Месть Марьи Дмитриевны

Разговор притих.

— Мама! какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.

Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.

— Казак! — проговорила она с угрозой.

Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.

— Вот я тебя! — сказала графиня.

— Мама! что пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.
<...>
— Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.
Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.
— Марья Дмитриевна! какое мороженое? Я сливочное не люблю.
— Морковное.
— Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать!

Марья Дмитриевна вошла на поварню тяжелым шагом и, подбоченившись, строгим взором оглядела все хозяйство.

Кондитер у графа был француз, мусье Теодор Лесак, известный в Москве мастер всяческих сластей и пирожных. Длинный, чернявый и подвижный, точно циркуль, он тотчас закрутился подле Марьи Дмитриевны и затрещал по-французски, расхваливая свои творения, уже вооружившись ложкой и подхватывая свободной рукой вазочку для мороженого. Однако Марья Дмитриевна угощаться не пожелала. Поведя могучими плечами, она отстранила почтительно подсунутую ей вазочку с горкой ананасного щербета и сказала густым суровым голосом:

— Послушай, любезный. Убери это баловство и сделай мне сей же час мороженого из моркови.

Бедный мусье так поразился, что выронил вазочку. По счастью, кухарка, вытиравшая со стола, проворно сунулась ему под руку и поймала выпавшую посудину. Потрясенный мусье меж тем лепетал:

— Но, мадам... дю карот... сет импосибль!.. Абсолюмон импосибль! Же не пе па...

— Ну, вот что, милый мой, — сказала Марья Дмитриевна, сдвинув брови. — Ты языком-то не мели, а давай за дело принимайся. Не то мигом с графской поварни вылетишь, да и в других московских домах уж больше не устроишься. Ленивых да болтливых не люблю, так и знай.

Мусье Теодор покраснел, побелел, задрожал и повалился в ноги Марье Дмитриевне.

— Матушка, не погуби! — взревел он на чистейшем русском языке с московским говором. — Не лишай доброго имени! Из чего хочешь пирожное состряпаю, только от моркови меня избавь, смилуйся! Не могу такую пакость во французские сладости мешать!

— Ишь, как запел! — Марья Дмитриевна нахмурилась пуще прежнего и уперла руки в бока. — Нет уж, любезный, я от своего слова не отступлюсь! Раз сказала графинюшке, что морковным мороженным ее употчую, значит, так и сделаю. Впредь будет знать, как за столом озорничать и старших не слушать.

— Так ведь это дело небыстрое, — простонал совершенно потерянный кондитер. — Сразу не управимся...

— Ничего, — ответила Марья Дмитриевна, величественно кивая седой завитой головой. — Гости уже танцевать пошли. Покуда не натанцуются, о мороженом не спросят. А ты все же поторапливайся, нечего пол протирать. — И она вышла с поварни, сердито приговаривая себе под нос что-то нелестное и оставив кондитера в полнейшем расстройстве духа.

— Что, Феденька, — спросила, подойдя сзади, кухарка, — влетело тебе от барыни? А и впредь наука будет. Зачем людям голову морочил, французом прикидывался? Сам ведь знаешь, сколько веревочке ни виться...

— Да уж знаю, Степанида Тимофеевна, — убитым голосом отозвался Федор, отряхивая колени. — Только графьям, сама знаешь, русские повара без надобности. Хоть ты в лепешку расшибись, хоть всю кондитерскую науку превзойди, а наймут все равно французика ледащего, чтоб перед гостями хвастать.

— А ты бы и показал им, графьям-то, что и в Москве справных поваров хватает, — не уступала Степанида. — Чтобы знали, что наш Федор Лешаков не хуже любого француза может всякие крем-брулеи с блан-манжами стряпать.

— Да что уж теперь, — пригорюнился Федор. — Мне как пить дать от места откажут. Никогда такого не было в поварском деле, чтобы из моркови мороженое готовить.

— Ну так, стало быть, и терять тебе нечего, — рассудительно сказала Степанида, вытаскивая из угла поварни изрядную корзину, набитую репой и морковью. — Отчего же не попробовать такое мороженое сделать? Из ананасов вон, гляди-ка, цельную бадейку накрутил, а морковь чем хуже?

— Да ты, Степанида, ума лишилась? Морковь же не сладкая...

— А ты сахару прибавь да медком сдобри.

— И твердая!

— А ты ее припусти легонько на сковороде, она и помягчеет.

Федор поглядел на нее с оторопью, точно на умалишенную, но потом махнул рукой и хлопнул по столу.

— Эх, была не была... Давай сюда свою морковь. Нет уж, куда ты столько навалила, опомнись! Фунта хватит, да и будет с нас!

— Ничего, — приговаривала Степанида, споро очищая морковь от кожуры. — Морковь у нас нынче ядреная, не плоше твоих ананасов. Сейчас меленько изрубим да на сковороду и пристроим... Креста на тебе нет, Феденька, что ты творишь? Ты зачем лимоном на морковь прыскаешь?

— Да от твоей моркови духом огородным на всю поварню несет! Пусть уж лучше лимонами пахнет, все носу приятнее.

— И-и, глупый ты, Федька! — рассердилась Степанида. — Как ты теперь свое мороженое сливками густить станешь? Ведь свернется все от лимона, створожится, как бог свят!

— Не створожится, не бойся. Как морковь протушится да размягчится, ты ее мялкой в кашицу истолки и на лед поставь. Коли будет холодная, так ничего со сливками не сделается.

— Да как же ее холодную теперь держать? Потом снова с желтками греть? Эх, Феденька...

— Не надо ее с желтками, — вздохнул Федор. — Передумал я. Все равно не выйдет из моркови щербета, сочности ей не хватает. Бей, Степанида, яйца в отдельную плошку и шесть желков в миску отложи. Будем английский крем варить. А я сейчас молока нагрею с сахаром, с лимонной кожурой, да и корицы туда добавлю. Только следи, чтобы оно не закипало. Как до пара нагреется, да сахар на дне скрипеть перестанет — с огня снимай и в тепле держи, чтобы настоялось хорошенько.

— Готово, Феденька. А дух-то какой сладкий, ровно от твоих пирожков... Ох ты, скаженный, что ж ты делаешь? Зачем горячее молоко в желтки льешь?

— Да не кричи ты под руку! — охнул Федор, чуть не выронивший ковшик с молоком. — Не видишь, что ли, я тонкой струйкой лью и мешаю быстро, чтобы не свернулись? Это крем-англез так готовится. Теперь неси чугунок потолще, чтобы грелся хорошо, но не быстро. Поставь в нем молоко с желтками на самый малый огонь и томи потихоньку.Да смотри, мешай беспрестанно, пока не станет густеть и на лопаточку садиться. И не кипяти ни в коем разе!

— Смотри-ка ты, и вправду густеет... — изумленно шептала Степанида, мешая крем так лихо, что брызги разлетались по всей поварне. — Ой, Федька, ой, сейчас свернется!

Но Федор был уже наготове. Он споро подхватил чугунок с огня и поставил его в бадью с налитой на донышке водой. С коротким шипением чугунок стал остывать. Федор быстро выложил крем в чистую миску и отправил его остывать в другую бадейку, с мелко наколотым льдом.

— Сливки из погреба достань, — распорядился он, помешивая крем. — С четверть штофа, пожалуй, больше не надо. И меду прихвати малую плошку.

— Ну и наворотили мы, — с удивлением проговорила Степанида, окидывая взглядом перевернутую вверх дном поварню и взъерошенного, красного от усилий Федора, который изо всех сил взбивал мутовкой густые холодные сливки. — А крем твой уже остыл, Феденька. Куда его дальше?

— С толченой морковью мешай, — пропыхтел Федор, меняя уставшую руку. — И меда добавь. И ставь миску ближе, сейчас сливками разбавлять будем.

— А славно получилось, — Степанида засунула длинный сухой палец в миску с будущим мороженым и облизнула его, прежде чем возмущенный Федор успел ее остановить. — Ежели б я не чистила морковь своими руками, поди, сама не догадалась бы, из чего сделано.

— На лед его, — устало велел Федор. — Посмотрим, что выйдет, лишь бы заморозилось без комков. И мешай его хорошенько, а то до времени не поспеем.

***

— Марья Дмитриевна! — Румяная, сияющая Наташа подошла к грозной Ахросимовой. Она старалась держаться чинно, но черные глаза ее так и горели живым восторгом. — Я такого вкусного мороженого в жизни не пробовала!

— Ну, ну, — пробормотала Марья Дмитриевна, слегка сбитая с толку. Однако долго сердиться на Наташу она не могла и нехотя потрепала именинницу по голове. — Смотри, не озорничай больше, казак мой, не перечь матери. А отцу скажи, что повар у вас свое дело знает. Ловко выкрутился, видать что мастер. — И с важной улыбкой отошла, чтобы взять и себе порцию — так ее разобрало любопытство.