать тебя на скамейке возле того бара с лиловой вывеской рядом с твоим домом».

И Мавинд отправился тут же на поиски. Словно иначе действительно было нельзя. И он вышел из дома, преисполненный трепета, самых сильных волнений, надежды и предвкушения воплощенной мечты. И впал Мавинд в полную растерянность, когда не обнаружил там той девушки. Пустая скамейка сине-зелёного цвета, на которой были начертаны самые разные надписи, стала его приговором. «Я никогда не увижу её», – пронеслось в его голове. И он принялся читать те надписи.

Veridis quo.

Iterum iuncta.

Je veux qu’on se voit.

Ubisunt? Ubinunc?

И в тот самый миг, когда он прочёл их, кто-то коснулся его плеча. И обернувшись, он увидел её – зеленоглазую красавицу, чей образ преследовал его всюду и не давал покоя, вызывал в нём самые глубокие, нежные, тёплые, безумные и необъяснимые чувства. Он взглянул на неё – и сердце его сразу вздрогнуло и наполнилось всеми этими чувствами.

– Ну вот, – сказала та, кто за пределами забвения была известна как Небесная Герцогиня, – теперь мы можем идти.

Она была одета в чёрные джинсы и чёрный топик. А на ногах у неё были ролики. Что удивило Мавинда.

«Почему она, интересно на роликах?», – подумал он.

Но не спросил её об этом. Он спросил о другом:

– А куда мы пойдём?

– Мы пойдём туда, где всё началось, – ответила она, протянув ему руку. – Чтобы остаться там навсегда.

И в сердце Мавинда вспыхнула с новой силой неистовая любовь. И возникло у него ощущение, что нечто подобное с ними уже случалось. И он подумал: «Как же хочется её поцеловать! Но, наверное, для этого ещё слишком рано».

И он взял её за руку. И она повела его сквозь столь знакомые и столь ненавистные ему серые городские пейзажи. Которые вскоре, незаметно для него, вдруг сменились яркими звёздами, что проносились мимо них. И мчалась Селеда быстрее ветра. И гадал Мавинд, куда приведёт его это путешествие. Но он этого не узнал. Ибо вскоре пробудился ото сна.

5

– Прежде всего, – сказала Всесильная Матерь, давая Небесной Герцогине своё наставление, – должна ты прогнать полчища тьмы, отбросить их как можно дальше. Тебе это под силу, ты знаешь сама. Только не вступай в схватку с Дочерью Пустоши. Время ещё не пришло, ничем хорошим это не кончится. Ну а когда отбросишь ты их, надобно тебе погрузиться в сон и призвать Царя Всех Ветров, увести его за собой, если получится. И тебе наверняка придётся делать это несколько раз. Из пустоты будет выбраться ему непросто. Я думаю, что он потерял себя едва ли не полностью. Он не справится без твоей помощи. И только ты способна восстановить ваше былое единство.

И вздохнула тяжело Небесная Герцогиня, сказав:

– Опять всё ложится на мои плечи…

– Но прежде, чем ты станешь предпринимать хоть что-то, спроси себя, чего в действительности желает твоё сердце. И если скажет оно тебе, что ты должна всё бросить и предать Линдеракс смерти, значит, так тому и быть.

С этими словами Всесильная Матерь откланялась и покинула дворец Небесной Герцогини. А сама Герцогиня стала размышлять о том, что ей делать дальше. И как ответ явились ей образы дней былых, которые провела она с Мавиндом. И дни эти наполнены были счастьем, торжеством совершенной гармонии и самой чистой любви, они принесли ей избавление от чувства одиночества и обречённости. И осознала она тогда, что нет пути назад, что это всё есть неотъемлемая часть её души. И этого не изменить.

И поднялась со своего трона тогда величавая Владычица Небес, вышла она за пределы своего дворца, оглядела строгим взором мрачные и горящие просторы Линдеракса, увидела она Легион Тьмы и все его бесчинства, и наполнилась самой дикой яростью. Обрушила она на Легион непоколебимую мощь небес. Всю, что была ей теперь доступна. Ведь после исчезновения Мавинда во пламени Неизбывной Пустоты могущество Небесной Герцогини оказалось поколеблено. Однако его было достаточно, чтобы справиться с Легионом. Многие из них отступили из страха ещё прежде, чем успела Селеда призвать на помощь небо. И многие сгорели в огне её ярости. А раненые, те из них, кто ещё мог стоять на ногах, скрылись в глубинах скалистого ущелья, где не осталось ничего живого.

Дочь Пустоши наблюдала за этим с пламенных берегов уставшего солнца. Сердце её каменное было наполнено лишь ненавистью и презрением ко всему живому и в особенности к Небесной Герцогини. И даже свою странную тягу и привязанность к Царю Всех Ветров она ненавидела и презирала. И пламя этой ненависти пожирало её изнутри. И наслала она на Линдеракс полчища гигантских кровожадных летучих мышей. Но взмахнула лишь рукой Селеда – и всех их обратила ударом молнии во прах. Разозлилась Дочь Пустоши ещё сильнее. Подняла она своё длинное копьё и бросила его в Небесную Герцогиню. Герцогиня увернулась. И собиралась она было вступить в схватку с Дочерью Пустоши. И сделала она первый шаг. Однако тут же вспомнила наставление Всесильной Матери о том, что делать этого нельзя. Испугалась тогда Селеда: «А вдруг именно это лишит Мавинда последнего шанса вернуться ко мне?».

И скрылась потому вновь Селеда в своём дворце. Погрузилась она в транс, произнесла священные слова и стала призывать Царя Всех Ветров.

6

Мавинд проснулся ранним утром. И образы, что явились ему во сне, были столь яркими и живыми, что всё зримое им вокруг после пробуждения казалось далёким, нереальным и совсем ему ненужным. Он наслаждался тем, что увидел во сне. И не заметил даже как оказался на работе. Он сидел за кассой и витал в облаках, стуча пальцами по столу. Перед ним стояла девушка в чёрной футболке и с чёрными волосами, остриженными под каре. Мавинд не обращал на неё никакого внимания. И только когда намеренно закашлялась она, он рассеянно посмотрел на неё. И увидел он в тот миг, что в ушах её красуются серёжки в виде символа Великого Предела. И тот же символ был на заколках в волосах девушки. А на футболке виднелась надпись: «Iterumiuncta».

И всё это вызвало в душе Мавинда пронзительную тоску. И он не мог понять, откуда взялись эти чувства. Он понимал, что это всё должно что-то значить. И не просто «что-то», а нечто очень важное. Но внутренним взором своим он не мог проникнуть туда, где ждал его великий, подлинный смысл, дарующий ответы на всё. Что-то словно преграждало ему путь. И не было у него сил преодолеть эту преграду.

– Чем могу вам помочь? – с вежливой улыбкой спросил Мавинд.

Девушка наклонилась к нему и шёпотом загадочно произнесла:

– Она зовёт тебя, она ищет тебя, ты ей нужен. Отзовись! Пробудись! Приди к ней вновь!

И вспыхнули тут же перед Мавиндом вдруг тогда разные образы. На мгновение он увидел сияние зелёного пламени. И печальное лицо той, кому отзывалось его сердце. И услышал он свой собственный крик. И голос любимой – родной, бесконечно прекрасный и в то же время столь далёкий и смутный, полный боли, взывающий к нему. И ощутил он чувство грандиозного падения – падения в бездну тягучего и бескрайнего отчаяния.

Испуганно стал искать Мавинд взглядом девушку, что появилась из ниоткуда и принесла с собой видения. Но её нигде не было. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Мавинд вскочил со своего места и торопливо прошёлся по всем рядам магазина. И встречались ему только лишь покупатели, которые были поглощены всецело муками выбора. И бросали они вслед Мавинду свои нелепые вопросы о том, чем один блендер отличается от другого. И возмущались они его безразличием. И возвращался он к ним тогда, видя, что директор наблюдает за ним, и отвечал:

– Чем отличается один от другого? – повторял он их вопрос. – Что ж, позвольте я вам объясню. Как человек с большим опытом в данной области, – говорил Мавинд с иронией, – обладающий высоким уровнем компетенции, я, со всей ответственностью вам заявляю, что вот это, – он указывал на один из рассматриваемых покупателями вариантов, – полное говнище. А вот это, – указывал он на второй вариант, – вполне приличное устройство. Выбор за вами.

Он натужно им улыбался, разворачивался и шёл дальше. Но нигде не было той девушки. И даже когда отправился он на улицу, выпросив для себя очередной перекур, он увидел, что и там её нигде нет.

Мавинд спрашивал себя, кем же она была и что значили единственные слова, которые она произнесла. Он был уверен, что не знал её. И в этом он был прав. Ведь то была не Селеда. Вернее, не совсем она. То был дух её давно утраченный, что обрёл теперь своё место в этом мире и в этом времени в самый отчаянный миг с одной лишь целью: помочь Царю Всех Ветров и Небесной Герцогине вернуть их былое единство.

7

А пока Герцогиня, пребывая в трансе, пыталась призвать Мавинда, чтобы мог отыскать он дорогу в Линдеракс, ко дворцу её прибыл Великий Отче во главе светлого воинства. И Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд был вместе с ним, и три нимфы-сестрицы, и Серебристая Принцесса, и Таласира, и даже Люстра-Подружка – богиня-отшельница, повелевавшая огнём. Она всегда стремилась держаться подальше от всего, что происходило в Линдераксе. Рождённая из выпавшего зуба Великого Отче, Люстра-Подружка скрывалась ото всех в пещере, в самых потаённых глубинах тёмного леса Нежелательного Присутствия. Она не питала особой симпатии ни к Царю Всех Ветров, ни к Небесной Герцогине, не разделяла она всеобщего восторга, направленного в их сторону, но отлично понимала при этом, что Дочь Пустоши несёт с собой лишь разрушение. А Люстра-Подружка, получившая своё имя от нимф (они с иронией назвали её так из-за сверкающей вуали, скрывавшей её лицо, и из-за буйного её нрава), коим случалось видеть её, бредущей по лесу, играющей с огнём), искренне любила Линдеракс и была готова его защищать. И примкнула она потому к светлому воинству по просьбе Великого Отче. И намерены они все были добить остатки Легиона Тьмы. Но Дочь Пустоши, видя это, решила отступить. Ведь знала она, что время финальной битвы ещё не пришло.

Ну а Небесная Герцогиня погружалась в транс всё глубже. И видела она, что душа её по-прежнему связана с душой Царя Всех Ветров. Пусть и осталась всего одна тонкая нить, которая связывала их вместе. И Герцогиня следовала за этой нитью по мрачному лабиринту снов, образов, видений и предзнаменований. И когда погружался в сон Царь Всех Ветров в том мире, где оказался он заперт, он становился ближе к Герцогине. И видел он, как блуждает она во вращающемся лабиринте; и как танцует в одиночестве среди звёзд; как смотрит она на него с нежностью, когда стоят они на вершине высокой горы; как улыбается она ему; и как исчезает во тьме.

А он устремляется за ней, он хочет вернуть её, но не знает он дороги, что привела бы его к любимой. Великая, грандиозная тьма окружала Мавинда. И он утопал в этой тьме. И вновь находил себя затем среди серой, гнетущей обыденности. И охвачен он оказывался всецело желанием сбежать, скрыться, исчезнуть.

И забыв обо всём, кроме девушки из снов своих, он вышел из дома и отправился в путь, сам не зная, куда он идёт. И он искал её всюду, хоть и не верил даже, что суждено будет им встретиться. Но пусть глаза его не видели её, сердце его чувствовало: она где-то рядом.

И Мавинд стал записывать свои сны и видения, чтобы усилить это чувство. Он надеялся, что сумеет отыскать таким образом нужную тропу, ведущую на небеса. И он оказался прав.

8

Небесная Герцогиня после многих дней, проведённых в трансе, пробудилась. И была она огорчена тем, что Мавинд не смог откликнуться на её зов. Однако в то же время она ощутила, что их связь вновь чуть окрепла. И это наполнило её решимостью самой отправиться на Землю вслед за Мавиндом.

Только вот не могла она одна так запросто путешествовать между мирами. Это было возможно лишь когда Царь Всех Ветров и Небесная Герцогиня были вместе. А теперь ей предстояло для этого исполнить очередной ритуал. Но прежде Селеда пошла к Всесильной Матери за советом.

– Я думала, ты против всяких ритуалов? – удивилась Всесильная Матерь, узнав о причине её визита.

– Ну а что мне ещё остаётся? Если это позволит вернуть всё, как было, то я готова.

– Хорошо, – обрадовалась Всесильная Матерь. – Тогда тебе стоит отправиться к трём нимфам-сестрицам. Они тебе помогут.

И Герцогиня отправилась было в путь, но у двери её остановила Всесильная Матерь.

– Прежде чем ты уйдёшь, – сказала она, – позволь задать тебе один вопрос.

Герцогиня кивнула.

– Ты простила его?

Герцогиня, держась за ручку двери, крепко задумалась. И дала затем такой ответ:

– Не совсем. Но я поняла кое-что важное.

– И что же?

– Да много всего. Мне обязательно говорить об этом вот так прямо?

– Нет, конечно. Но мне хотелось бы понимать, что ты точно знаешь, что делаешь.

– Ну а что я, маленькая, что ли?

– Мавинд тоже не маленький. А учудил такое, что нам всем до сих пор приходится разгребать. И тебе в первую очередь.

Вздохнула Небесная Герцогиня печально. Помолчала немного, раздумывая над тем, признаваться ли Всесильной Матери. И потом сказала всё же:

– Я поняла, что просто не могу без него. Это больше и сильнее меня самой. И пусть я очень зла на него до сих пор, но я хочу, чтобы он был рядом. Только и всего.

– Что ж, – Всесильная Матерь встала со стула, явно довольная таким ответом, и приблизилась к Небесной Герцогине, – в таком случае, благословляю тебя в добрый путь, дочь моя, – с этими словами она поцеловала её в лоб. – Будь умницей.

Небесная Герцогиня покинула обитель Всесильной Матери и направилась к трём сестрицам. Они приветствовали её с сочувствием, они испытывали к ней жалость. И обещали помочь. Они рассказали ей, что есть ритуал, который позволит ей перейти в тот мир, где оказался Мавинд пройдя Последний Предел. Для этого нужно будет в полнолуние произнести те слова, что заключены были в медальоны Царя Всех Ветров и Небесной Герцогини в день сотворения мира, погрузиться в воды священного озера и оставаться там до тех пор, пока не явится Дух Первоначал Всего Сущего.

– Он явится, – сказали нимфы Герцогине, – когда ты будешь готова. И острыми клыками своими пронзит он самую сердцевину твоей души. И оставит там незаживающую метку, которая позволит тебе перемещаться между мирами без слияния с Царём Всех Ветров. Но каждое перемещение будет отнимать у тебя часть твоей силы.

Небесная Герцогиня была напугана, услышав это от нимф. Но не было у неё даже мысли о том, чтобы отступить. Исполнила она ритуал, как полагалось. И явился к ней Дух Первоначал Всего Сущего, когда Герцогиня уже едва не потеряла сознание. И оставил он на ней метку. И переместилась она в тот мир, где обитал Мавинд. А на прощание успели нимфы-сестрицы дать ей наставление:

– Ты найдёшь Мавинда непременно. Следуй музыке души своей. Чем громче и отчётливее она будет становиться, тем ближе ты будешь к Мавинду. И в сердце ощутишь тогда жар вечной любви. Но вижу я, что встреча ваша состоится средь снегов, когда последнее слово упадёт на белый лист и весь узор истории будет составлен и сольётся воедино в символ непреложного единства как сольются воедино вновь ваши души.

И запомнив эти слова, очутилась Селеда на Земле. И вновь завладели ею тягостные чувства тоски и обречённости. И отправилась она в путь решительно.

Стоял осенний день, листья на деревьях горели огнём, а небо стремилось погасить этот огонь своей хмурой печалью. И дождём пролилась та печаль. И в отражениях луж можно было увидеть блики и очертания Линдеракса. И от того сердце Владычицы Небес наполнилось горечью. Одинокая, растерянная, долго блуждала она средь серых камней и пёстрых вывесок, зовущих вникуда. И много дней прошло, прежде чем услышала она где-то вдали музыку, что указывала ей путь.

The time is upon us, I should've been honest

The pain in my heart, I remember the sharpest

It broke like a promise, I've fallen the hardest

Regret is the feeling that lingers the longest

И шла она по следам утраченной мелодии души. И увидела в небесах силуэт танцующей девы. Это был знак, что она на верном пути. И так она оказалась где-то на отшибе всеми забытого края. Стоял холодный зимний день, покрыто снегом было всё вокруг, дул сильный ветер. Перед Селедой возникло невзрачное строение бежевого цвета высотой в пару этажей с большой вывеской под самой крышей, на которой красными буквами было указано: «Копицентр».

Музыка звучала всё громче. И на сердце у Селеды стало так тепло, что она распахнула своё пальто, не чувствуя холода, царившего вокруг. Она подошла к тому зданию и на двери увидела маленький, едва заметный символ Великого Предела, который был разбит на две части, словно кто-то порезал его ножом. Это немного встревожило Герцогиню, но она решила не придавать этому слишком большого значения. Ведь именно сюда привели её знамение и мелодия души. Так что она взялась за ручку двери, потянула её на себя и вошла внутрь.

9

Мавинд тем временем лишь пробудился ото сна, готовясь встречать новый день. Он взглянул на часы. Было 12:22. Его смена на работе началась двадцать две минуты назад. И он увидел на экране телефона несколько пропущенных вызовов от директора. Но он вдруг решил: «К чёрту это всё!». И он даже не знал, откуда взялась у него такая мысль. Пусть он и презирал свою работу, он относился к ней со всей ответственностью, на какую только был способен. Он никогда не опаздывал, не отлынивал от работы, стремился всем помогать, старался быть приветливым и в целом соответствовать стандартам компании.

Однако что-то словно бы надломилось в нём, когда накануне вечером он записал очередное своё видение; словно бы рухнули преграды, что сдерживали его эти долгие два года.

И теперь он прозрел, он видел знаки. И когда взглянул Мавинд на свои записи, он увидел узор новой жизни, в который они складывались. Это был лабиринт, по которому брели Царь Всех Ветров и Небесная Герцогиня, чтобы встретиться однажды где-то в его коридорах.

Последнее слово упало на белый лист. Ещё одна снежинка коснулась земли. И Мавинд почувствовал, что настала пора дать жизнь своим снам и видениям. Он объединил все записи в один документ, скопировал его на флешку и отправился в ближайший копицентр.

10

Интерьер копицентра оказался не слишком просторным. В дальнем углу была деревянная лестница, ведущая вверх (правда, путь туда преграждала натянутая железная цепь с табличкой «Не входить»), справа, вдоль стены, стояли чёрные стулья, а слева располагалась парочка напольных витрин, наполненных всякими мелочами вроде флешек, фоторамок и пустых болванок CD-Rи DVD-R, в которых, вероятно, уже толком никто и не нуждается, а за ними, в глубине пространства, – письменные столы с компьютерами на них и люди в очках, что сосредоточенно и напряжённо глядели каждый в свой монитор и щёлкали мышками, нажимали на клавиши. А за прилавком стояла хрупкая, миниатюрная девушка лет двадцати четырёх с длинными волосами пепельного оттенка, собранными в причудливые косы. На ней был тонкий светло-серый свитер. Небесная Герцогиня узнала её не сразу. Ведь Дочь Пустоши обычно скрывает своё лицо за маской. Но глаза выдали её. Большие, лукавые, янтарного цвета. Их взгляд нельзя было спутать ни с каким иным. Ибо сверкающий, безумный, холодный блеск чистой ненависти пронзал Герцогиню в самое сердце.

Селеда была вне себя от ярости.

– Как ты здесь оказалась? – вслух удивилась Селеда.

– Я? – Дочь Пустоши сделала вид, что незнакома с Селедой. – Да как обычно, пешочком. А что такое?

– Я знаю, кто ты, – шепнула ей Герцогиня, приблизившись.

– Это замечательно! – с наигранной улыбкой отозвалась Дочь Пустоши. – Так что вам угодно? Печать документов? Фото на паспорт? Долгожданная встреча с возлюбленным, быть может?

Сердце Селеды вздрогнуло, когда услышала она эти слова.

– Что ты сказала?! – невольно вырвалось у неё.

А Дочь Пустоши отвечала:

– Если мои записи верны, – она сделала вид, будто сверяется с какими-то записями в блокноте, – то у вас здесь назначена встреча с неким… – она сделала вид, что вглядывается в свои выдуманные записи, – Мавиндом. Кхм… Какое странное имя! И ещё более странный выбор места для свидания, – она посмотрела на Герцогиню. – Неужто не могли вы подобрать что-то получше?

– Зачем ты здесь?

– Зачем я здесь? – усмехнулась Дочь Пустоши. – А зачем ты здесь? Погляди на себя! Проделала такой путь! И всё ради чего? Чтобы вернуть того, кто заставил тебя усомниться в собственной значимости? Кто наплевал на твои чувства? И кого ты сама отправила на костёр? – Дочь Пустоши расхохоталась. – Ты дура, что ль, совсем? Ненормальная? Тебе самой-то от себя не противно?

Гордую Герцогиню задели эти слова. Она была готова обрушить на Дочь Пустоши всю тяжесть неба. Однако в этом мире она была лишена своих сил. Как и сама Дочь Пустоши. И поначалу Герцогиню это разозлило ещё сильнее. Но потом осознала она, чего добивается Дочь Пустоши. И тогда нарушила Селеда своё затянувшееся молчание таким ответом:

– А знаешь что? Пошла ты к чёрту, коза дранная! – Дочь Пустоши отпрянула от удивления, услышав это. – Когда мы вернёмся в Линдеракс (а мы обязательно вернёмся), я лично сотру тебя в пыль. А теперь вали отсюда, дрянь! У меня тут важное дело.

И Герцогиня отошла в сторону, заняв место возле лестницы, и стала дожидаться Мавинда.

Дочь Пустоши знала, что не может помешать встрече Царя Всех Ветров и Небесной Герцогини. Но она была зла и коварна. И всеми силами пыталась она посеять сомнения в душе Герцогини, чтобы она сама отказалась от этой встречи.

– Он тебя не любит, – сказала Дочь Пустоши, изображая сочувствие, – и никогда не любил. Он не умеет любить. Он любит только себя самого. Такой уж он! И он будет убеждать тебя, конечно, что он всё осознал, что он ни за что на свете больше так с тобой не поступит! Да наверняка уже говорил нечто подобное, я вижу. Но это всё чушь! Ты и сама это знаешь. И знаешь, что я говорю тебе правду. Никто тебе этого не скажет. Только я. Я говорю тебе то, в чём ты сама боишься себе признаться, хотя в глубине души знаешь, что это так.

Герцогиня молча слушала её, потому что не желала больше ни о чём с ней беседовать. И в какой-то момент она задумалась: «А может быть, эта сука права?». И вся боль, которую когда-либо испытывала Герцогиня, вернулась к ней. И она уже направилась было к выходу, желая сбежать, закрыться и забыть обо всём. Но когда взглянула только она на дверь, к ней вдруг вернулось одно из воспоминаний, связанное с Мавиндом.

Это был один из самых прекраснейших дней, что они провели вместе. Они сидели на комете, мирно плывущей сквозь мрак космоса, держались за руки и любовались звёздами. Мавинд сказал ей:

– А давай никогда и ни за что на свете не будем расставаться?

И крепче сжал он её ладонь. И будто даже сквозь воспоминание ощутила это прикосновение Селеда. И комок подступил к её горлу, а сердце отозвалось болью утраты.

– Мы не расстанемся никогда и ни за что на свете. Ведь мы были созданы для того, чтобы одарить друг друга любовью, – с улыбкой ответила она ему в том воспоминании. И беззвучно шевеля губами, повторила Селеда те слова.

И затем это воспоминание тут же сменилось другим. Она видела теперь, как Мавинд сгорает во пламени Неизбывной Пустоты. И когда обратился он во прах, Герцогиня в тот самый миг ощутила, как пусто стало в душе её.

И эти воспоминания вернули ей веру в Непреложное Единство, они наполнили теплом её душу. И в зелёных глазах её вспыхнул огонёк. И его сияние манило Царя Всех Ветров, пусть он этого сам даже не осознавал. И оно испепелило Дочь Пустоши, которая вернулась в свою обитель в Линдераксе.

И зазвенел колокольчик над дверью. И распахнулась дверь. Внутрь вошёл Мавинд. Герцогиню немного позабавил его рассеянный и несколько растрёпанный вид. Но сердце её сжалось, когда она увидела его – она скучала по нему. И немалых трудов стоило ей, чтобы не броситься к нему в объятья. По взгляду его она поняла, что воспоминания о Линдераксе и обо всём что с ним связано, ещё дремлют, они не пробудились окончательно; ведь для этого нужно время. И потому решила она подыграть ему, сделать вид, что незнакома с ним. И ей это даже нравилось, ей было интересно, как пройдёт их новое знакомство.

Селеда смахнула с глаз подступающие слёзы и отвевала взгляд в сторону, чтобы не привлекать внимания вот так сразу. И она заметила календарь, висящий на стене возле двери. Цифра пять была обрамлена на нём красным квадратиком. А месяц был февраль. Две тысячи двадцать пятый год. Среда.

Селеда склонила голову, с облегчением вздохнула и слегка улыбнулась. Она знала: единство будет восстановлено.

И ждала она, когда же Мавинд заговорит с ней. Но он был погружён в свои заботы и лишь странно поглядывал на неё время от времени, не решаясь заговорить первым.

«Ну каков же всё-таки подлец!» – подумала Селеда. И не вытерпев, заговорила с ним сама:

– Что это там у вас такое? – произнесла она с игривым любопытством.

Краткая сцена ритуального воссоединения

– Это правда ты? – завороженно спросил я, протянув руку и коснувшись её лица.

– Это правда я, – ответила Селеда с усмешкой.

– Ты пришла сюда за мной? – удивился я.

– Именно так. Представляешь?! – произнесла она с шутливым упрёком.

Я осмотрелся вокруг. Мы стояли посреди соснового леса. Была зима, но небо сбросило с себя пронзительную серость, приняв торжество нежной лазури, а солнце воссияло так ярко, что холод отступил и снег начал таять. Всё вокруг наполнилось музыкой жизни. Где-то вдали ласково зажурчали реки, крики птиц окрасились надеждой и радостным ликованием, звери с любопытством выглядывали из своих нор.

– Как я оказался в этом мире? – спросил я.

– Ты совсем ничего не помнишь?

Голос её звучал, как Великое Откровение, как Знамение, посланное с небес. И яркая вспышка ослепила меня. А затем ещё одна. И ещё и ещё. Но то было не солнце. Так возвращались ко мне воспоминания о былом, грядущем и вероятностном. И увидел я Небесную Герцогиню, окружённую великой тьмой и новорождёнными звёздами, вечный сон её и долгожданное пробуждение, её танец, вдохнувший жизнь в материю нашего мироздания, тёмные коридоры лабиринта, загадочное зелёное сияние и пурпурный туман, прогулку у озера, деревянную лодку, покачивающуюся на тёмных водах, рассвет и соитие двух душ на его фоне.

Небесная Герцогиня приблизилась ко мне и коснулась моего плеча, она с тревогой заглядывала мне в глаза так, словно стремилась ухватить мою душу.

– Что ты видишь? – кричала она. – Скажи мне!

– Я вижу – всё! – ошеломлённо проговорил я, едва стоя на ногах.

– Ты видишь её? – допытывалась теперь Герцогиня

– Я вижу – тебя, – ответил я, глядя ей в глаза. Будто говорил, что вижу сейчас её перед собой, хотя имел в виду я нечто совершенно иное.

– Нет, – покачала головой Герцогиня. – Скажи мне: ты видишь её?!

– Кого? – недоумевал я.

– Ту, кто скрывает лицо за медной маской, – уклончиво отвечала она.

– Нет, она не запятнала мои видения.

– Скажи мне правду! – требовала Селеда яростно. – Я должна знать правду!

– Я не вижу её! – решительно ответил я, сорвавшись на крик. – Клянусь! Я говорю правду! Я покажу тебе, если хочешь!

И Герцогиня умолкла, к ней вернулось самообладание.

– Конечно, хочу! – сказала она удивлённо. Будто и не могло быть тут никакого «если». И наверное, Селеда была в этом права. И наверняка она бы возмутилась словом «наверное».

– Пойдём, – сказал я и взял её за руку. – Мы должны встать под открытым небом.

И я торопливо повёл её прочь из леса, плутая меж деревьев. А Герцогиня молча следовала за мной. Я чувствовал каким-то образом, как сильно она взволнована. Словно через прикосновение все чувства Селеды перетекали из её сердца в моё.

И когда мы вышли под открытое небо, я встал перед ней на одно колено, поцеловал ей ручку и, с любовью, нежностью и надеждой глядя на неё, сказал:

– Veridisquo.

– Iterumiuncta, – отозвалась она, сдерживая слёзы.

– Je veux qu’on se voit.

– Ubisunt? Ubinunc?

И зелёным сиянием озарился лик Герцогини. И вознеслась она к небесам тогда. И музыка сфер зазвучала для нас двоих. И Герцогиня закружилась в танце, блаженство отразилось на её лице. Я любовался ею. Сердце моё трепетало от восторга. И сила Герцогини стала возносить к небесам и меня.

Там слились мы в танце. И узрела Герцогиня всё то, что являлось мне во вспышках яркого света. И узнала она, что я и правда чист сердцем теперь.

– Ты говорил правду! – воскликнула она с великой радостью.

А я с улыбкой покивал ей в такт музыке.

– Мы можем возвращаться! – сказал я.

– Ты скучал по дому, мой любимый? – спросила Селеда.

– Ох, – отвечал я, – ты даже не представляешь, насколько сильно, душа моя!

– Ну, вообще-то, – посмеялась она, – очень даже представляю!

– Зачем же тогда спрашивала? – посмеялся я вместе с ней.

– А мне всё равно хотелось услышать это от тебя.

И самой нестерпимой нежностью окутали сердце моё эти слова. Я поцеловал Селеду. Сияние, окружавшее её, становилось всё ярче, всё теплее. Оно сливалось с моим сиянием. И в лучах его мы растворялись, становясь единым целым. И вскоре исчезли мы навсегда из того мира, что тяготил нас. И мгновение спустя мы оказались вновь в Линдераксе, в старой, уютной хижине, которая служила мне обителью в годы изгнания, где стиснул я сразу же мою прелестную Селеду в самых крепких объятьях. И не отпускал её ещё долго, вслушиваясь в биение её сердца, вдыхая дивный аромат её волос. И она обнимала меня в ответ.

Переход

И когда умерла наша главная ночь, мы встретили вместе рассвет. И не было на свете ничего прекрасней. Словно не солнца восход лицезрели мы, но явление нашей любви во всей восхитительной её красоте.

И взявшись за руки, мы заглянули друг другу в глаза. И сияние наших глаз смешалось во единую субстанцию. И это было зерно нового мироздания, где нам могло быть подвластно всё на свете. И ветер подхватил нас и вознёс на небеса. Там вкусили мы вечность. И испытали небывалую лёгкость, сбросив все тяготы судьбы.

И мы оказались в уютной хижине где-то на краю нашей вселенной. За окнами сияли звёзды, мимо проносились кометы и звучала где-то вдали музыка сфер. И ты самозабвенно танцевала передо мной полуобнажённой. Из одежды на тебе была лишь бордовая юбка. И этот твой танец завораживал меня, я любовался твоей красотой, твоей грацией, я желал коснуться тебя, раствориться в твоих объятьях. Но почему-то не мог даже пошевелиться. И я сказал тебе:

– ‘Cause I dream about you in my sleep. Would you ever love someone like me?

Ну а ты всё танцевала и танцевала; не отвечала мне. Душу мою переполняло счастье, вызванное твоим присутствием и нашим единением, но вместе с тем и необъяснимая тревога не покидала меня.

– Мы ведь всегда будем вместе? – спросил я тебя.

Но не получил ответа.

И я закрыл глаза. Я не смотрел больше на тебя, не любовался тобою. Я пребывал в объятьях пурпурного тумана. Однако образ твой призрачный всё же предстал предо мною – истинное воплощение твоей души. Едва мог его разглядеть я, ибо густым был тот туман. Но я чувствовал тебя так, словно ты была частью меня. И золотистые нити, я видел, тянулись от тебя ко мне. И отовсюду звучал шёпот наших сердец. И я сказал тебе, хоть губы мои не шевелились в тот момент:

– Я не хочу тебя терять.

– Мы ведь едва обрели друг друга, – удивилась ты.

– Да, но такое ощущение, будто уже вечность провели вместе.

– Ты от меня устал? – в голосе твоём послышалось опасение. И я, признаться, возрадовался этому. Ведь это значило, что и ты боишься меня потерять. А значит, я и правда нужен тебе. Я хотел быть нужным тебе. Это наделяло мою жизнь смыслом.

– Нет, что ты! Тут дело совсем в другом!

– И в чём же? – ты ждала объяснений.

И я призадумался. Как бы лучше тебе объяснить. И я сказал:

– Ты – мой свет. Я не хочу снова оказаться во тьме.

– Так не позволяй же мне угаснуть! – ответила ты.

И я открыл глаза, я взглянул на тебя. Длинное чёрное платье скрывало теперь твою наготу, а голову украшала корона. И сияли в ней ярче бриллиантов символы Великого Предела. И мудростью озарился твой взор. И нежная улыбка на губах твоих сбила мою тревогу, подарила сердцу моему покой, усмирила бурю в душе моей.

И я узрел тогда, что танец твой подарил жизнь нашей вселенной. И я узнал истинное имя твоё.

– Селеда, – сказал я, приблизившись к тебе. Вновь каждый шаг давался мне с небывалой лёгкостью. Не было для меня, для нас никаких преград, – душа моя, – и я протянул к тебе руки, я коснулся тебя. И вспыхнуло на горизонте яркое зарево, каких в Линдераксе не было уже очень давно. Так приветствовал он наше долгожданное возвращение. И обратилась ты ко мне по имени:

– Мавинд, – сказала ты, – трепет сердца моего, агония всех демонов моих, ничто на свете нас не разлучит. Воспрянь же духом, встань! Ветра пошли во все края, на посох своей опрись и руку дай мне! Линдеракс ждёт!

И распахнулась тогда дверь хижины. И вместе мы вышли за её порог. И не было пути назад.

Перерождение Небесной Герцогини

Она спала вечным сном в утробе космоса. Среди беспредельной тьмы и безмолвия вселенной. Её звали Селеда, Небесная Герцогиня, у неё было много имён, и она была невероятно прекрасна, прелестна, совершенно очаровательна. Когда я увидел её, зажглась первая звезда. И свет той звезды озарил меня, подарил мне прозрение. И я осознал сам себя, я стал собою, я коснулся нежно её лица, прошептал ей на ухо священные слова, я робко поцеловал её и пробудил ото сна. На счастье наше иль на беду – я не знал. Но в тот миг, когда увидел я Селеду, я больше не мог представить свою жизнь без неё.

И раскрыла она свои зелёные глаза. И посмотрела на меня. И установился так Великий Предел, связал он наши души вместе, связал прошлое, настоящее, будущее и вероятностное.

И любовь наша породила целый мир, наполнила его жизнью, теплом и светом. Небесная Герцогиня предстала передо мной во всём своём величии, во всей своей красе. И танцевали мы вместе, порождая вечность, укрепляя нашу связь, под ногами у нас возникали яркие звёзды. И смех её радостный наполнял вселенную Веществом, наполнял сердце моё великим счастьем, а счастье моё укрепляло власть Вещества над Линдераксом.

Мы сокрушали Неистовую Тьму, мы были единым целым, и Селеда больше не боялась одиночества, чувство безнадёжности покинуло её, она без страха смотрела в будущее. И звёздам велела она хранить легенду о Царе Всех Ветров и Небесной Герцогине, и облакам позволила она впитать нашу любовь, чтобы могла она пролиться однажды дождём, напитать землю влагой и дать жизнь прекрасным цветам нашей пронзительной нежности, которые потом будут нимфы вплетать в венки, украшая ими головы своих избранников, весело кружась в хороводе. И пчёлы станут собирать пыльцу с этих цветов. И сделают они мёд, который будут вкушать поэты Линдеракса. И сложат они о нас множество самых трогательных песен.

– Наша любовь не умрёт никогда, – провозгласила Небесная Герцогиня в начале пути, с лёгкой улыбкой глядя на меня. И зелёные глаза её источали Вещество. И вращала она гордо планеты, и танцевала среди звёзд. А я любовался ею восторженно и отвечал:

– Наша любовь будет жить вечно.

Мы взялись за руки и, закрыв глаза, соприкоснулись лбами. И в месте этого касания родилась новая, самая яркая жёлтая звезда. И стала она последним звеном созвездия VIJU. У нас появился ещё один шанс.

Перерождение Царя Всех Ветров

Небесная Герцогиня танцует, и в танце вращает планеты. Звёзды улыбаются ей. Она – моё солнце. И она сияет ярко. И это сияние дарует мне прозрение. Я становлюсь Царём Всех Ветров. И я вижу мир во всей его ясности.

Я лечу над луной, я убаюкиваю ночь. И я спешу туда, где заточена Небесная Герцогиня. Чтобы её освободить. Чтобы вернуть всё назад.

И тысячи дней проходят. И тысячи капель дождя сброшены с неба. Это слёзы льёт та, кого я обидел, кого оскорбил, чью гордость уязвил. И она продолжает вращать планеты.

– Ты где-то здесь? – зову я её, блуждая во тьме.

– Ну, конечно! Ведь я везде! Ты лишь должен меня найти.

И она заливается радостным смехом. Как будто за всем этим скрывается великий тайный смысл. И она устремляется вверх по ступенькам Драконьей Башни, она скрывается в коридорах лабиринта, она танцует среди звёзд и облаков. Я слышу её шаги, я вижу призрачное сияние всех оттенков её души. Они ведут меня в неведомые дали.

И я возношу цветы на алтарь нашего единения; я пою печальные и скорбные песни, я зажигаю звёзды инь-ян. Они даруют мне новое прозрение.

– Я буду всегда любить тебя, – говорю я, и бросаю эти слова в океан вечности. Деревянная лодочка мирно покачивается на водах его. Однажды она непременно приведёт нас домой.

Она говорит:

– Это ничего не значит. Мне не нужны твои слова.

Что, конечно, причиняет мне боль. И я растираю меж ладоней звёздную пыль. Я замазываю свои раны. Я иду дальше. Я пою свои песни.

И в руке моей возникает посох, моё могущество крепнет. Я вижу множество реальностей. Вижу, как мы блуждали в лабиринте. Как мы соединились. И как потеряли друг друга. Я вижу нашу боль. И я отпускаю её на свободу. Я позволяю ей резвиться. И я зажигаю звёзды инь-ян во второй раз. И я вижу, как мы встретились в башне. И в копицентре. И на горе Непреложного Единства. И в незримых просторах истинной любви. Я вижу, как всё зарождалось. Твоё сердце билось жадно, моё – неистово. Мы соединились. Мы обрели любовь и счастье и гармонию. И так был создан Линдеракс. Я видел, как я схожу с ума. Как мы хороним меня. Как всё начинается вновь. Я вижу тебя. Я чувствую тебя. Я люблю тебя. По сей день. Всегда. Я – Царь Всех Ветров. А ты – моя Небесная Герцогиня, моя Селеда, моя кошка, моя медведица, моя белка. И вместе мы выражаем единство, гармонию. Непреложный Закон хранит нашу связь.

Я вижу, как ты танцуешь передо мной в хижине. Вижу, как я утратил прозрение. И что за этим последовало. Вижу, как я нарушил Непреложный Закон. И какое меня постигло наказание. Я вижу, как это можно преодолеть. И я набрал в грудь побольше воздуха и громогласно провозгласил Новый Священный Закон Нашей Вселенной. Ясказал:

– Veridis quo, Iterum iuncta, Je veux qu’on se voit, Ubi sunt! Да будет вечным священное наше единство!

И я ударил своим посохом о тьму. И в третий раз зажёг звёзды инь-ян.

Так наш мир вновь обрёл гармонию. И Небесная Герцогиня стала собой, даровав мне силу ветра. Она – моё солнце. И она сияет ярко. И это сияние дарует мне прозрение...

Свидание с Небесной Герцогиней

Ночь была мрачной и холодной. Живая, едкая, тягучая тьма тянула ко мне свои длинные, чёрные, когтистые лапы, стремясь коснуться моего сердца.

Я сидел, развалившись на троне, с тоской глядел на затянутое хмурыми тучами небо, вспоминал о том, что оказалось мною утрачено, думал о том, что ждёт меня впереди. Грядущая битва с легионом Разлада представлялась безнадёжной. И горько мне сделалось от того, что я никогда больше не увижу мою Небесную Герцогиню.

А когда тоска моя стала столь нестерпимой, что даже Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд начал сочувствовать мне, я, наплевав на все правила и законы, не в силах совладать с собою, призвал при помощи заклинания Небесную Герцогиню. Но прежде занялся я приготовлениями. Ибо царицу небес, владычицу мироздания должно встречать подобающим образом.

И облачился я первым делом в свой лучший наряд; сменил походный плащ на торжественную бордовую мантию, украсив её звёздами инь-ян, которые осмелился похитить с неба, надел праздничную корону, посох свой украсил я листьями кипариса и розовыми бутонами.

Затем облетел я всю вселенную и избрал для нашего свидания самое живописное, самое тихое и спокойное место. Им оказался сад Светлой Гармонии – единственное место, нетронутое тьмой, где никто и ничто не могло бы нам помешать.

Оглядев его взыскательным взором, ударил я посохом о земь три раза; и явились тогда нимфы и сатиры, склонились они предо мною. И велел я им прислуживать нам во время свидания, подготовить всё для него необходимое. Они с радостью отозвались такому моему повелению, кланяясь, переглядываясь и перешёптываясь между собой. Затем разбежались они хлопотать по всевозможным делам, а я принялся сооружать алтарь для призыва Герцогини.

Камень с горы Непреложного Единства послужил основанием. На нём кровью своей я оставил печать; сверху аккуратно положил перо Первозданного Феникса и лист кипариса, что растёт на берегу озера Умиротворения, придавив их единственным и некогда утраченным бриллиантом с короны Небесной Герцогини.

Всё было готово к её появлению. На длинном столе расстелили нимфы белую скатерть, на стол, в самый центр, поставили букет белых пионов, а по краям – свечи в канделябрах. И множество самых разных блюд и угощений. Ближе к тому месту, где должна была сидеть Небесная Герцогиня, стояли те блюда, которые нравились ей больше всего. Мидии, маринованные в масле, сырная лапша, приготовленная по её особому рецепту, сэндвичи крок-мадам и крок-месье. С моей стороны стояли сувлаки с овощами на гриле, мусака по-гречески и грибной суп-пюре. Вдобавок ко всему были ещё сыры разных сортов, мясное ассорти, тёмный шоколад, орехи, бутылка вина и фрукты, сорванные в саду, – жёлтые яблоки, апельсины и гранаты.

Напоследок я осмотрел стол, убедился, что всё в полной мере соответствует значимости события. И после я преклонил, наконец, колени пред алтарём и обратился к Небесной Герцогине с такими словами:

– Медведица, Кошка, Белка, правящая небом, и звёздами, и всей вселенной, вращающая ось и властвующая силой и неотвратимостью надо всем зданием мира! Я взываю к тебе, подруга и спутница ночи, понуждая и моля: явись ко мне, прими дары мои и вкуси со мной пищи земной, позволь мне взглянуть на тебя вновь хоть единожды, позволь услышать твой голос и утолить нестерпимую тоску по чарам твоим, красоте твоей, мудрости твоей, как утоляет жажду усталый путник в жаркой пустыне, – ибо я призываю тебя святыми именами твоими, от которых божественность твоя ликует и которым ты не можешь не внять: Небесная Герцогиня, Бримо Астерия, Аэтерикандера, посвящённая солнцу, царица вселенной, царица желаний, всезрящая, зеленоглазая, та, что стоит над падением, бегущая в ночи, убаюкивающая луну, о воздушная, о неприступная, дважды рождённая, вездесущая, о песня и танец, о смысл, душа и гармония, нежная, утончённая, сладкоголосая, страстная, непреклонная, неумолимая, гордая, грандиозная, о Селеда, прекрасная, прелестная, очаровательная, невыразимая, пламеннотелая, светодающая, – отзовись голосу ветра, приди ко мне и не дай сгинуть во тьме. Jeveuxqu’onsevoit.

И в небе вспыхнула молния, прогремел гром, стоило мне только произнести эти слова. И увидел я вдали, как движется уже ровной поступью по мосту лунного сияния та, что владеет сердцем моим, облачённая в пышное бледно-розовое – будто облака пред рассветом – платье с длинным шлейфом. И сопровождали её Лампады, несли они факелы, пылающие зелёным пламенем, придерживали шлейф её платья. А я стоял и терпеливо ждал, стараясь совладать с охватившим меня волнением и трепетом.

Приблизившись ко мне, Небесная Герцогиня исполнила реверанс, а я поклонился ей.

– Если будешь взывать ко мне часто, узришь всё сущее в образе льва, – то было первое, что услышал я от неё после долгих дней разлуки.

– И что же это значит, любовь моя? – спросил я. А сам подумал: «Разве взывал я к тебе так уж прям часто?». Но вслух этого не сказал.

– Скроются горные своды небес пред глазами твоими, – поясняла она, – звёзды инь-ян, затмившись, угаснут, и светоч луны, мой Царь, помрачится, сгинет наш мир в неистовой тьме твоей скорби.

– Потому я и пригласил тебя сегодня, моя Герцогиня, – радостно отозвался я и поцеловал её ручку, – в священный день среды, дабы развеять скорбь мою и тоску, дабы тьма не завладела нашим миром окончательно.

– Но не могу же я служить тебе вечным утешением! – она проследовала к столу. – Особенно после того, что случилось.

– Мне это, конечно, известно, любовь моя, – я дал знак одному из сатиров, дабы он помог Герцогине занять её место за столом. Герцогиня обернулась через плечо, когда он принялся выполнять своё поручение, лёгким кивком она поблагодарила его и села. Лампады, не двигаясь, стояли позади неё, чуть поодаль, – но и быть без тебя в этом мире, – продолжал говорить я, направляясь к своему месту, – (в любом из миров) мне слишком уж тягостно, – я занял своё место и велел нимфам наполнить наши бокалы.

– И что ты предлагаешь? Сделать вид, будто ничего не было?

– Ну, может быть, хотя бы на один только день. Во славу твоего вызволения из Драконьей башни! – я поднял бокал и осушил его одним глотком. Герцогиня выпила вместе со мной.

– Ну, хорошо, – сказала она. – Предположим, сегодня мы это сделаем. А что будет потом?

– Потом мы обязательно со всем этим справимся.

– «Мы»? – едва ли не возмутилась Небесная Герцогиня.

– Да, именно так, – спокойно подтвердил я и принялся за мусаку. – Потому что… – м-м-м, это, кстати, очень вкусно. Попробуй обязательно. Нимфы-красавицы, прошу вас, будьте так любезны и позвольте и Герцогине насладиться плодами чудесными трудов ваших.

– Не нужно, спасибо.

– Ты их о-очень порадуешь, если попробуешь.

Она посмотрела на нимф, и те улыбнулись ей вкрадчиво и поклонились покорно.

– Ладно, – согласилась Герцогиня, – но только совсем чуть-чуть.

– Прекрасно!

И нимфы запорхали в суете, поднесли ей блюдо, демонстрируя своё глубокое почтение; и стали затем издали наблюдать они, как Герцогиня пробует мусаку. И захихикали они и засияли несказанной радостью, когда увидели, что ей понравилось.

– Это действительно очень вкусно, – сказала она.

– Мы все, что тебе нравится.

– Так о чём ты говорил? Почему это именно мы со всем справимся? Если виноват ты один. Тебе и разбираться.

– Да, звучит это всё замечательно. Вот только ты должна понимать, что наш мир подчиняется своим собственным законам. И законы эти продиктованы самой природой его. Ведь это мир, я напомню тебе, милая моя, возник как свойство нашей любви, как следствие слияния наших душ. А это значит, что, если оказался он вдруг под угрозой распада, совсем как сейчас, то лишь вдвоём можем мы вернуть всё обратно. Потому что… ну, как бы объяснить… в этом ведь и весь смысл, понимаешь? Как преодолеть Разлад? Только через Единство.

– Я не такая глупая, как ты считаешь!..

– Я много раз, любовь моя, говорил тебе, что ты самая умная и мудрая из всех существ, кого я когда-либо знал.

– …И я это всё, конечно понимаю, – продолжила она, не обращая внимания на мои последние слова, – но как, скажи мне, простить тебя за то, что ты сделал? Как забыть об этом? Ты думаешь, я не хочу? Думаешь, я только из вредности такой стала?! Ты представляешь вообще, каково мне? Через что мне пришлось пройти? Думал ты об этом хоть раз? Пытался представить? Или только упивался своими собственными страданиями?

Я молчал. Ибо не находился, что ответить. А небо меж тем становилось всё мрачнее, молнии сверкали всё ярче, гром громыхал всё сильнее. Пламя в факелах Лампад полыхало всё яростнее. И то же пламя, казалось, загорелось в глазах Герцогини. Нимфы и сатиры оказались напуганы.

– Разве не любила я тебя сильнее жизни, – продолжала она, – так, как никого и никогда не любила? Разве не открыла я тебе душу свою? Разве не боялась до ужаса потерять тебя? И разве не воплотились, в конце концов, в жизнь все мои страхи? Они ожили, и бродят теперь по нашей земле. Разве не осталась я одна им на растерзание?

– Драконью башню оказалось нелегко найти… – начал оправдываться я. И чуть тише добавил: – …И одолеть Дракона…

– Даже не напоминай мне про башню! – вскрикнула Небесная Герцогиня. – Ничего не хочу слышать об этом!

Я медленно встал, разогнал тучи ветрами и осторожно приблизился к Герцогине. Она сидела не двигаясь, нахмурившись, сжав кулаки, глядела в одну точку. Глаза её были полны слёз, которые она сдерживала из последних сил. Пламя в факелах Лампад ослабело и начало дрожать на ветру.

– Почему ты так поступил со мной? – произнесла она так, словно меня здесь и не было.

Я встал перед ней на одно колено, нежно и с трепетом взял её руку, сжал в своих ладонях, как если бы пытался отогреть её, и тихо сказал, глядя ей в глаза:

– Я допустил огромную ошибку, я совершил страшный грех. И глубоко сожалею об этом. Так случилось не потому, что я не люблю тебя или люблю недостаточно сильно (если бы я любил тебя недостаточно сильно или не любил бы вовсе, разве стал бы я так терзаться мучениями?)

– И опять ты про свои мучения! – воскликнула она страдальчески, будто огнём обожгли её эти слова. Она попыталась было отдёрнуть руку, но я схватил её, как едва не упорхнувшую птичку.

– Послушай! – мягко обратился я к ней. – Я лишь пытаюсь сказать, что действительно люблю тебя очень сильно, что мне нужна только ты одна, ты – самое дорогое, что у меня есть. И я не ищу себе оправданий, я признаю свою вину. Именно поэтому не стал я избегать Последнего Предела, я принял своё наказание. И я никогда не оставлял тебя одну, я всегда был с тобой, всегда сердце моё стремилось к тебе, где бы ты от меня ни скрывалась.

– Но в башне мне пришлось пробыть жуть как долго! – жалобно произнесла Герцогиня.

– Знаю, любовь моя, – ласково ответил я. – Прости меня. Я старался, как только мог, чтобы отыскать тебя. Но башня – это был особый случай, ты ведь знаешь.

Герцогиня склонила голову и прикусила губу, о чём-то явно задумавшись. Она торопливо смахнула слезу со щёки, желая скрыть этот жест. Однако мелкий дождик начал накрапывать, и выдал её с головой. Герцогиню это явно раздосадовало.

– Тебе ведь правда пришлось постараться, чтобы найти меня? – робко спросила она.

– Да, любимая. Я скитался по всей вселенной, чтобы найти тех, кто укажет мне путь к башне.

– И кто же подсказал?

– Три сестрички, нимфы.

– Амидала, Сагдаяла и Сахидара?

– Да, радость моя.

– Ну да, конечно, – с лёгкой улыбкой кивнула Герцогиня.

Я улыбнулся ей в ответ. Луна воссияла над нами, дождик прекратился, едва успев начаться, а пламя в факелах разгорелось с новой силой.

– А расскажи мне ещё что-нибудь хорошее, – попросила Герцогиня, впервые взглянув мне в глаза.

Я обрадовался, встал, отпустил её руку и стал подбирать историю, которую ей было бы приятно заново пережить.

Но пока я был занят этим, Герцогиня вдруг рассеянно оглядела стол. Будто увидела его впервые, только что пробудившись ото сна.

– А это ты, значит, всё для меня сделал? – сказала она.

– Ну конечно! – ответил я с улыбкой.

– И цветы, поставил, и свечи зажёг, и мантию надел! Поглядите-ка!

– Угу, – кивнул я с гордостью.

– А звёзды на ней откуда?

– Стащил несколько, пока ты спала. Прости.

– Подлец! – воскликнула Герцогиня, явно меня подразнивая.

Я в ответ рассмеялся и развёл руками.

– Покрасоваться, выходит, хотел?

– Разумеется! Не каждый же день у нас свидание!

– И то верно… – она взяла бокал и сделала глоток вина.

И на миг повисло между нами неловкое молчание. Но я тут же опомнился и сказал:

– Ты, кстати, выглядишь совершенно потрясающе!

– Спасибо. Я уж думала, так и не дождусь от тебя этих слов!

– Я просто немного взволнован, душа моя.

– В самом деле?

– Конечно!

Герцогиня ничего на это не ответила. Лишь воссияла скромно тихой радостью и гордостью. Она вся будто немного съёжилась, щёки её покрылись румянцем, а в глазах заблестели звёздочки. Блеск этот манил меня, я жадно стремился поймать его и запереть надёжно в сердце моём, дабы он служил мне утешением в час, когда вечная тьма настигнет меня (а такой час, я был уверен, непременно настанет). Я любовался моей прекрасной Герцогиней, я был ею всецело очарован, и от того не сразу заметил перемены, случившейся в нашем с ней мире.

А небо меж тем вдруг совсем прояснилось. И пять новых звёздочек инь-ян засияли в нём – засияли ярче всех прочих.

– Погляди! – восторженно и с придыханием сказал я Герцогине, указав на небо. Она обернулась и посмотрела вдаль, туда, куда я указывал. – Ты тоже это видишь? – зачем-то спросил я, хотя заранее знал ответ.

– Я не просто вижу, – ответила Герцогиня, – я это чувствую.

– Новые звёзды! – продолжал восторгаться я.

Герцогиня повернулась вновь ко мне.

– Это, видимо, взамен тех, что ты украл, – заявила она с улыбкой.

Я рассмеялся и кивнул.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – спросил я серьёзно в надежде, что она скажет именно то, что я хочу услышать.

Но Небесная Герцогиня не решалась. И тогда я сказал сам:

– Это значит, мы действительно можем их одолеть! Вместе! Нужно только обрести былое единство!

Герцогиня, однако, и тут не сказала ни слова. Вздохнула только как-то печально и съела кусочек сыра. А затем бледная, тонкая, изящная ручка её потянулась за гранатом, что был разрезан пополам. Она взяла половинку и стала задумчиво её рассматривать, выудила оттуда зёрнышко, принявшись рассматривать и его.

– Почему именно гранат? – спросила вдруг Герцогиня. – Хочешь, чтобы я стала твоей пленницей навеки?

Сперва настороженный такой внезапной сменой темы нашей беседы, теперь я невольно улыбнулся, потерев подбородок. Мне почему-то стало тепло от этих её слов. Наверное, потому, что казалось, будто она становилась прежней. И я обратился к ней в своих мыслях, чтобы проверить:

«Ты знаешь, я бы с тобой так никогда не поступил».

«А ты знаешь, что после того, что случилось, я уже больше ничего не знаю», – она ответила мне. И это значило, что Селеда действительно становится прежней. Тоска моя, бушевавшая страшной бурей, чуть стихла.

Мы смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. И весь мир померк. Мы остались наедине. И большего я не мог возжелать в тот момент.

«Ну, надеюсь, что ты хотя бы знаешь, каким невыносимым идиотом я могу порой быть».

«Перестань! Ты меня подобным только сильнее расстраиваешь. Лучше расскажи что-нибудь хорошее. Заставляешь просить во второй раз, между прочим! Негодяй!»

Буря ещё немного поутихла.

Я вздохнул с облегчением, подумал ещё какое-то время и принялся рассказывать:

«Помнишь одну из тех ночей, когда ты попросила меня почитать тебе что-нибудь перед сном?»

«Я бы не смогла забыть, даже если бы очень хотела».

«И я стал тогда читать тебе свой роман. Этот роман был на самом деле о тебе, теперь я это понимаю (тогда не мог понять), и он во многом оказался пророческим. Ты говорила, что он тебе очень нравится, и меня это воодушевляло. Слушая мой голос, ты постепенно погружалась в сон. А я слушал, как мирно ты сопишь во сне. Я боялся даже дышать. Лишь бы только не потревожить твой сон, лишь бы не спугнуть своё счастье. А потом, я помню, ты просыпаешься, глядишь на меня своими прелестными сонными глазками и спрашиваешь: “Ты что, ещё здесь?”. А я ответил тебе…

«Конечно! Я никогда тебя не оставлю, – с трепетом закончила за меня мою фразу Небесная Герцогиня. – Ведь я с тобой навсегда, – и снова слеза скатилась по её щеке.

Я протянул к ней свои руки. И почувствовал тепло её прикосновений, когда жадно сплелись наши пальцы в стремлении разрушить все преграды, что возникли между нами. И души наши вновь слились воедино подобно тем касаниям. Буря стихла окончательно, тоска покинула меня. Воцарилась гармония. И мы оба закрыли глаза.

«Неужели дождался я этого момента?» – прозвучал во тьме мой шёпот.

«Мне очень страшно, любимый», – шёпотом же отвечала мне Герцогиня. Этот шёпот дрожащей рябью пронёсся во тьме, пронзив моё сердце острой болью.

«Я обещаю, я клянусь тебе, что не позволю повториться тому, что ранило тебя», – решительно отвечал я.

«Ты не можешь этого обещать, мой милый».

«Я умру, но не позволю!»

«Я не выдержу, если это повторится».

И я открыл глаза, желая броситься к ней, чтобы утешить, успокоить, приласкать её, заверить, что ни за что на свете это не повторится. Но увидел я, что мир переменился ещё больше. Теперь яркое солнце пылало в небесах. А в лучах его купался возрождённый Первозданный Феникс. И все нимфы и сатиры, задрав головы, радостно любовались его полётом. Лампады погасили свои факелы. Я приблизился к Небесной Герцогине, поцеловал её в губы, и она удивлённо раскрыла глаза.

– Это никогда больше не повторится, – пообещал я и вновь поцеловал её. Она ответила мне на поцелуй. А после я сказал: – Есть только я, ты и наш дивный, прекрасный мир, наше заново обретённое единство. Всё будет хорошо.

Герцогиня с умиротворением глядела вокруг.

– Это их только ещё сильнее разозлит, не так ли? – задумчиво произнесла она, словно не услышав сказанного мною.

– Наверняка, – ответил я.

– Значит, грядёт битва.

– Похоже на то, Селеда.

– Уже скоро, мой Царь?

– Уже скоро.

И тут она бросила на меня резкий, настороженный взгляд:

– Признайся, – затараторила она, – ты поэтому меня позвал сегодня и даже не смей мне врать подлец я сразу пойму, если будешь врать!

– Не, не поэтому, клянусь тебе. Я готов был отправиться в одиночку на ту битву и умереть там. Я лишь хотел увидеть тебя. В последний раз.

– Жу-уть! – это было её любимое словечко. И она произнесла его, будучи вполне довольной моим ответом. – А если бы я не пришла?

– Как же? – усмехнулся я. – Не отозваться на святые имена?

– Ну, предположим!

– Я бы сбросился с горы Непреложного Единства.

– Так уж прям и сбросился бы!

– Прям вот да, взял бы – и сбросился! – я взмахнул рукой. – Пришлось бы вновь вызволять меня из неистовой тьмы!

– Не верю тебе, негодяй, нисколечко!

– Ах вот как!

Я вмиг вскочил на стол, разбросав посуду, воздел руки к небу и громогласным, безудержным ветром прокричал:

– Если ложь исторгает язык мой, то пусть сейчас же Первозданный Феникс вырвет его своим острым клювом и съест! И да будет мне наказанием вечное одиночество, от которого нет и не может быть спасения! Великим Отче заклинаю!

И замер я в ожидании, а Герцогиня с усмешкой глядела на меня, чуть склонив голову. Но ничего не происходило. Феникс всё так же мирно парил в небесах, отозвавшись лишь криком.

– Ну, хватит, – сказала она, – спускайся, я всё поняла.

– Ты мне веришь, кошка моя?

– Верю, дурачок.

И я спустился, сел за стол, схватил апельсин и стал чистить его руками, как делал всегда. Герцогиня обратилась ко мне со всей серьёзностью:

– Ты готов?

– К битве?

Герцогиня кивнула.

– Я буду готов, если ты будешь рядом.

Она молчала и с тревогой смотрела на меня, думая о грядущем.

И я тоже встревожился. И спросил, замерев:

– Ты ведь будешь?

Герцогиня заглянула мне в глаза и, вздохнув, ответила:

– Iterum iuncta, mon amour. – Конечно, буду.

Затем взяла она зёрнышко граната. И съела его.

Приятный разговор по душам, состоявшийся в полночь на вершине горы Непреложного Единства после того как буря утихла

– Ты ведь помнишь, что мы с тобой ненастоящие? – почему-то с надеждой спросила Селеда, когда они с Мавиндом парили на облаке и мечтательно смотрели на звёзды.

– Помню, mybuttercup, – отвечал Мавинд, – конечно, помню, – хотя на самом деле он время от времени об этом забывал. И Селеда это чувствовала.

– Хорошо! – обрадовалась она. А потом добавила, словно убеждая сама себя: – И мне это нравится на самом деле. Так лучше, я думаю.

– Ну и замечательно, – услышала она в ответ. И немного расстроилась.

– Тебе что, – возмутилась Небесная Герцогиня, – совсем всё равно?

– Нет, мне не всё равно, – спокойно отвечал Царь Всех Ветров. – Просто мне кажется, что в этом действительно что-то есть, нечто особенное, присущее только нам с тобой. И кроме того, это соответствует характеру наших отношений, самой структуре Вещества, что нас связывает. А значит, это есть Истина.

– Ты опять копаешь слишком глубоко, мой дорогой, и упускаешь суть.

– Разве глубоко? Я, по-моему, едва успел преодолеть поверхность.

– Да, любимый, слишком глубоко, слишком. Тебя уносит ветер в неведомые дали, ты без конца блуждаешь в таинственном лабиринте своей грандиозной отрешённости. А тебе всего-то и нужно оставаться со мной, в тишине. Понимаешь?

– Понимаю, душа моя.

– И?

– Хорошо, я постараюсь. Я останусь с тобой.

Селеда встала, подошла к краю обрыва и заглянула в бездну.

– И что теперь будет дальше? – спросила она.

Мавинд последовал за ней и обнял её со спины.

– Будет тихая ночь. И очищающий дождь. Будет глубокий, мирный сон. И пробуждение. А за ним – новый день, новое солнце. И триумф нашей любви.

Герцогиня обернулась и заглянула ему в душу.

– Ничто на свете не может убить нашу любовь, – произнесла она с нестерпимой нежностью в голосе.

И Мавинд не знал точно, вопрос это или утверждение. Но он лишь с лёгкой улыбкой повторил за ней:

– Ничто на свете не может убить нашу любовь.

И это уже было явное утверждение. Это была ещё одна нерушимая клятва. Это было провозглашение новой основы бытия.

Селеда прильнула к нему, и он обнял её крепко, поцеловал её в висок. И так стояли они очень долго. И молчание её, как всегда, было наполнено самым великим и чистым смыслом, самыми смелыми и сокровенными мечтаниями. И он ощущал себя бесконечно счастливым. И совершенная гармония позволила им слиться воедино в бессмертной любви. И тогда Селеда призналась:

– А знаешь, почему я всегда хотела, чтобы мы с тобой были ненастоящими?

– Почему же, кошка моя?

– Потому что только так я могла быть уверена в том, что точно ничего не испорчу.

– Ну, я тебя уже избавил от этих опасений, не так ли? – с горькой усмешкой ответил Царь Всех Ветров. – И взглянул на Герцогиню, чуть отстранившись.

А она улыбнулась лукаво и согласилась с ним:

– Да… – и затем добавила: – Подлец ты такой! – и уткнулась носом в его шею.

– И негодяй? – спросил он с надеждой.

– Самый злостный на свете! – пробурчала она ему прямо в шею.

И он рассмеялся. И поцеловал её в лоб.

– Так значит мы всё же настоящие? – робко спросила она спустя какое-то время.

– Выходит, что так, радость моя, – вздохнув, отвечал Мавинд.

– И что же нам теперь делать?

Он задумался. А потом сказал:

– Теперь? Теперь мы отправимся домой.

Он отстранился и протянул ей руку. Селеда взглянула на него пронзительно, и в глазах её он увидел блеск ничем незатуманенного счастья. И он знал, что им нечего больше бояться. И он сказал ей об этом.

Она взяла его руку. И они воспарили к небесам. И гранатовое дерево выросло на вершине горы Непреложного Единства. И Вещество поглотило их обоих. Именно этот образ явился Герцогине, когда блуждали они в лабиринте, и она воскликнула: «Вижу!». И они отправились туда, откуда нет возврата, туда, где сердце не знает ни обид, ни тревог, где душа обретает долгожданный покой. Домой. Они отправились, наконец, домой.

Очищение

Селеда встала, взяла меня за руку и отвела в ту спальню, где, как снилось мне однажды, она пряталась от меня после очередной нашей ссоры и тихонько плакала, сидя за столом, подле холста, на котором она пыталась запечатлеть мой сон и мотивы Последнего Предела.

В абсолютной темноте Небесная Герцогиня коснулась моего сердца, произнесла она священные слова:

– Non sinam te cadere.

А я ответил ей:

– Но однажды мне непременно придётся разбиться.

И сразу после открылся проход, ведущий в наш мир, тот, что принадлежал только нам двоим. И Небесная Герцогиня, обернувшись спросила:

– Ты готов принять свою участь?

– Готов, – ответил я. Ибо не мог я пожелать иного.

И Линдеракс предстал перед нами во всём своём мрачном великолепии. Нимфы и сатиры были мертвы, их бездыханные тела оплакивал мягкий лунный свет; тени бесновались, неистовствовали, крушили всё вокруг. Небесная Герцогиня приказала им уйти. И осталась только скорбная песнь Всесильной Матери. Эта песнь была о том, как красота покинула эти земли, и стало вокруг темно, мрачно и страшно. Колокол часовни пробил единожды.

– Что сказал тебе твой друг? – спросила Небесная Герцогиня, пока мы шли к краю вселенной. – Зачем он приходил?

– Сказал, что ты ненастоящая. Что тебя не существует на самом деле, что я тебя просто-напросто выдумал.

– Хм… Интересно! И что ты думаешь об этом.

– Я думаю, – ответил я, немного поразмыслив, – что это совершенно неважно.

– Да? – удивилась Небесная Герцогиня. Она замедлила шаг и, кажется, впервые заглянула мне в глаза. – Это как же?

– Ну а какая мне разница, существуешь ты на самом деле или же я выдумал тебя? Ты здесь, со мной, я могу говорить с тобой, могу смотреть на тебя, могу тебя коснуться. С тобой мне хорошо, в тебе я обрёл то, что всегда искал и то, на что даже не смел надеяться. Ты слушаешь меня, ты понимаешь меня по-настоящему, ты смотришь на меня не так, как все остальные.

– И как же я смотрю на тебя?

– Не так, как на сумасшедшего, это уж точно. Смотришь так, словно видишь меня настоящего. Без страха, насмешки, презрения и отторжения.

– Да перестань! Никто ведь на тебя так не смотрит!

– Ладно. Может, я и сгущаю краски… На лицах их обычно я вижу замешательство и смятение. Остальное встречается гораздо реже. Но суть не в этом, любовь моя. Главное, что ты – смотришь на меня совсем иначе. И от взгляда твоего, от звучания твоего голоса буря в моей душе, наконец, утихает.

– Почему же тогда ты предал меня?

– Я был не в себе.

– Это всё пустые оправдания.

– Может, и так. Но я не знаю, как объяснить это по-другому. Потому что сам не знаю, как так вышло.

– Какой же ты всё-таки…

– Да-да, любовь моя, я знаю. Подлец и негодяй.

– Никакая я тебе не “любовь”! Ты хотя бы знаешь для чего мы сюда вернулись?

– Чтобы я мог понести своё наказание.

– Именно! А всё почему?

– Потому что в первый раз всё пошло не по плану?

– И всё из-за тебя, между прочим!

– Так само случилось, Герцогиня.

– Ну конечно! Вечно вот ты такой! Поэтому и доверия к тебе нет. Никогда не можешь признать свою вину.

Колокол ударил во второй раз. И Небесная Герцогиня встревожилась.

– Пойдём! – сказала она. – Нам надо спешить.

Она вновь взяла меня за руку и повела туда, куда ей было нужно.

А когда вдали показалась наконец фигура Великого Отче, кормившего с руки Первозданного Феникса, раздался третий удар колокола, и Небесная Герцогиня заторопилась ещё сильнее.

– Что будет, если мы не успеем? – спросил я её.

– Тогда, – ответила она, тяжело дыша, – ты сможешь избежать наказания и на следующие двести лет вновь отправишься в изгнание.

– А какое ты приготовила для меня наказание?

– Ты узнаешь, когда мы доберёмся до места.

– А если мы не успеем всё же?

– Зачем ты заставляешь меня отвечать на один и тот же вопрос? Если не успеем, в этом будешь виноват ты, подлец! И я тогда вообще больше не буду с тобой разговаривать!

– Так уж не терпится тебе меня наказать?

Небесная Герцогиня остановилась, отпустила мою руку, обернулась ко мне и принялась тараторить, как делала она всегда, когда очень злилась:

– Опять ты за своё вот гадости мне говоришь всякие как обычно я тебе уже говорила во время Последнего Предела что я это всё не со зла что мне самой всё это не нравится а ты вновь начинаешь…

– Хорошо, – ответил я ей спокойно. – Я больше не буду, – и протянул ей руку. – Пойдём.

– Ты должен понять, – сказала Герцогиня строго, глядя мне в глаза, – я это делаю не для того, чтобы что-то тебе доказать. Я делаю это, потому что нет иного пути. Потому что я чувствую дыхание этого мира. И я знаю, чего он от нас ждёт, чего требует, что ему нужно. Я знаю, как привести его в порядок.

– Я понимаю, душа моя.

– Нет, – покачала она головой, – не надо говорить мне это лишь для того, чтобы утешить меня. Ты должен действительно понять это.

– Хорошо. Я…

– Нет, не говори ничего. В словах нет нужды. Просто попытайся хотя бы на этот раз не создать впечатление, не убедить меня в чём бы то ни было, а по-настоящему понять меня, довериться мне.

Я улыбнулся ей горько и молча протянул руку. И ощутил я её прикосновение. Она будто бы коснулась моего сердца. Хотя оно всегда было в её руках, конечно. Но я был счастлив ощущать это более явственно, чем обычно. И мы пошли дальше. Ветер гнал нас вперёд.

– Ты матерь Линдеракса, – посмел всё же нарушить я молчание. – Как я могу тебе не доверять?

И увидел я, что Небесная Герцогиня возгордилась. Ей понравились эти слова, хоть и говорила она, что в словах нет нужды. И я добавил:

– Я рад, что на этот раз мы делаем это только вдвоём и никто не болтается у нас под ногами.

– Я тоже, – тихо сказала Герцогиня после небольшой паузы.

И лёгкая, едва заметная улыбка озарила её лицо. И ветер стал ласковым, и в воздухе почуял я аромат весны. И даже показалось мне на мгновение, что возродится сейчас же Линдеракс, и мёртвые вернутся к жизни. Однако этого, конечно, не случилось. И от того ещё большей решимостью наполнился я для того, чтобы исполнилось моё наказание.

Я не знал, сколько времени у нас оставалось, но мы успели в срок. Великий Отче приветствовал нас обоих, а Первозданный Феникс упорхнул к небесам.

– Что задержало вас? – поинтересовался Отче, стоя подле огромного котла с водой, что как раз закипала на огне.

Небесная Герцогиня, услышав его вопрос, с укоризной поглядела на меня.

Я уже начал было оправдываться, но Великий Отче остановил меня.

– Ладно, – сказал он, взмахнув руками, – это неважно. Главное, что вы здесь. Приступим?

Я кивнул. Небесная Герцогиня держалась отстранённо.

– Преклоните колени, – велел Отче.

Я снял свою мантию и расстелил на земле, чтобы Небесная Герцогиня не испачкала платье. И тогда мы оба сделали, как сказал Отче. Затем он прочёл над нами такую молитву:

– Волей Непреложного Закона Линдеракса я заклинаю Царя Всех Ветров принять своё наказание. И тяжесть небесного свода пусть будет ему зароком. И боль пусть покинет сердце Небесной Герцогини, пока она будет танцевать средь облаков. И звёзды инь-ян пусть воссияют с новой силой, а тьма покинет наш мир навсегда. Да будет вечным священное единство двух этих душ. Iterumiuncta, iterumiuncta!

После молитвы Великий Отче сказал Герцогине, что она может приступать.

Хмурый и угрюмый он отошёл в сторону, а Герцогиня поднялась с колен и обратилась ко мне с такими словами:

– Помнишь, что пришлось мне сделать, чтобы состоялся Последний Предел?

– Да много всего, – ответил я задумчиво.

– Мне пришлось сжечь медальон, – объяснила Герцогиня, – который ты подарил мне в день слияния.

– Ах, ну да, точно!

– Так вот, Великий Отче сумел восстановить его…

– Да неужели?! – я взглянул на Великого Отче. – И как же ему это удалось?

– У всех свои секреты, – ответил Отче.

– И этот медальон теперь в этом котле, – Герцогиня указала на котёл с кипящей водой. – И ты должен достать его. Это твоё наказание.

– То есть я должен засунуть руку в кипящую воду и достать оттуда твой медальон?

– Именно так. И учти, что нельзя тебе пользоваться силой ветров. И никаких хитростей! – строго добавила она, подняв указательный палец. – Даже думать не смей! Но если ты не готов это сделать, никаких проблем. В таком случае я удалюсь в свою пещеру на краю вселенной и погружусь вновь в вечный сон. Только на сей раз ты не сможешь меня пробудить.

– Да нет-нет, я готов, конечно. Ради тебя, любовь моя, я сделаю что угодно.

– Но я тебя не вынуждаю! Ты можешь поступать так, как тебе угодно.

Я подошёл к котлу, закатал рукав своей сорочки и сунул руку в воду. Боль была чудовищная. Я стиснул зубы и пытался побыстрее нащупать медальон. Но мне это никак не удавалось. Пришлось пробовать несколько раз. Герцогиня отвернулась, чтобы не смотреть. В конце концов, мне это удалось.

И когда вытащил я из котла медальон Герцогини, зелёное сияние его осветило всё вокруг. Я упал без сил, рука моя была красной и покрылась жуткими волдырями. Герцогиня и Отче бросились мне помогать. Они втирали в руку мою какую-то мазь. Герцогиня смотрела на меня с сочувствием. В глазах её стояли слёзы.

– Теперь всё будет хорошо? – спросил я её.

– Конечно, любимый. Непременно всё будет хорошо, – она ласково коснулась моего лица. И боль тут же отступила. Я улыбнулся. На этот раз искренне и радостно.

– Я так давно ждал этих слов.

– Я знаю, мой хороший.

– Если ты хочешь, я умру ради тебя.

Селеда начала плакать.

– Нет, я этого совсем не хочу, – она взяла меня за руку и крепко стиснула мою ладонь. – Я люблю тебя очень сильно.

– А я всё равно люблю тебя сильнее.

– Подлец ты и негодяй!

– Скажи ещё раз, прошу!

– Самый несносный подлец на свете, самый жуткий негодяй!

Я стал смеяться и в то же самое время слёзы сами собой подступили к моим глазам, а сердце моё стиснула тоска.

– Прости меня за ту боль, что я причинил тебе, – сказал я. – Я не хотел. Я так сожалею об этом!

– Я простила тебя. Теперь это всё позади. Мы будем вместе всегда!

– Скажи это ещё раз.

– Мы будем вместе всегда.

– Скажи ещё.

– Всегда!

– Целую вечность?

– Целых две вечности!

– А как насчёт трёх?

– Мы будем вместе, пока я тебе не надоем, подлец!

– О-о-о, значит, это точно надолго!

Герцогиня посмеялась сквозь слёзы и стукнула меня легонько кулачком в грудь.

– Дурак!

Я прикрыл глаза. И ощутил умиротворение. Боль отступала всё дальше. Она стала мне безразлична. Крик Первозданного Феникса был бодрым, и это порадовало израненное сердце моё, это укрепляло мою надежду на лучший исход, вселяло в меня уверенность.

Я открыл глаза и сказал Герцогине:

– Я хочу надеть на тебя медальон.

– Конечно! – отозвалась она, торопливо вытирая слёзы.

Она повернулась ко мне спиной и прибрала волосы. Я встал. И раскрыл ладонь, в которой всё это время крепко сжимал медальон. В нём увидел я святые слова. И это ещё больше порадовало моё израненное сердце. Я приблизился к Герцогине и с трепетом надел на неё медальон. И мощным сиянием вспыхнули звёзды инь-ян в небе. И мёртвые вернулись к жизни. И листья распустились на деревьях, и все цветы расцвели на земле. И стало вокруг так радостно и прекрасно. И Броский Отшельник возник неведомо откуда, и запел он весёлую песню. Нимфы и сатиры стали танцевать и чествовать нас. А я прижался со спины к Селеде, я обнял её нежно, поцеловал в шею и вдыхал дивный аромат её волос. И к небесам вознесла нас она. И там, среди звёзд, мы предавались ласкам и новым мечтам. Но мы знали, что Дочь Пустоши не отступит так легко.

Конец мироздания

И когда мощь Неистовой Тьмы достигла своего апогея, напитавшись сполна моей скорби, легион её под предводительством Дочери Пустоши выступил на рассвете, дабы разрушить наш мир окончательно.

Крик Первозданного Феникса возвещал о начале конца. Великий Отче пробил в колокол пять раз, а Всесильная Матерь прочитала молитву и призвала на помощь светлое воинство.

И явились тогда на защиту Линдеракса все нимфы и сатиры, все самые могущественные его создания. Люстра-Подружка, Броский Отшельник, Серебристая Принцесса, Первозданный Феникс, три нимфы-сестрицы. И Великий Отче давал им последние наставления, речью своей внушал он им отвагу. Не было среди них только Небесной Герцогини и Царя Всех Ветров. Пребывали они на вершине горы Непреложного Единства. Держась за руки, приносили они новые клятвы любви и верности, и возрождённый их союз порождал яркий, тёплый свет. И озарённые его сиянием появились они затем на поле боя.

Ну а Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд тем временем верхом на коне своём стоял спиной к солнцу у края земли, наблюдая за грядущей битвой. Сердце его разрывалось на части. Ибо не мог решить он, на какой стороне ему сражаться. Он видел, как Дочь Пустоши, свирепая, жуткая, но вместе с тем величественная и прекрасная, ведёт за собой Легион Тьмы. Он смотрел на неё так, словно она была прежней. И голубой туман застил ему глаза. И явились ему ожившие обрывки далёких, смутных воспоминаний о тех днях, когда счастье было осязаемым. И как чёрные цветы зла распустились в сердце его самые мрачные чувства. Но видел он Серебристую Принцессу, чья красота дарила душе его избавление от всех тягот, которые мучили его столь долго, что потерял он себя без остатка. Сам Горемыка, резвый скакун его, готов был броситься в гущу сражения. Однако Рыцарь натянул поводья, сдерживая коня. Он колебался.

И вот уж сошлись две стороны в самой великой битве, какую только видел Линдеракс. И бились отважно силы света, но натиск тьмы был силён и страшен. Тысячами гибли нимфы и сатиры. Но и тени растворялись одна за другой в сиянии ярких лучей. И ведьмы, и демоны, те, кто сумел и успел, в ужасе разбежались кто куда. А Всесильная Матерь сражалась с Верховной Ведьмой. Отражала она все её тёмные заклятья, но каждое из них делало её всё слабее. И лишь из последних сил сумела она её одолеть. Прямо в сердце угодило алмазное копьё Неизбежной Судьбы, которое с криком ярости и отчаяния метнула Всесильная Матерь. И Ведьма взглянула на неё ошеломлённо. Словно не верила она в произошедшее. Так и стояла она, замерев какое-то время. А потом, издав крик боли и ужаса, Ведьма вспыхнула чёрным пламенем и в один миг обратилась в горсточку праха. И Всесильная Матерь, обессиленная, рухнула на землю. Великий Отче поспешил ей на помощь. Первозданный Феникс сражался с Драконом, которого воскресила Дочь Пустоши, отдав за это в жертву Пожирателю Звёзд свою левую грудь. И в битве той они сокрушили друг друга.

Рука об руку шли вместе Селеда и Мавинд, и никто не мог устоять перед силой неба и ветра. Дочь Пустоши знала, что не сможет одолеть их, пока они вместе. Даже если призовёт она на помощь всех тварей, что ещё могли и были готовы сражаться на её стороне. И тогда она набросила на Мавинда заклятье лабиринта. И случилось то, что уже происходило прежде, ибо слились воедино прошлое, грядущее и вероятностное. И Мавинд и Селеда застыли, словно оказались заключены они в камень. И не видели глаза их того, что происходит вокруг. Блуждали они по лабиринту. Селеда угодила туда вместе с ним. Хоть и не входило это в планы Дочери Пустоши. Но столь сильным было их единство, что оказались они неразлучны. Однако заклятье сделало их беззащитными на поле боя. И видя это, Дочь Пустоши бросилась на них в атаку. Однако Великий Отче встал на её пути. И сражался он с ней на равных долгое время. И всё же гибель свою принял он от руки её. И ранена была Серебристая Принцесса кентаврами. Кровавой сделалась тогда луна. И Люстра-Подружка не смогла устоять. Лишилась она глаза и левой руки, защищая Небесную Герцогиню и Царя Всех Ветров. Пожертвовала собой Амидала, дабы задержать Дочь Пустоши. И сёстры её утратили свою силу и не могли больше сражаться. А Броский Отшельник просто притворился мёртвым и так остался в живых. И всё ближе становилась Дочь Пустоши к Селеде и Мавинду. И вот уже занесла она руку для удара огромной секиры своей – Чёрного Пса Отрешённости. И замахнулась она. И рассекала секира со свистом воздух, да так, что аж само время стало сочиться кровью. И уже казалось, что обречены Селеда и Мавинд. Но в самый последний момент принял на себя удар Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд, возникший словно бы из ниоткуда. Прямо в голову угодила ему секира. И упал он на колени. И смотрел Дочери Пустоши глубоко в глаза. И взгляд этот пронзил её душу. И медная маска сама собой слетела с её лица. И слеза скатилась по её щеке. А секира обожгла ей руку. И она вскрикнула. И вихрь закружился вокруг неё. И срывал он с этой многострадальной девы облик Дочери Пустоши словно одежды. И обрела она вечный покой.

– Прости меня за всё, – успел сказать ей Рыцарь. И знал он, что она слышит его. И знал он, что она смогла наконец простить его.

Небесная Герцогиня и Царь Всех Ветров, выбравшись из лабиринта, наблюдали за ними с сочувствием. Селеда, склонив голову, коснулась плеча Мавинда. И одно лишь это касание уже дарило ему несметное счастье.

– Как хорошо, что я тебя догнал, – сказал он ей, – как хорошо, что я тебя нашёл. И он крепче сжал её ладонь в своей. А она теснее прижалась к нему.

Испустил последний вздох Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд. И Дочь Пустоши обратилась чёрной рекой, которая текла в подземном мире, разделяя мир живых и мир мёртвых. А Странствующий Рыцарь Напрасных Надежд стал тем, кто переправлял на спине огромного своего коня по кличке Горемыка души с одного берега на другой. И Селеда поместила на небо их созвездие, дабы никогда больше проклятие разбитого сердца не принесло Линдераксу новых бед.

Мавинд похоронил и оплакал павших. Броский Отшельник почтил их память скорбной песней. Всесильная Матерь в знак траура обрезала волосы и, передав Мавинду, манускрипт Великого Отче, удалилась далеко на восток. Она стала верховной правительницей Линдеракса и вершительницей судеб, а Мавинд – новым хранителем времени. Он воздвиг храм Великому Отче и ухаживал за его часовней. Селеда же восстановила порядок на земле и на небе, помогла вылечить раненых и отдала солнце во власть Люстры-Подружки, которая благодаря этому стала тысячерукой богиней.

Линдеракс был возрождён. Тьма навсегда покинула его. И установилась вновь в нём совершенная Гармония. И ещё одну необычайно длинную вечность провели Мавинд и Селеда вместе, купаясь в этой гармонии, наслаждаясь самым чистым, самым грандиозным счастьем, одаривая друг друга светом нежности и любви.

Тишина

И всё вдруг стихло. Не было больше ни праздных сатиров, ни одухотворённых нимф, ни яркого сияния звёзд Великого Предела. И Феникс Первозданный не парил в небесах. И дивный Сад Светлой Гармонии не радовал глаз. И озеро Умиротворения вместе с горой Непреложного Единства остались где-то далеко позади. Я должен был печалиться об этом. Но душа моя пребывала в благостном умиротворении.

Лишь знакомые стены простой квартиры окружали меня. Они пропитаны были моими страданиями, тем мраком, в который некогда погрузилась моя душа. Однако это всё больше не было частью меня. И я усмехнулся, осознав это.

Ты лежала рядом. Как всегда, необыкновенно прекрасная. Ты тихо спросила меня:

– О чём ты думаешь? – и провела рукой по моим волосам.

А я не мог ответить. Я любовался тобой. Ты наконец была рядом. И я испытал блаженство. И покой. И счастье. И словно бы светом загадочным озарилось всё вокруг. Я более ясно стал видеть самую суть вещей.

– Да так… – рассеянно произнёс я. – Всего лишь радуюсь тому, что всё закончилось, что всё только начинается.

А за окном меж тем была глубокая ночь. И дождь зашумел вдруг по крышам. Я быстро встал и вышел на балкон, ты молча последовала за мной. Я открыл окно, высунулся в него, стал вслушиваться в шум дождя, я вдыхал запах мокрой травы и восторгался красотами ночи.

Ты стояла за моей спиной. Я обернулся к тебе. И увидел, что немой вопрос застыл в твоих глазах. Я улыбнулся тебе, взял тебя за руку – и нежно погладил твою ладонь, как если бы хотел убедиться, что ты настоящая.

– Ты, знаешь, – сказал я тебе, – так было бы чудесно, если бы мы пошли сейчас погулять под дождём. И, держась за руки, рассекали бы ночь. И ни слова не произнося, мы бы шли в никуда. Чтобы просто насладиться моментом, его волшебством. Я бы хотел слушать, как бьётся твоё сердце. Как этот стук перекликается с шумом дождя. Я бы хотел вдыхать аромат твоих волос под чутким взором неба. Я бы хотел понимать тебя без слов.

И без слов ты стала тут же собираться. А заметив, что я стою посреди гостиной, не двигаясь с места, удивлённо уставившись на тебя, сказала мне, смеясь:

– Ну, чего ты? Давай скорее! Мы идём гулять!

И я засуетился, и был я несказанно взволнован.

А когда мы были готовы, ночь приняла нас с распростёртыми объятьями. И мы очистились всецело, мы сбросили остатки тяжких наших дум, сомнений, страхов, дождём мы смыли все грехи. И все мои желанья в жизнь воплотились. И не о чем мечтать теперь мне было. И так я счастлив был, что мог, казалось, воспарить прям к небесам. Но сил моих хватило только лишь на то, чтоб броситься в твои объятья. И дом свой истинный в тех ласках нежных обрести. Весь мир теперь мой – это шум дождя, биенье сердца твоего и аромат твоих волос. А разве что-нибудь ещё мне нужно? Нет!

И тишину прелестную я сам посмел нарушить всё же. Я заглянул тебе в глаза, отпрянув чуть, сказал:

– Я так люблю тебя!

И в зелени твоего проникновенного взгляда забрезжил огонёк. И губы задрожали – как лепестки цветов, обласканные ветром, – с них сорвалось ответное признанье. И голос нежности был полон столь нестерпимой, столь чистой, совершенной, что аж луна – твоя сестра – свой бледный лик из облаков явила. И серебром сиянья своего нас в добрый путь она благословила.

И дождь утих. Слились мы в жарком поцелуе. А после, не разрывая ни на миг исполненных любви прикосновений, вернулись мы домой. И мирно погрузились в сон. Вместе. И больше никогда не расставались.