Тридцать семь

-1 балл за превышение объема (Администрация)

За нами пришли рано утром. Когда раздался звонок в дверь, я сразу понял, что будет. Не логикой — шанс был слишком мал. Чутьём, тем самым шестым чувством, о котором так презрительно отзываются клерики из Церкви Бентама. Бежать было бесполезно и некуда. Наша квартира в доме-улье даже не имела настоящего окна — только жидкокристаллический дисплей, круглые сутки показывающий пасторальные виды. Безвкусица, конечно, но Нике нравится, а я мне в целом всё равно.

Снова звонок — деловитый, требовательный. Ника заворочалась, просыпаясь. Поднявшись с кровати, я на ватных ногах пошёл к выходу. Я понимал, что звонок — всего лишь вежливость. Ещё несколько секунд — и дверь откроется автоматически. Может, стоило установить механический замок? Впрочем, тех, кто снаружи, он не задержал бы надолго.

Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. Как я и предполагал, на лифтовой клетке трое. Двое — в матовой броне, в шлемах, за которыми не видно лиц, с карабинами наизготовку. Третий — в широкой сутане, с Символом на груди, с фальшивой улыбкой на толстых, как у сома, губах.

— Вы Виктор Ивлев? — спросил клерик.

Я молча кивнул.

— А вы, я так полагаю, Вероника Ивлева?

Я не слышал, как Ника подошла. Не стал оборачиваться, чтобы не видеть выражение её лица.

— Граждане Виктор и Вероника Ивлевы, — торжественно начал клерик. — Вы были избраны для великой миссии. Выбор был случайным и беспристрастным. Завтра вечером вы будете представлять всех граждан страны…

У человека-сома убаюкивающий голос. Я почти не вслушивался в казённые фразы. Думал о том, успею ли вырвать карабин у бойца справа и выстрелить второму прямо в стекло шлема. Впрочем, вряд ли оружие заряжено бронебойными. Да и не умею я стрелять.

— …Во избежание инцидентов вы будете заключены под стражу в течение следующих 16 часов. Уверен, что это излишняя предосторожность, но таков закон. Сейчас вы можете переодеться и взять личные вещи из следующего списка…

За спиной тихий всхлип. Кажется, Ника наконец осознала, что происходит.

***

Камера была небольшой, но комфортабельной. Пожалуй, уютнее нашей дешёвой квартиры в улье. Правда, окна тоже не было — по вполне понятным причинам.

Нам выдали два казённых планшета — без доступа в Сеть, но с библиотекой, неплохим набором фильмов, даже дюжиной игр. Отложив планшет, я достал из пакета бумажную книгу, «Убить пересмешника». Книга была такой ветхой, что чуть не развалилась в руках полицейского, досматривавшего личные вещи. Я всегда читал её, когда хотел успокоиться и отвлечься. Впрочем, сейчас я просто водил глазами по строчкам, не понимая слов, оставаясь по пять минут на одной странице.

Ника залезла в наушники и включила что-то из старого французского кино. Она устроилась в кресле напротив, но избегала глядеть на меня. Очевидно, нам предстоял разговор, к которому мы оба не были готовы. Несказанные слова висели в воздухе, разделяя нас стеной из бронестекла.

Принесли обед. Крем-суп, салат, бифштекс. Я думал, кусок не полезет в рот, но, поковыряв салат пластиковой вилкой, обнаружил, что голоден. Еда была незамысловатой, но вкусной — из ресторана, не из быстропита. В своём кресле напротив Ника жевала механически, не отрываясь от фильма.

К обеду полагалась бутылка красного. Мне не хотелось вина, но я знал, что никакого другого алкоголя нам не дадут, а ближе к вечеру заберут и этот. Разлил напиток в пластиковые бокалы. Выпили залпом, не чокаясь.

***

Я ощутил на себе взгляд — ещё одно чувство, в которое не верят клерики Бентама. Подняв глаза от книги, убедился, что чувство не обмануло. Ника смотрела на меня, положив планшет на колени экраном вниз. Кажется, пора.

— Если выберут тебя… — вместо слов из горла вырвался какой-то клёкот. Я откашлялся и повторил. — Если выберут тебя, то я готов.
— Ты хороший человек, — голос у Ники был мягким и бесцветным, как пластиковая тарелка. — Как хороший человек, ты обязан сказать именно это. Но ты правда уверен?
— Конечно. Я много об этом думал… — Ложь. Все эти часы я не мог думать вообще ни о чём, особенно об этом. — И мы с тобой как-то обсуждали, помнишь?..
— Да, обсуждали. Но сейчас всё иначе.

Я открыл рот, чтобы возразить, но не смог придумать, что. Ника встала со своего кресла и примостилась на подлокотнике моего. Зарылась носом в волосы у меня на макушке. Я неловко обнял её одной рукой.

— А вот я не готова… — прошептала Ника.
— Ты хочешь, чтобы я?..
— К этому я тоже не готова. Ни к чему не готова, понимаешь?! — голос за долю секунды перешёл с шёпота на крик. Я смахнул книгу на пол, посадил Нику к себе на колени, прижал к груди. Только сейчас, спустя десять часов, Ника нашла в себе силы заплакать. Жаль, что я разучился.

— Мне так плохо, Витя… — Ника говорила короткими фразами, выдавливая их между всхлипами. — Не на что надеяться, понимаешь? Что бы ни произошло, всё будет ужасно. Всё будет не-вы-но-си-мо!

Всхлипы перешли в вой. Я ничего не мог с этим сделать. Оставалось только гладить Нику по голове.

— Просто скажи, как мне поступить. Я так и сделаю. Клянусь.
— Я знаю, Витенька. Но я не могу тебе этого сказать. Не могу сделать за тебя выбор. Прости меня, Витенька.
— Я понимаю, родная. Всё понимаю. Но я могу сделать выбор за тебя…
— Не надо! — будь в комнате стёкла, они бы задрожали от крика. — Ты не можешь приказывать мне такое!
— Хорошо, хорошо… Я не приказываю. Просто говорю, что готов. Что бы ты ни решила.
— А я не готова. Что бы ты ни решил.

Мы сидели, обнявшись, кажется, целую вечность. Говорить было больше не о чем.

***

Вечность закончилась, и за нами снова пришли. Дальнейшее помню обрывками. Тихий звук, ощущаемый скорее костью — наручники подстраивались под форму моих запястий. Помню чувство тяжести, когда скоростной лифт поднимал нас на вертолётную площадку. Запах кожи от шикарных сидений аэротакси. Твёрдая броня полицейских, сидевших слева и справа — композитные наколенники больно упирались мне в колени.

Наконец такси приземлилось, откинулась дверь, в уши ударил гомон толпы. Нас вели сквозь живой коридор, стены которого состояли из рослых бойцов в чёрных глухих шлемах. Толпа ревела, под ноги летели лепестки, конфетти, ещё какая-то цветастая дрянь. Наконец мы поднялись на железнодорожную насыпь. Я оступился на крупном щебне, и полицейский справа неожиданно нежно поддержал меня под руку.

Когда мы поднялись на рельсы, человеческий рёв достиг кульминации. Следом за мной и Никой шли ещё пятеро. Я не смотрел в их лица, не знал даже, мужчины это или женщины. Последним на пути взобрался тот самый клерик с сомовьими губами. Один из полицейских подал ему громкоговоритель.

— Граждане! — голос клерика с железным лязгом вознёсся над толпой. — Сегодня тот самый день! День, который показывает, чего мы стоим как нация. День, когда мы показываем делом, насколько готовы следовать заветам Бентама, насколько умеем ставить Общее Благо выше индивидуального.

В темноте Символ на груди клерика выглядел как знак равно. Горизонтальные, металлические перекладины поблёскивали в свете прожекторов. Вертикальные, деревянные — было почти не видно.

Речь клерика проходила мимо моего сознания. Я как будто оцепенел, и из этого оцепенения меня вырвал лишь жест, указывающий на меня. Толпа снова взревела.

— Этому человеку, Виктору Ивлеву, предстоит сделать выбор — и по его выбору мы поймём, чего стоим мы все.

Моё сердце разорвалось на сотню визжащих осколков. Краем глаза видел, как Ника расправила плечи. Её миновала чаша сия.

Я не помню, как Нику привязывали к рельсам. Тем более не помню, как к другим рельсам привязывали тех пятерых безымянных, безликих. Помню только, как полицейский подвёл меня к стрелкам и положил мою ладонь на рычаг. Стрелки с ручным переключением — больше нигде в стране таких не осталось.

Наконец я услышал вдали гудок тепловоза. Затем ещё один, громче, а значит — ближе. Вот она — проблема вагонетки, классический философский эксперимент, ставший чудовищной реальностью. Поезд переедет либо пятерых незнакомых мне людей, либо Нику. С точки зрения Общего Блага я должен минимизировать число жертв. Если я этого не сделаю — мы оба покроем себя позором, станем предателями веры. Если сделаю…

Поезд всё ближе. Едет неторопливо — при его массе не требуется большой скорости, чтобы разрезать человека пополам. Рычаг скользит в руке. Сейчас стрелки в «правильном» положении — но я могу одним движением разменять пять жизней на одну. Поезд всё ближе. Я пытаюсь набраться сил, дёрнуть рычаг, спасти любимую. Но рука не слушается. Словно во сне, вижу, как поезд проезжает развилку. И сразу — скрежет тормозов. Я падаю на колени, потому что ноги больше меня не держат.

37% — такой шанс установил Центральный Компьютер, основываясь на рассчитанной им цене человеческой жизни Эксперименту необязательно каждый раз заканчиваться смертью. Когда поезд минует стрелку, с вероятностью 37% он соберёт свой кровавый урожай, иначе — сразу затормозит, не доехав до жертвы.

Когда я пришёл назад, Нику уже отвязали от рельсов. Она бросилась ко мне на шею. Нас обоих хлопали по плечам, поздравляли, превозносили. А я думал только об одном.

Как жить с человеком, которого на 37% убил?