Когти в полночь

Часть первая. Грязное дело

Меня зовут Белла Бивер. Я репортёр «Нью-Йорк Скандал», самой грязной газеты в самом грязном городе Америки. Если где-нибудь проливается кровь, спускаются штаны или сенатор обнаруживается в постели с собственной тёщей, можете не сомневаться: я уже там, с блокнотом в руке и носом в чужих делах.

Мой редактор, мистер Грэхем Гримс, утверждает, что у меня нюх на сенсации. Я же подозреваю, что просто слишком часто наступаю в дерьмо.

В тот вторник дождь лил так, словно Господь решил смыть Нью-Йорк в Гудзон, но предварительно забыл заткнуть канализацию. Я сидела за своим столом, пыталась прикурить отсыревшую сигарету и размышляла, не продать ли душу дьяволу за пару сухих чулок.

— Бивер! Ко мне! Живо!

Скрипучий голос Гримса обладал удивительным свойством: от него сворачивалось молоко, даже если корова ещё не успела его дать.

Я вошла в кабинет.

Редактор сидел за столом, заваленным бумагами, окурками и фотографиями женщин, которых приличная газета не напечатала бы даже в некрологе. На нём была жилетка с пятнами от соуса, а под носом красовались усы, напоминавшие двух дохлых тараканов.

— У меня для тебя дело, куколка.

— Если опять надо фотографировать волосатую задницу окружного прокурора, я требую прибавки.

— На этот раз речь о пропавших людях.

— Скучно. Люди постоянно пропадают. Особенно когда приходит время платить алименты.

Гримс швырнул на стол четыре фотографии.

С них смотрели четверо мужчин. Все в дорогих костюмах, все с выражением самодовольства, какое бывает у людей, никогда не слышавших слова «нет» от женщины или банковского управляющего.

— Уильям Харпер. Джордж Уиткомб. Генри Вандербильт-младший. И Фредерик Пибоди Третий. Все исчезли за последние две недели.

— Судя по физиономиям, общество ничего не потеряло.

— А вот их семьи считают иначе. Особенно семья Пибоди. Его мамаша подняла такой вой, что комиссар полиции получил свежий геморрой.

Я взяла последнюю фотографию. На ней был пухлый молодой человек с прилизанными волосами и улыбкой избалованного мопса.

— Где они пропали?

— «Чёрная орхидея». Ночной клуб на Западной Пятьдесят второй. Дорогое пойло, продажные девки, джаз и публика, которая платит больше за молчание, чем за выпивку.

— Звучит как место, где я могла бы встретить будущего мужа.

— Все четверо были постоянными посетителями. И все четверо незадолго до исчезновения заинтересовались одной и той же бабой.

Гримс вытащил из ящика ещё одну фотографию.

Женщина в чёрном вечернем платье стояла возле микрофона. Тёмные волосы волнами падали на обнажённые плечи, губы изгибались в лёгкой улыбке. Даже на зернистом газетном снимке она выглядела так, что мужчины наверняка забывали собственные имена, а женщины начинали проверять, на месте ли их мужья.

— Лилиан, — сообщил редактор. — Новая певица. Фамилии никто не знает. Появилась три недели назад, и с тех пор у клуба аншлаг.

— А у похоронных бюро недостача клиентов. Какая трагедия.

— Вот это и выяснишь. Мне нужна история, Бивер. Секс, кровь, тайна. Желательно всё сразу и с фотографиями.

— А если там ничего нет?

— Тогда найди что-нибудь. Я плачу тебе не за отсутствие новостей.

Он протянул мне сигару, передумал и сунул её себе в рот.

— И ещё. Будешь работать с полицией.

Я насторожилась.

— Грэхем, милый, ты же знаешь, как я отношусь к копам.

— Именно поэтому. Дело ведёт детектив Кокрейн.

— Как-как?

— Клод Кокрейн.

Я медленно улыбнулась.

— Cockrain? Это фамилия или жалоба проституток в полицию?

— Бивер!

— Что? Я просто уточняю, как правильно писать. Не хочу оскорбить человека опечаткой.

Гримс указал сигарой на дверь.

— Выметайся. И принеси мне сенсацию, иначе будешь до конца месяца писать о выставках домашних животных!

Я забрала фотографии и вышла.

В коридоре меня поджидал мужчина.

Высокий, широкоплечий, в мятом сером плаще, сдвинутой на затылок шляпе и таким выражением лица, словно он только что выпил стакан уксуса и обнаружил на дне окурок. С полей шляпы капала вода. Под плащом угадывалась кобура.

— Мисс Бивер?

— Зависит от того, кто спрашивает. Если кредитор — я умерла вчера.

— Детектив Кокрейн. Отдел убийств.

Он показал значок.

Я посмотрела на значок, потом на его лицо.

— Так это вы тот самый мистер Cockrain?

— Кокрейн.

— Разумеется. Французское произношение делает любую непристойность благороднее.

Его лицо не дрогнуло.

— Мне сказали, вы умеете держать язык за зубами.

— Вам нагло солгали.

— Я заметил.

Он достал пачку сигарет, вытряхнул одну и прикурил. Руки у него были большие, с ободранными костяшками. На правой виднелся свежий порез.

— Сразу договоримся, мисс Бивер. Это полицейское расследование. Вы не лезете под ноги, не трогаете улики и не суёте свой нос туда, куда вас не просят.

— Детектив, если бы я следовала этим правилам, меня давно выгнали бы из газеты.

— А если не будете следовать моим, вас могут вынести из клуба ногами вперёд.

— Как романтично. Вы всем девушкам так предлагаете провести вечер?

Кокрейн выпустил дым.

— Только тем, которые действуют мне на нервы.

Я почувствовала, что мы прекрасно поладим.

— Ладно, красавчик. Что у вас есть?

Он поколебался, затем вытащил из внутреннего кармана небольшой бумажный пакет.

Внутри лежал человеческий зуб. Коренной, с золотой коронкой.

— Нашли вчера под туалетным столиком в гримёрке Лилиан. Стоматолог семьи Пибоди подтвердил, что коронка его работы.

— Очаровательно. Обычно мужчины оставляют дамам цветы.

— Пибоди исчез во время представления. Официант видел, как он встал из-за столика и направился за кулисы. Через час певица вышла из гримёрки одна.

— А мальчик?

— Исчез.

— Может, вылез через окно?

— Третий этаж. Окна заколочены снаружи. На чёрной лестнице постоянно крутится персонал. Никто его не видел.

— И вы решили, что певица его убила?

— Я решил, что хочу услышать её объяснения.

Я снова взглянула на фотографию Лилиан.

Красивое лицо. Полуоткрытые губы. Глаза странного светлого оттенка, почти янтарные.

— Почему не арестовали?

— Одного зуба недостаточно для обвинения в убийстве. А пока мы получали подтверждение от дантиста, адвокат клуба успел обзвонить половину мэрии. Сегодня вечером я намерен поговорить с певицей ещё раз.

— Значит, идём развлекаться?

— Я иду работать.

— А я — наслаждаться вечером.

Он смерил меня взглядом с головы до ног. Задержался чуть дольше, чем следовало, на вырезе моей блузки.

— Для такого заведения вам придётся переодеться.

— А вам, детектив, научиться смотреть женщинам в глаза.

Кокрейн поднял взгляд.

— Я смотрел, нет ли у вас оружия.

— И как? Нашли что-нибудь опасное?

— Пока только язык.

Он развернулся и пошёл к лестнице.

Я проводила его взглядом. У Кокрейна была походка человека, который привык получать по морде и возвращать сдачу с процентами.

А ещё у него была весьма недурная задница.

Что ж, у каждого свои профессиональные недостатки.

* * *

К восьми вечера дождь превратился в холодную морось. Нью-Йорк блестел мокрым асфальтом, неоновыми вывесками и грехами, которые никто не собирался исповедовать.

Я стояла перед зеркалом в своей квартире и поправляла чулок.

Для визита в «Чёрную орхидею» я выбрала чёрное платье с глубоким вырезом, туфли на каблуках и меховую накидку, купленную у вдовы одного бутлегера. Вдова уверяла, что мех настоящий. Судя по запаху во время дождя, животное умерло от старости ещё до Гражданской войны.

Под платьем, в подвязке, прятался дамский пистолет. А на другой ноге — мой верный Coronet Midget — самый маленький фотоаппарат в этой части света.

Я никогда не доверяла мужчинам, которые обещали защитить женщину. Особенно если они носили полицейский значок.

В половине девятого у подъезда просигналила машина.

Кокрейн сидел за рулём чёрного «Форда», курил и выглядел так, будто лично отвечал за плохую погоду.

Я забралась на переднее сиденье.

— Ну как я выгляжу?

Он окинул меня быстрым взглядом.

— Как неприятности.

— Значит, платье удалось.

Машина тронулась.

— Ещё раз предупреждаю, Бивер. В клубе вы не устраиваете сцен, не допрашиваете посетителей и не пытаетесь самостоятельно задержать подозреваемую.

— А танцевать можно?

— Нет.

— Пить?

— Нет.

— Дышать?

— Если только тихо.

Я вздохнула.

— Клод, дорогой, с таким характером вы никогда не женитесь.

— Уже был.

— И что случилось?

— Развелись.

— Неужели? А я-то думала, она умерла от счастья.

Он впервые за вечер улыбнулся.

Совсем чуть-чуть. Одним уголком рта.

И почему-то от этой улыбки мне стало неуютнее, чем от всех его угроз.

Мы свернули на Пятьдесят вторую улицу.

Впереди, между табачной лавкой и рестораном с наглухо задёрнутыми шторами, светилась вывеска:

THE BLACK ORCHID

Под названием мерцала кроваво-красным светом неоновая орхидея. Её лепестки были похожи на раскрытые женские губы.

У входа стоял швейцар размером с платяной шкаф. Из-за дверей доносились саксофон, женский смех и глухой рокот барабанов.

Кокрейн заглушил мотор.

— Последний шанс передумать, Бивер.

Я достала пудреницу, проверила помаду и захлопнула зеркальце.

— Детектив, четыре богатых идиота исчезли после знакомства с красивой певицей. Либо у неё очень дорогие привычки, либо очень большой аппетит.

— И?

— В обоих случаях я хочу знать подробности.

Он покачал головой и вышел под дождь.

Я последовала за ним.

Когда швейцар распахнул перед нами дверь, из клуба пахнуло табачным дымом, дорогими духами и чем-то сладковатым, почти незаметным.

Запах напомнил мне мясную лавку, возле которой я однажды снимала комнату.

Там тоже пытались перебить вонь тухлятины дешёвыми духами.

Только здесь духи стоили гораздо дороже.

Часть вторая. «Чёрная орхидея»

Внутри «Чёрной орхидеи» было темно, жарко и дорого. Последнее я тоже определила по запаху: здесь даже сигаретный дым пах деньгами, украденными у людей, которые не могли позволить себе сигары.

Красный бархат обтягивал стены, зеркала множили огни, а над столиками висели лампы в мутных стеклянных колпаках. Оркестр на эстраде мучил блюз так сладострастно, словно саксофонист пытался соблазнить собственный инструмент. В полумраке шевелились бриллианты, обнажённые плечи и чужие руки, которым полагалось бы находиться в карманах.

— Милое местечко, — сказала я. — Если здесь убьют человека, кровь хотя бы не испортит обивку.

— Держитесь рядом, — буркнул Кокрейн.

— Боитесь потерять меня?

— Боюсь, что вы найдёте неприятности раньше, чем я успею снять пальто.

У гардероба нас встретил управляющий — тощий господин с лакированными волосами и улыбкой, слишком широкой для его узкого лица. Он назвался мистером Вейлом. У него были мутный взгляд и перстень на безымянном пальце.

— Детектив! Какое удовольствие. Надеюсь, сегодня без обысков? Наши гости весьма чувствительны к полицейскому присутствию.

— Особенно те, кто исчезает, — заметила я.

Вейл посмотрел на меня, как на таракана, внезапно заговорившего по-французски.

— А это?..

— Мисс Бивер, — представил Кокрейн. — Пресса.

— Ах. Тогда тем более прошу соблюдать приличия.

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Неприличия я обычно соблюдаю с особенной тщательностью.

Кокрейн взял меня под локоть и увёл прежде, чем управляющий успел подавиться собственным языком.

Мы заняли столик у колонны, откуда были видны сцена, бар и дверь с табличкой «Только для артистов». Кокрейн выбрал место спиной к стене. Я выбрала место лицом к официанту: у того на подносе плыло шампанское, и я не собиралась упускать столь важную улику.

— Не заказывайте ничего крепкого, — предупредил детектив.

— Тогда зачем вы привели меня в ночной клуб? Послушать музыку? В этом городе за такое обычно доплачивают.

Он подозвал официанта и попросил кофе. Я заказала джин с тоником. Официант посмотрел на Кокрейна, тот посмотрел на меня, а я — на официанта. Джин победил большинством голосов.

— Пибоди сидел там, — сказал Кокрейн, указав на столик у сцены. — В тот вечер с ним были двое приятелей. Оба утверждают, что он ушёл сам.

— И оба, конечно, ничего не заметили.

— Один был пьян. Второй занят танцовщицей.

— Значит, свидетели надёжные, как обещание женатого мужчины.

Я раскрыла блокнот. За соседним столиком толстяк с лицом варёной ветчины кормил икрой девицу лет двадцати. Та смеялась над каждой его фразой, даже когда он молчал. У бара двое джентльменов о чём-то спорили, не забывая следить за ножками официантки. Нью-Йорк переживал депрессию, но некоторые кошельки явно не получили извещения.

— Кто сообщил о зубе? — спросила я.

— Официант. Эдди Марш. Он же видел Пибоди у служебного прохода.

— И где наш герой?

Кокрейн кивнул в сторону худого парня с подносом. Тот двигался между столиками с ловкостью человека, привыкшего увертываться от пьяных рук. Когда наши взгляды встретились, он побледнел и едва не опрокинул бокалы.

— По-моему, он вас обожает, — сказала я.

— Вчера я два часа задавал ему вопросы.

— Вот видите. Даже мужчины не выдерживают вашего обаяния.

Кокрейн поднялся, перехватил Эдди у бара и заговорил с ним вполголоса. Парень то и дело косился на дверь за сценой. Я уже собиралась присоединиться к беседе, когда оркестр оборвал мелодию.

Свет померк. Над столиками пронёсся нетерпеливый шёпот. На сцене остался один круг янтарного света, и в него вошла Лилиан.

Я видела красивых женщин. Я сама, между прочим, каждое утро встречала одну в зеркале, если зеркало не успевало запотеть. Но Лилиан была из тех, ради кого мужчины продавали фамильные серебряные ложки, а потом с удивлением обнаруживали, что продали заодно дом и жену.

Чёрное платье облегало её фигуру без единой складки. На шее не было украшений. Волосы сияли, как мокрый шёлк. Она подошла к микрофону и на мгновение замерла, будто прислушиваясь к чему-то под полом.

Потом запела.

Голос был низкий, тёплый, с хрипотцой, от которой даже у меня по коже пробежали мурашки. Она пела о полуночном поезде, неверном любовнике и двери, которую не следует открывать. Обычная блюзовая чепуха — пока не замечаешь, что никто вокруг не шевелится.

Толстяк перестал жевать. Девица с икрой забыла улыбнуться. Официант застыл с бутылкой на весу. Даже саксофонист смотрел на певицу так, словно боялся пропустить собственные похороны.

Я почувствовала запах. Тот самый, сладковато-гнилой, что встретил нас у входа. Он пришёл вместе с голосом Лилиан, хотя между нами было добрых двадцать шагов.

— Клод, — тихо позвала я.

Он не ответил.

Детектив стоял у бара, опустив руку с сигаретой. Пепел вытянулся длинной серой палочкой. Кокрейн смотрел на сцену, не моргая. По его лицу медленно скользнула капля пота.

Лилиан повернула голову. Янтарные глаза остановились на нём.

Я не знаю, что он увидел. Но его губы чуть разошлись, словно певица шепнула ему что-то непристойное прямо в ухо.

— Кокрейн! — сказала я громче.

Он вздрогнул. Пепел упал на лацкан плаща.

— Чёрт. Что?

— У вас лицо человека, который только что получил предложение, от которого не сможет отказаться.

— Заткнитесь, Бивер.

Он произнёс это слишком быстро.

Лилиан допела куплет, и зал взорвался аплодисментами. Я тоже захлопала — больше от облегчения, что снова могу двигать руками. Певица улыбнулась публике. На одно мгновение мне показалось, что улыбка продолжается дальше уголков её рта, куда-то в тень под скулами. Я моргнула. Всё стало нормально.

Эдди Марш возник возле нашего столика так внезапно, словно вылез из-под скатерти.

— Мисс, — прошептал он, не глядя на меня, — вы из газеты?

— Только не говорите управляющему. Он и так собирается меня отравить.

Парень судорожно сглотнул.

— Я не всё сказал полиции. Про мистера Пибоди.

Я закрыла блокнот пальцем.

— Тогда сейчас самое время.

— Он шёл за кулисы. А она ещё пела. Понимаете? Она была на сцене, когда он пошёл туда.

— Может, решил дождаться её там.

— Нет. Он сказал, что она его зовёт. Я слышал. Он сказал: «Лилиан, детка, я сейчас». А она в тот момент даже не смотрела в его сторону.

Эдди уставился на свои руки.

— Потом я слышал стук. Из гримёрки. Как будто кто-то бил каблуком в стену. И ещё… будто мокрую простыню рвут.

— Почему не рассказали детективу?

— Потому что мистер Вейл сказал: если я хочу сохранить работу, лучше мне забыть, что я вообще умею слышать.

Я взглянула к бару. Управляющий стоял неподвижно, наблюдая за нами поверх бокала.

— А теперь вы передумали?

Эдди кивнул на сцену.

Лилиан начала следующую песню. На этот раз её глаза скользили по залу медленно, выбирая кого-то. На соседнем столике толстяк выпрямился и машинально поправил галстук.

У меня пересохло во рту.

— Эдди, вы сейчас же расскажете это Кокрейну.

— Только не здесь. Пожалуйста.

Он поспешно отступил, едва не столкнувшись с посетителем. Я повернулась к сцене.

Лилиан смотрела прямо на меня.

Её губы двигались, выводя слова песни. Но на секунду мне показалось, что я услышала совсем другое: «Не суй нос, Белла».

Я крепче сжала карандаш.

Ну уж нет, дорогуша. Когда женщина с таким декольте знает моё имя, я непременно выясню, откуда.

Часть третья. Золотой зуб

Я уже собиралась сообщить Лилиан жестами, что она может засунуть свои предупреждения туда, куда не проникает свет софитов, когда Кокрейн возник возле моего столика.

— Вы опять кого-то допрашивали?

— Только официанта. И он оказался куда разговорчивее вас.

— Это потому, что я знаю цену словам.

— А я знаю цену молчанию. Вейл платит за него жалованьем.

Я пересказала разговор с Эдди. Клод перестал стряхивать пепел и посмотрел в сторону служебной двери.

— Он слышал шум из гримёрки? — переспросил он.

— Будто рвали мокрую простыню. Вы знаете, что это означает?

— Пока нет. Но знаю, что свидетелей, которых запугивают, лучше выводить через чёрный ход.

Он поднялся. В этот момент оркестр закончил играть. Лилиан поклонилась, и зал взорвался аплодисментами. Толстяк за соседним столиком вскочил так резко, что опрокинул бокал. Его взгляд был прикован к певице.

— Вот вам и поклонник, — сказала я.

Клод схватил мужчину за локоть прежде, чем тот добрался до прохода.

— Сядьте, приятель.

— Она ждёт меня, — пробормотал толстяк.

— Кто?

— Лилиан. Она сказала, что я особенный.

— Каждому мужчине приятно это услышать, — заметила я. — Особенно если жена говорит обратное.

Мужчина даже не моргнул. Его зрачки были расширены, губы шевелились, будто он продолжал слушать музыку, которой больше не было. Кокрейн усадил его обратно и велел бармену принести воды. Только когда певица скрылась за занавесом, бедняга вздрогнул и спросил, почему его держат за плечо.

— Запомните этот фокус, — тихо сказал Клод. — И больше не шутите про гипноз.

— А я ещё даже не начала.

Мы направились к служебному коридору. Там пахло пудрой, перегаром и тем сладковатым душком, который я уловила у входа. Возле двери гримёрки стоял Вейл, теперь уже без улыбки.

— Детектив, мисс Лилиан отдыхает. Завтра её адвокат…

— Завтра вы можете целовать адвоката в задницу, — перебил Кокрейн. — А сегодня я разговариваю с ней. Где Эдди Марш?

Вейл помедлил всего секунду. Но хорошему репортёру хватает секунды, чтобы понять: человек выбирает, какую ложь продать подороже.

— Вероятно, на кухне.

— Тогда пошлите за ним. И скажите, чтобы не выходил из здания.

Клод постучал. Из-за двери донёсся мягкий голос:

— Входите, детектив. Я как раз ждала вас.

Вейл побледнел. Меня почему-то это обрадовало.

Гримёрка была тесной, заставленной цветами, коробками и флаконами. В зеркале горели электрические лампочки, а на столике рядом с серебряной щёткой стояла бутылка виски. Лилиан сидела перед зеркалом в халате поверх сценического платья и медленно снимала серьгу.

— Вы привели подругу? — спросила она.

— Прессу, — сказал Кокрейн.

— Какая прелесть. Надеюсь, мисс Бивер напишет обо мне что-нибудь доброе.

— Если найдём пропавших живыми, — ответила я, — обещаю назвать вас очаровательной.

Лилиан улыбнулась. Вблизи её глаза казались не янтарными, а жёлтыми, как старый лак на костях.

Кокрейн положил на туалетный столик фотографию Фредерика Пибоди.

— Вчера вечером он вошёл сюда. Куда делся потом?

— Бедный Фредди. Он был так настойчив. Я попросила его уйти.

— Через какую дверь?

— Через эту, конечно.

— А официант утверждает, что не видел его возвращения.

— Официанты замечают только чаевые.

— А зубы? — спросила я.

Кокрейн вынул пакет с золотой коронкой. Улыбка певицы осталась прежней, но пальцы на секунду вцепились в серьгу.

— Какой неприятный сувенир, — произнесла она.

— Его нашли под вашим столом, — сказал детектив. — Дантист опознал работу.

— Мужчины теряют голову из-за меня, детектив. Неужели зуб так удивителен?

— Головы меня тоже интересуют. Как и всё остальное.

В дверях появился Вейл и объявил, что Марш исчез. На кухне его не было, в раздевалке тоже. Чёрный выход, по словам швейцара, никто не открывал.

Кокрейн выругался так выразительно, что даже я мысленно записала пару оборотов.

— Вызовите патрульных, — приказал он Вейлу. — И никого не выпускать.

— У вас нет права задерживать всех гостей!

— Гостей не трону. Пока.

Лилиан поднялась. На её губах появилась капелька тёмной влаги. Она провела по ним языком, и капля исчезла.

— Детектив, — сказала она почти ласково, — вам не кажется, что вы слишком напряжены? Мы могли бы поговорить без посторонних.

Клод посмотрел на неё. Я увидела, как у него дёрнулась челюсть. Он не двинулся с места, но взгляд на мгновение сделался таким же пустым, как у толстяка в зале.

Я наступила ему на ногу.

— Ой, — сказала я. — Каблук соскользнул.

Клод моргнул и отступил на полшага.

— Бивер, выйдите в коридор, — процедил он сквозь зубы.

— А если она вас съест?

— Тогда хотя бы не придётся читать вашу статью.

Я вышла, громко хлопнув дверью. Но не собиралась оставлять его наедине с женщиной, после беседы с которой мужчины теряли не только голову, но и стоматологические принадлежности.

В конце коридора обнаружилась кладовка. В ней громоздились вёдра, швабры и торчал старый жестяной короб вентиляции, уходивший прямо к гримёрке. Решётка держалась на двух винтах. Один уже болтался.

Я попробовала решётку рукой. Она поддалась.

Моя матушка всегда говорила, что любопытство погубит меня. Но матушка не знала, сколько платят за первую полосу.

Я полезла внутрь.

Металл скрипнул подо мной. Впереди, за другой решёткой, слышался голос Лилиан — низкий, тягучий, словно патока, в которую подмешали яд.

— Не хотите ли поцеловать меня перед отправкой в камеру, офицер?

Я замерла. Судя по тому, как короб жалобно прогнулся под моими бёдрами, это было лучшее, что я могла сделать.

Потом раздался щелчок застёжки.

И звук, будто кто-то медленно разрывал мокрый шёлк. Но шёлк, насколько мне известно, не умеет дышать.

Часть четвёртая. Последний поцелуй

Я прижалась глазом к щели в решётке и едва не вскрикнула. Зрелище за ней не предназначалось для дам. Даже для дам, которые однажды видели, как городской советник пытался надеть корсет на козу.

Лилиан стояла перед Кокрейном. Платье сползло с одного плеча. Под ним открылась белая кожа, гладкая, как фарфор, только посередине груди тянулась тонкая красноватая черта. Я сперва приняла её за след от тесного белья.

Черта дрогнула.

— Вы побледнели, детектив, — прошептала певица. — Мужчины обычно смотрят на меня иначе.

Клод стоял возле столика, держа правую руку недалеко от кобуры. Его лицо застыло, но пальцы шевелились. Значит, не совсем пропал.

Красная полоска на груди Лилиан раскрылась на толщину ногтя. Края разошлись не как рана, а как губы. Между ними блеснула прозрачная слизь, натянутая тонкими нитями. Потом раздался сухой хруст, словно кто-то ломал куриные косточки под полотенцем.

Кожа раздвинулась от ключиц почти до пупка.

Я видела анатомические атласы. Однажды даже встречалась со студентом-медиком, который показывал их при свечах и считал это прелюдией. Но ни один учебник не готовил меня к тому, что у женщины под грудиной может оказаться ещё один рот.

Он был овальным, с толстыми мышечными складками вместо губ. Внутри теснились три ряда мелких загнутых зубов, похожих на рыболовные крючки. Между ними пульсировала мясистая трубка, покрытая кольцами хрящей. Она сокращалась, втягивая воздух, и от каждого вдоха по животу певицы пробегала рябь.

Грудная клетка не раскрылась: она словно вывернулась изнутри. Рёбра торчали по краям пасти, белые и подвижные, точно ножки краба. Я увидела, как одно ребро согнулось посередине и осторожно ощупало край платья.

— Мать честная, — прошептала я. — И это она называет глубоким декольте?

Я вытащила фотоаппарат и сделала снимок через щель в решётке. Затвор щёлкнул предательски громко.

Лилиан подняла голову. Её человеческий рот по-прежнему улыбался. Только улыбка стала слишком широкой: уголки губ растянулись почти до ушей, а под скулами задвигались какие-то отдельные мышцы.

— Подойди, Клод. Я так голодна.

Тембр её голоса изменился. Из человеческого горла выходили слова, а из второго — низкий вибрирующий звук, который нельзя было услышать ушами. Я чувствовала его зубами. Винты решётки тихонько звенели, а сердце старалось подстроиться под чужой ритм.

Кокрейн сделал шаг.

— Не смей, болван! — зашипела я, прекрасно понимая, что из воздуховода меня не слышно.

Его ладонь легла на рукоять револьвера. На миг мне показалось, что он сейчас выстрелит. Но пальцы вдруг разжались. Оружие упало на ковёр.

Из глубины пасти высунулось щупальце — бледное, толщиной с запястье, с поперечными мышечными перетяжками. На конце оно раздваивалось, образуя две мокрые челюсти. В каждой росли крошечные зубчики, а между ними дрожал длинный красный отросток, похожий на язык, у которого были собственные намерения.

Щупальце потянулось к лицу Клода.

— Последний поцелуй, дорогой, — сказала Лилиан.

Детектив отступил. Всего на дюйм, но я увидела, как напряглась его шея. Он боролся с тем, что держало его на месте. Не с похотью — с чем-то гораздо хуже, хотя по выражению лица отличить одно от другого было непросто.

Я сунула пальцы под решётку. Та не поддалась. Подо мной жалобно скрипнул жестяной короб.

— Только не сейчас, толстая задница, — пробормотала я. — Мы с тобой ещё не закончили жить.

Клод вдруг схватил со столика бутылку виски. Не глядя, ударил горлышком о бронзовую ручку зеркала. Стекло хрустнуло, и он плеснул янтарную жидкость прямо в раскрытую пасть.

Раздался визг. Не женский и не звериный — такой, будто по ржавой пиле провели живым нервом. Внутренние челюсти сомкнулись, перерезав собственные нити слюны. Лилиан согнулась пополам; по её позвоночнику прошла волна, и под кожей выступили позвонки, один за другим, словно кто-то перебирал костяные бусины.

— Чёртова дешёвка! — взвыла она.

— Двенадцать лет выдержки, — прохрипел Клод. — За такое тебя в приличном баре убили бы.

Он потянулся за револьвером, но щупальце метнулось вперёд и обвило его запястье. Маленькие зубы впились в рукав. Ткань потемнела от крови. Лилиан дёрнула головой, и по обе стороны её шеи вздулись две продольные жилы. Под тонкой кожей что-то ползло вверх, к вискам.

Я снова навалилась на решётку. Винт вылетел. За ним второй.

Вместе с решёткой я рухнула в гримёрку, ободрав локоть, потеряв туфлю и остатки достоинства.

— Ах ты, сучка с челюстями!

Моё появление удивило всех троих, включая меня. Я приземлилась Лилиан на спину. Под платьем что-то мерзко хлюпнуло. Певица взвыла и выгнулась так, что её затылок едва не коснулся пяток.

Сверху посыпалась штукатурка. Мой меховой жакет зацепился за зубастый отросток, и тот принялся жевать его с отвратительной деловитостью. Я попыталась вырваться, но ткань натянулась поперёк груди, словно меня привязали к мясорубке. Ощупав своё бедро, я поняла, что пистолет в какой-то момент выпал.

— Клод! — завопила я. — Сделай что-нибудь! Эта тварь жрёт мой лучший жакет!

— У тебя странные приоритеты, Бивер!

— Он стоил тридцать долларов!

Кокрейн наконец вырвал руку из хватки. Рукав висел клочьями, по пальцам стекала кровь. Он поднял револьвер и навёл его на Лилиан.

Та повернула ко мне лицо. Человеческие глаза исчезли под полупрозрачными мигательными перепонками, а из-под нижней челюсти медленно раскрылась ещё одна щель, усеянная короткими костяными иглами.

И тут я поняла: это не женщина, внутри которой живёт чудовище.

Это чудовище научилось носить женщину, как вечернее платье.

— Не стреляй в меня! — крикнула я.

— Постараюсь, — сказал Клод.

Он поднял ствол выше моей головы.

Я проследила за его взглядом и увидела старую люстру под потолком. Её керосиновые резервуары, оставленные тут ещё с прошлого века, блестели за матовыми стеклянными плафонами.

— Клод, ты ведь не собираешься?.. — начала я.

— Бивер, пригнись!

Я успела подумать, что это худшее свидание в моей жизни.

Потом он нажал на спуск.

Часть пятая. Горячая ночь

Первый выстрел выбил из люстры облако стеклянной пыли. Второй перебил цепь. Третий, кажется, понадобился Кокрейну исключительно потому, что он любил доводить дело до конца.

Люстра рухнула с грохотом, достойным банкротства стекольной фабрики. Один резервуар лопнул о край туалетного столика, другой — о плечо Лилиан. Керосин плеснул на зеркало, ковёр и мой многострадальный жакет.

— Ты совсем охренел?! — завопила я.

— Отпусти ткань!

— Это не я её держу!

Челюсти на конце щупальца работали, как ножницы парикмахера, которому недоплатили. Я дёрнулась. Жакет затрещал по шву, и наконец рукав остался у твари в пасти. Мне достались свобода, ожог на локте и вид собственного белья, совершенно не предназначенного для полицейских протоколов.

На ковре лежал осколок плафона и мой фотоаппарат. Похоже, я умудрилась растерять почти всё, пока падала. Хорошо хоть блокнот остался в надёжном месте на груди, между моих близняшек. Керосин растекался к нему тёмной лужей. В отражении зеркала я увидела, как по столешнице ползёт маленький голубой язычок огня: падая, люстра разбила несколько электрических ламп на зеркале, и искры подожгли разлитый спирт.

— Клод! Огонь!

Он уже схватил меня за ворот платья, но я вырвалась и бросилась спасать фото на первую полосу. Клод был настойчив: он ухватился за подол, сделав разрез ещё более неприличным, и рванул к двери.

Лилиан попыталась выпрямиться. В раскрытой груди её шевелились влажные складки, похожие на жабры. Между ними надувались прозрачные мешки, наполненные густой желтоватой жидкостью. Под каждым мешком пульсировал собственный узел сосудов, и от этих узлов во все стороны расходились тонкие красные трубочки. Я успела заметить, что человеческое сердце у неё отсутствовало. Вместо него за грудиной сокращалось кольцо бледных мышц, проталкивая что-то тёмное по кругу.

Затем огонь добрался до керосина.

Пламя взбежало по платью Лилиан так быстро, будто всю жизнь только и ждало приглашения. Певица выгнулась, ударилась о зеркало и разбила его затылком. Её человеческое лицо на мгновение осталось неподвижным, а затем кожа от подбородка до ушей натянулась и лопнула по двум аккуратным линиям.

Из-под неё показалось другое лицо. Не морда — именно лицо, только без глаз, с мягкими складками вместо щёк и маленькими зубами по краю губ. Оно открыло рот и закричало детским голосом.

Потом ещё одно такое же лицо выступило у неё под ключицей.

И третье — на шее.

— Матерь Божья, — сказал Кокрейн.

— Не уверена, что она имеет к этому отношение!

Он вышиб дверь плечом. Мы вывалились в коридор, где уже стоял управляющий Вейл с двумя охранниками. Вейл посмотрел на дым, на моё разорванное платье и на окровавленный рукав детектива.

— Что вы натворили с моей певицей?!

— Она оказалась не в голосе, — ответила я.

За дверью раздался удар. Доски выгнулись наружу. Между ними высунулось обугленное щупальце, усеянное зубами, и вцепилось в лацкан Вейла.

Управляющий завизжал. Кокрейн выстрелил в отросток, отсекая его у самой двери. Тот упал на пол и ещё несколько секунд извивался, щёлкая челюстями. Один из охранников потерял сознание. Второй проявил редкую сообразительность и побежал к выходу.

— Всех на улицу! — рявкнул Клод. — Немедленно!

Вейл пятился, прижимая к груди разорванный пиджак.

— Вы не понимаете! Она приносила нам столько денег!

— Теперь принесёт страховку, — сказала я и толкнула его к лестнице.

Из зала уже доносились крики. Оркестр по инерции продолжал играть, но саксофонист так фальшивил, что я поняла: паника добралась и до музыкантов. По лестнице катились дамы в мехах, джентльмены без шляп и один совершенно голый мужчина, прикрывавшийся ведёрком для шампанского. Видимо, вечер у него складывался удачнее нашего — до пожара.

Кокрейн остановился у двери гримёрки. Из-под неё тянулся чёрный дым.

— Не вздумай возвращаться, — предупредила я.

— Там могли остаться люди.

— Люди оттуда уже давно не выходят. Помнишь четыре фотографии?

Он стиснул челюсти, но отступил. Мы добрались до пожарного выхода, когда за спиной что-то глухо взорвалось. Вылетевшие стёкла зазвенели по ступеням. Волна горячего воздуха ударила мне в спину и чуть не отправила прямиком в объятия Кокрейна.

— Если хотел меня обнять, мог просто попросить!

— Беги, Бивер!

На улице толпа таращилась на окна третьего этажа. Оттуда валил дым, подсвеченный изнутри багровым пламенем. Где-то уже выла пожарная сирена.

Кокрейн прислонился к стене и осмотрел запястье. Кожа вокруг укусов вздулась, из ран сочилась кровь. Я вытащила из сумочки носовой платок.

— Дай руку.

— Сам справлюсь.

— У тебя их только две, гений. Одной держи сигарету, другой не мешай мне спасать твою шкуру.

Он протянул руку. Я перевязала её, как умела — то есть туго, некрасиво и с выражением лица, которое обычно бывает у хирурга после третьего стакана.

— Ты всегда такая нежная? — спросил Клод.

— Только с мужчинами, которые пытаются меня поджечь.

Мы уже собирались отойти от здания, когда в окне гримёрки возник силуэт. На секунду я увидела Лилиан: обугленное тело, длинные руки, широко раскрытую грудь. Внутри неё извивались десятки маленьких белых существ, прижимаясь к стенкам рёбер, словно пассажиры к окнам тонущего корабля.

Она раскрыла рот. Сквозь треск огня донёсся обрывок блюза — всего две ноты. Толпа на улице вдруг стихла. Кокрейн замер рядом со мной.

Я ударила его по щеке.

— Эй! Здесь я пою хуже всех, и никто пока не умер!

Он моргнул. В ту же секунду перекрытие обрушилось, и силуэт исчез в столбе искр.

***

Когда пожарные закончили, от «Чёрной орхидеи» остались мокрые стены, искорёженный рояль и запах, от которого даже крысы, должно быть, решили перебраться в Бруклин.

Кокрейн отдал распоряжение никого не подпускать к гримёрке. Разумеется, я пошла за ним. Он слишком устал, чтобы ругаться, а я слишком любопытна, чтобы слушаться.

В обугленных остатках туалетного столика мы нашли ещё несколько золотых коронок, запонки с монограммой и перстень с крупным изумрудом. Клод складывал находки в бумажные пакеты. Я держала фонарик и старалась не думать, почему запонки лежат среди костей, похожих на куриные.

Тела Лилиан не было.

Вернее, не было тела, которое можно было бы назвать человеческим. На полу чернела груда слипшихся хрящей и костяных пластинок. Среди них поблёскивали зубы, росшие рядами прямо на обугленной ткани. Крупные мышцы превратились в серые волокна, а от рёбер остались тонкие дуги, похожие на спицы сломанного зонта.

И тут одна из этих дуг шевельнулась.

Я нагнулась. В золе копошились черви длиной с мизинец, толстые, молочно-белые, с полупрозрачной кожей. Сквозь неё просвечивали крошечные внутренности: тёмный мешочек желудка, две извилистые трубки и пульсирующая красная точка. На переднем конце каждого червя находилось маленькое женское лицо. Глаза были закрыты, губы беззвучно двигались.

Один червь открыл глаза. Янтарные.

Я схватила подвернувшуюся под руку жестянку из-под конфет и зачерпнула ею червей вместе с пеплом их матери. Я едва успела захлопнуть крышку: внутри что-то тихонько пропело две знакомые ноты.

— Клод, — позвала я. — У меня для тебя хорошая новость и плохая.

— Начни с хорошей.

— Кажется, мы нашли убийцу.

— А плохая?

Я показала жестянку.

— Возможно, она была беременна. Раз сто.

Кокрейн долго смотрел на меня, потом осторожно взял жестянку за край платком.

— Это улика. Она отправится в лабораторию.

— А фотографию для газеты?

— После лаборатории.

— Ты бессердечный сукин сын.

— Зато живой.

Он обернул жестянку вторым платком. Изнутри послышалось едва различимое постукивание.

***

К рассвету полиция оцепила квартал, Вейл давал показания, путаясь в собственной лжи, а я успела продиктовать редакции заголовок: «РОКОВАЯ ПЕВИЦА СЪЕЛА ЧЕТЫРЁХ МИЛЛИОНЕРОВ: ПЯТОГО СПАСЛА РЕПОРТЁРША!»

Гримс потребовал убрать слово «съела». Я сказала, что могу заменить его на «сожрала». Он повесил трубку.

Кокрейн стоял у своей машины, мокрый, закопчённый и злой. На его щеке краснел след моей ладони.

— Бивер, ты невозможна, — сказал он, закуривая.

— А ты мокрый, как всегда. Пошли, угощу кофе.

— Ты угощаешь?

— Разумеется. Только платишь сам. Мою премию редактор уже спустил на бельё своей секретарше.

Клод покосился на моё разорванное платье.

— Тебе ещё нужен новый жакет.

— Тридцать долларов. Не забудь указать в рапорте как ущерб при исполнении гражданского долга.

— Ты не исполняла гражданский долг. Ты свалилась с потолка на подозреваемую.

— И спасла твою красивую задницу. Между прочим, для фамилии Cockrain ты удивительно мало благодаришь женщин.

Он открыл передо мной дверцу машины.

— Садись, Бивер, пока я не передумал.

Я села. Он обошёл капот, остановился и посмотрел на жестянку, лежавшую в пакете на заднем сиденье.

Из коробки донеслась едва слышная мелодия.

Кокрейн медленно вынул сигарету изо рта.

— Ты это слышала?

— Нет, дорогой, — соврала я. — Это у тебя от недосыпа.

И впервые за всю ночь мне совсем не захотелось узнать, что будет дальше.