Цветной мир
Старый карточный клуб остывал после суматошной ночи, выкашливая из себя облака табачного дыма, смешанные с ароматом парфюма, потёртой кожи, полироля и сладковатого запаха портвейна. Он ощущал себя раскрасневшейся пожилой дамой после танцев, отплясывающей фокстрот и держащей наготове флакончик нюхательной соли. Годы брали своё. Крали. Изумруды настенных бра потускнели, их свет еле пробивался сквозь табачный дым. Когда-то, совсем давно, когда Уилфред Крэддок был ещё зелёным юнцом, этот запах доводил его до головокружения. Тогда молодой официант даже пару раз опрокидывал поднос с бренди, за что получал взыскания. Но всё проходит. Сейчас Крэддок служил старшим крупье в «Бумажной Луне». Его волосы и кожа давно впитали все запахи, и он стал пахнуть, как коньяк в дубовой бочке, чем был несказанно горд. Пахнуть временем.
Крэддок проводил последних гостей — весёлую молодую пару, уносящую с собой пятьсот фунтов выигрыша и Джокера, прихваченного изящными женскими пальчиками с карточного стола.
Закрыл за гостями тяжёлые дубовые двери и вернулся в зал. Неспеша собрал карты, разбросанные по сукну ломберного стола. Одной не хватало. Уилфред наклонился, заглянул под стол, ничего не увидел и отложил колоду на край стола, решив забрать её для малышки Лиззи. Та любила возиться с картами, строя из них домики.
И уж конечно, он не заметил, что на лицевой стороне одной из карт появился чуть различимый дефект — пунцовое пятнышко. Пьяные гости частенько пачкали карты красным вином.
Крэддок шёл по уже гудящим улицам города, постукивая по тротуару тростью. Погода была прекрасна, настроение тоже. Да и Лиззи будет довольна: она давно напоминала ему о новой колоде, но Уилфред всё время забывал. Сегодня так уж вышло — все карты совпали. Этот каламбур вызвал у него улыбку.
***
Небольшой двухэтажный дом в районе Кентиш-Таун был окружён садом, если так можно было назвать узкий задний двор футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину, с кирпичной стеной по одной стороне и деревянным забором по другой. Вместо ровного газона под ногами — трава, пёстрая из-за обилия прелестных маргариток. Дорожка из старых каменных плит кое-где просела, и по краям залохматилась мхом.
Флоренс обожала цветы, поэтому вокруг дома росли густые кусты пионов, качались пики разноцветной мальвы и дельфиниума, шапками раскрывались и кучерявились флоксы, на смену которым по осени сад пестрел хризантемами и острыми иглами астр.
У самого окна росла раскидистая груша. Её давно пора было выкорчевать — Флоренс Крэддок часто напоминала об этом мужу. Но Лиззи любила наблюдать за семейством сине-жёлтых лазоревок, что облюбовали небольшое дупло, а Уилфред — смотреть, как блестят глаза у Лиззи, когда она рассказывает ему о том, сколько раз маленький лазоревый отец летал за пропитанием для своих деток. Кроме груши, вдоль кирпичной стены разросся садовый чубушник, наполняя вечерний воздух ароматом.
Уилфред сколотил приподнятую грядку, как раз по высоте плетёного кресла. Там росли мята и настурция, которые можно было срывать, разминать в пальцах, вдыхать сладковато-пряный аромат цветов или свежий — мятных листьев.
Сегодня Крэддок задержался, и Лиззи уже была не в постели. Флоренс перенесла её в кресло на колёсах, для удобства подложив подушки, сшитые из молочного ситца, в тон занавесок на окне. Окно было открыто, и утреннее солнце наполняло комнату теплом и светом. Уилфред смотрел на дочь. Его Лиззи, обычно такая весёлая, такая живая, сейчас задумчиво смотрела в окно, её фигурка терялась на фоне мягких подушек. Сердце Уилфреда замерло, страх пробрался внутрь, и он излишне громко позвал:
— Лиззи! Я вернулся.
Девочка вздрогнула и обернулась.
— Папа, а я, кажется, замечталась, — она потянулась к нему. Уилфред опустился на колени и крепко прижал Лиззи, глотая запах дочкиных волос. Молчали. Лиззи тоже вдыхала запах другого мира, которым пах отец, недоступного для неё — и оттого особенно прекрасного. Уилфред думал, что он мог бы отдать всё на свете, лишь бы однажды увидеть, как Лиззи встретит его в саду. Сама. Их мечты прервало пение лазоревки.
— Я принёс тебе новую игральную колоду, но, возможно, там не хватает карты.
— Ничего, папа, это не страшно.
Флоренс пригласила всех завтракать. Колоду Крэддок положил на небольшой стол у окна, на котором лежали рисунки Лиззи, карандаши и книга, из которой торчал засушенный цветок, — кажется, анютины глазки. Уилфред толкнул кресло с дочкой из комнаты в гостиную, где их ждал накрытый стол и Флоренс, наливавшая чай. Лиззи на ходу оживлённо щебетала, но на мгновение обернулась к оставленному на столе подарку. Ей показалось, что она услышала вздох или шёпот. За окном испуганно вспорхнул самец лазоревки.
После завтрака Лиззи попросила отвезти её обратно в комнату. Оставшись одна, она открыла картонную коробочку и вытащила карты. Бумага у них была плотная, с позолоченными краями, блестевшими, когда карты были сложены вместе или раскрыты веером. Рубашку карт украшал цветочный орнамент, напоминавший заросли вьюнка под окном. Лиззи поднесла карты к лицу и вдохнула запах типографской краски. Для неё это был целый мир. Другой. Огромный. Чужой.
Она умела считать. Лиззи начала счёт, раскладывая их по стопкам. Картинки налево, цифры направо. Пятьдесят три. Карты с цифрами она отодвинула и взялась за стопку с картинками: щеголеватых валетов с валетами, нарядных дам с дамами, воинственных бородатых королей с королями, тузов с тузами. В руках Лиззи осталась всего одна карта без пары. Чёрно-белый шут.
Джокер сидел, закинув ногу на ногу, чуть наклонив голову. Лиззи посмотрела на его руки: в них была флейта. Но шут не играл, а лишь слегка касался её губами, неловко держа в пальцах.
Лиззи подняла карту, рассматривая её на свет. Чёрно-белый камзол шута был испачкан красным.
«Странный», — подумала Лиззи, повертела карту и поставила перед собой, прислонив к фарфоровой кукле, которая служила украшением стола и никогда не была любимой подружкой, которой можно доверить секреты или взять с собой в постель. Лиззи взяла карты и приступила к любимому занятию. Мама говорила, что это полезно для осанки, папа считал, что так тренируют усидчивость и нервную систему. А Лиззи просто любила строить. Складывая треугольник за треугольником. Всё выше и выше. Она тянулась вверх, и ей казалось, что она тоже растёт. Это было непросто: её мир ограничивался возможностью рук и той высотой, до которой они могли дотянуться. Третий ряд дома украсили разодетые дамы и хитроватые кавалеры, на четвёртый она поставила королей, укрепив их тузами. Всё. Дальше ей было не дотянуться. Лиззи посмотрела на дом и осталась довольна. Уставшая, она откинулась на подушки. Сквозь кружево бумажных этажей с другой стороны на неё смотрел Джокер.
Лиззи крепко спала, подложив под голову руки. Две ладошки были сложены треугольником, словно во сне она продолжала строить.
Со стороны стола послышались смешки. Дамы жеманничали, наклонялись к кавалерам и шептали:
— Ах, посмотрите на него, ему опять не нашлось места.
— Да-да, у него никого нет, — шептали в ответ валеты.
— Он не имеет масти, возможно, он вообще не карта, — басили короли.
— Ни то, ни сё, — вторили им тузы.
Выпады оставались без ответа. Карточным придворным наскучили шутки, смешки ослабели и затихли. Мир погрузился в сон, растворился в ночном шорохе за окном. Только в той стороне, куда Лиззи поставила шута, позвякивали бубенчики, и кто-то робко наигрывал мелодию на деревянной флейте.
— Красиво, — во сне прошептала Лиззи.
Мелодия оборвалась.
После завтрака Флоренс Крэддок вывезла дочь в сад. Укрыла ей ноги пледом — они мёрзли даже в тёплые дни, — и пошла заниматься домашними делами. Лиззи открыла книгу, но, прежде чем начать читать, бережно переложила цветок анютиных глазок в самый конец книги, а на его место положила чёрно-белую карту и принялась читать — вслух. Делала она это старательно, с паузами и выражением, всё время посматривая на Джокера, словно это было общение друзей.
— А тебе пошёл бы жёлтый, — вдруг сказала она и весело рассмеялась.
Ближе к вечеру, когда Уилфред отправился на службу, а Флоренс была занята ужином, Лиззи вооружилась карандашами и погрузилась в работу. Она решила подарить Джокеру мир. Цветной мир. Камзол шута слепил золотом, к нему добавился пурпур, а по краю легла ярко-красная отделка. Ноги она обула в чёрные сафьяновые пулены, украшенные золотыми бубенцами. Она даже коснулась розовым его бледного лица, отчего взгляд его тёмных глаз стал ещё более пронзительным. Закончив, Лиззи отложила карандаши и поставила карту перед собой. Теперь они смотрели друг на друга. Лиззи — удовлетворённо, а во взгляде Джокера повисли удивление и растерянность.
В эту ночь в комнате маленькой Лиззи царила тишина. Карточные интриганы молчали — их злые бумажные языки не могли подобрать ядовитых слов. Молчал и шут, пытаясь унять бумажное сердце, которое вдруг стало таким горячим.
Лето всегда приносит радость: тихую, тёплую, наделённую лёгкостью. Шут проводил день, нежась в лучах ласкового солнца, лёжа на пледе или коленях Лиззи, слушая истории, которые она ему читала. По вечерам вместе с ней следил за жизнью семейства лазоревок или за тем, как Лиззи строит очередной дом, переворачивая карточных сплетников вверх тормашками. Он немного утратил былую твёрдость, один уголок загнулся из-за частого поглаживания детских ладоней. Но это Джокеру даже нравилось.
Шли дни. Как-то ночью Джокер услышал, как Лиззи стонет. Чуть слышно, жалобно. Ей было плохо. Джокер смотрел на спутавшиеся кудряшки, влажные от пота, что упали ей на лоб. Он хотел помочь, сделать для неё что-то особенное, хоть что-то. Руки в бессилии сжали флейту. Флейта! Он заиграл. Нежную, лёгкую мелодию, похожую на колыбельную. Дыхание Лиззи выровнялось, и её губ коснулась еле уловимая улыбка.
Субботний вечер выдался на редкость не по-осеннему тёплым. Окно в комнату Лиззи было открыто, впуская внутрь запах прелой листвы и горьковато-полынный аромат хризантем, чьё время пришло.
Лиззи строила дом из новой колоды. Он получался особенно внушительным и крепким. Джокер как всегда наблюдал.
— Лиззи, мама зовёт ужинать, — сказал Уилфред тихо, чтобы не напугать дочку.
— Да, пап, сейчас, — ответила она, не поворачиваясь, и положила последнюю карту.
— А ты молодец, твои дома всё выше и выше, — Уилфред старался не показывать своих опасений, что здоровье дочери становилось с каждым днём всё хуже. Флоренс часто плакала, сообщая ему об этом. Доктор Шульц только разводил руками, стесняясь брать деньги с убитых горем родителей.
— Всё, я закончила, — Лиззи улыбнулась и повернулась к отцу.
— А почему этого никогда не используешь? — спросил Уилфред, кивая на Джокера.
— Ооо, это друг, папа, его нельзя.
— Ну коли друг... — Уилфред наклонил голову в уважительном жесте, словно это была встреча двух джентльменов.
И, развернув кресло с маленькой Лиззи, повёз её ужинать.
Из сада послышалось воронье карканье. Две серые вороны уселись на ветку старой груши, обследовали покинутое гнездо лазоревок. Поскандалили. Одна клюнула жёсткий зелёный плод не нашла его съедобным и переключила внимание на оставленное открытым окно.
Джокер заметил, как чья-то тень легла на стол.
Большая страшная птица прыгнула. Тузы и короли вместе со своей свитой взметнулись, закружились по комнате, словно осенние листья. Карточный дом, возводимый детскими руками, рухнул.
Джокер увидел маслянисто-чёрный глаз, внимательно изучающий его. Комната завертелась и стала быстро удаляться.
Ворона уносила Джокера в клюве.
Но полёт его был недолгим: вторая птица, увидевшая добычу, спикировала на первую. Птичий клюв разжался, и карта полетела вниз, упав между старой кирпичной стеной и кустом чубушника. Джокер видел дом и окно комнаты Лиззи — всё перевёрнутым. Он застрял между корнями у самой стены, вниз головой. Застрял крепко.
Когда Лиззи вернулась в комнату, карточный дом лежал в руинах. В этом беспорядке она не сразу заметила пропажу. Джокера не было. Её Джокера.
Лиззи рыдала громко, сотрясаясь всем телом. Испарина выступила на её лице. Родители успокоили её только далеко за полночь. Она не разрешила закрыть окно в надежде на чудо. Уилфред держал её на руках, укутав в одеяло, качая так, словно Лиззи всё ещё была малышкой — весёлой, живой, озорной. Словно не было того дня. Когда Лиззи шла с матерью, вырвалась, бросилась через дорогу к нему — и попала под экипаж. Тот день. Уилфред крепко прижимал дочь к себе, пока Лиззи не успокоилась.
— Папа, — прошептала она, засыпая, — он играет. Ты слышишь?
— Да, Лиззи, да.
Ему и вправду показалось, что он слышит тихую флейту.
Джокер играл в эту ночь, играл и в последующие. Он видел, как в одно из осенних серых утр Флоренс, одетая во всё чёрное, срезала все цветы в саду. Видел, как приходили люди в тёмных одеждах. Слышал голоса и плач. Но продолжал играть. Пока дожди не проникли внутрь бумажного сердца. Карта размокла, потеряла форму и голос. А снег укрыл куст, где лежал Джокер.
Весной Флоренс убирала сад. Под кустом, у самой стены, что-то белело. Она наклонилась. Покорёженная карта. Красное с чёрным. Она подняла её, повертела в пальцах и бросила в мешок с мусором.
