Взмывая выше ели

– Стой! – заорали мы оба.

Поздно – Игорёк забрался на горку и с диким воплем съехал вниз, громыхая отполированной жестью.

Алька закатила глаза, я чертыхнулся. Игорёк зыркнул на нас исподлобья.

– Не могу, когда он так смотрит. – Жена уткнулась мне в плечо.

Сын наш по-хозяйски прошёлся по площадке, осматривая "владения".

– О, господи… – простонала Алька, – ещё и качели… Тёма, сделай что-нибудь!

А что я мог сделать? Мы оцепенели бандерлогами, а наш маленький Каа полез на качели. Немного поболтавшись, он слез, подошёл к нам и скомандовал:

– Пойдёмте домой, пора ужинать.

Мы поплелись за ним.

На пороге нас встретил кот. Он раздражённо мявкнул, всем видом выражая недовольство по поводу своего продолжительного – с утра до вечера – одиночества. Да он и всегда такой: вечно хмурая морда, уши разведены в стороны, зубастый, очень меховой и полосатый. Поэтому и назвали Манулом, Манькой уменьшительно. Из всей семьи кошак, кажется, любил только сына, а меня и Алину терпел.

– Кота надо покормить. – Игорь гладил Маньку, тот снисходительно щурился, но хвостом подёргивал – хотел жрать, и никакой лаской его голод было не утолить.

Я послушно протопал на кухню, насыпал еды в кормушку. Кот услышал и примчался из прихожей, где Алина помогала раздеваться Мелкому. Когда они помыли руки, Игорёк пошёл в детскую, попутно отдав ещё какие-то указания, а жена тихо прокралась на кухню, где прижалась ко мне, и мы вместе уставилась на мирно жующего кота.

– Может, обойдётся сегодня? – спросила она.

Это вряд ли, подумал я и сказал:

– Если бы… Раскомандовался уже, а ещё ведь и качели…

И точно – из детской послышались голоса. Нет, теперь точно не обойдётся.

***

А мы вначале хихикали, не зная, насколько близки были к истине.

Игорёк был ещё совсем крохой, гулькал-булькал, глядя вокруг не очень осмысленными, но весёлыми глазёнками. Манька сидел рядом с кроваткой и хищно пожирал взглядом этот клятый мобиль – подарок (наряду с всякими одеялками, пелёнками и подгузниками) от города молодым родителям. Дурацкая крутилка с яркими висюльками вертелась над младенцем, из её динамика лилась сонная, однообразная мелодия. Кот тянул лапу хватануть за верёвочки, а мы шикали на него: "Брысь!", боялись, что скинет всё это добро на ребёнка. Но опаска наша была напрасной – к появлению нового члена семьи кот отнёсся с трепетом и нежностью. Даже когда Игорёк, научившись сидеть, стал хватать его за хвост и тянуть к себе в лежбище.

"Программируют детей, а потом лет через восемнадцать – раз, из всех утюгов как врубят, и давешние младенцы замаршируют в определённом направлении", – смеялась Алька, а я кривился. Потом крутилка мне осточертела окончательно, и я надумал её выкинуть.

Но она упёрлась: "Не вздумай! С паршивой овцы хоть шерсти клок. Пусть работает, ребёнку нравится". Я разозлился, но губу закусил, сдержался – знал, что сейчас нужно всего себя гасить, не до разборок, главное вон, Мелкий.

Но не съем, так поднадкусываю – я этот агрегат перепаял, перевернул, переполюсовав, моторчик. И мобиль стал крутиться теперь в другую сторону. Если выбросить не дали, то пусть хоть вертится им наперекор.

И когда Игорёк освоил горки и научился формулировать своим пожелания, это всё и началось.

Вдруг он становился узурпатором и эксплуататором; что не по нему, сразу пронизывал нас своей недетской волей, подёргивая ниточками – делайте, что велят. И поперёк его желаниям и пальцем было не шевельнуть.

Поначалу я думал, что так в детском саду муштруют, и, когда как-то раз накалился от Игоряшиных выкрутасов добела, схватил жену и ворвался в садик, прямиком вломившись к заведующей. Пожилая охранница сзади отдышливо причитала: "Куда же вы? Постойте…". Заведующая же улыбнулась холодно. И также холодно меня отбрила.

"А вот мобиль… Да-да, который от города в дар новорождённому, вы его не трогали?", – спросила она. "Трогали! В другую сторону я его пустил, хреновину вашу дурацкую!", – проорал я в ответ. "Ну, во-первых, не нашу, а мэрскую, а во-вторых, зря вы это".

При оригинальной работе мобиля, продолжила она, ребёнок был бы адекватен вашим ожиданиям и, пробормотала она тихо (не могла, видно не сказать, это как в разных подлых контрактах иезуитских мелким шрифтом, в самом конце, в дальнем углу, чтоб понезаметней), и чуть-чуть городским. А теперь уж извините, всё наоборот, его чаяния вы должны оправдывать. Триггер у вас какой? … Как какой? Там же в инструкции сказано – не читали? А надо было прочитать.

Я уже дальше не слушал, я вспомнил. "Да-да, спасибо. Извините", мимо охранницы, взяв Алину за руку, потащился на выход.

Я ж ему под этот мобиль стандарты читал, ГОСТы, нормативы и прочие ЕСКД. Кондовым языком бубнил канцеляризмы – сын под них хорошо засыпал. Нормальные родители Пушкина там, Монтессори, Выготского и Макаренко, кто-то Генри Форда – так в инструкции, которую я всё-таки изучил, советовали. И вставляйте, написано, какие-нибудь триггеры, спусковые крючки, то есть. А у меня ландшафтный дизайн детских площадок, горки-лесенки и прочая гимнастика с песочницами – я как раз проект запускал – качели верёвочные, карусель винтообразная, горка с покрытием…

***

Если случились качели, значит, сегодня сын не просто будет нам указывать, как сделал бы правильный родитель, адекватный стандартам (Алькина терминология), а будет нам это показывать: в комнате разговаривали идеальные Артём и Алина Горовиковы, наши так сказать клоны, только получше. Что-то такое у Игорька в голове намешалось из "Домостроя" с советским "Домоводством", аристократизма от Мэри Поппинс и требовательности Фрекен Бок.

– Я спрячусь, – жалобно проговорили жена.

– Поздно. – Я сжал её тонкую ладонь.

На пороге кухни появился строгий и торжественный Игорёк – чуть темноватый (Алькино), длинненький (моё), курносый (её), и улыбчивый (последнее время ни я, ни жена не могли этим похвастаться). Но улыбка эта совершенно не монтировалась с прямо-таки стальным взглядом, которым он смерил нас, зажавшихся возле кошачьей кормушки.

Когда бывало без качелей, то надменно изрекал: должен быть такой-то ужин такое-то меню и побыстрее. Столько-то калорий и витаминов, мать должна быть в переднике в клеточку, а отец должен сидеть, читать газету. И мы кидались беспрекословно выполнять; словно на пульте управления двигались руки-ноги, мозг пронзался трассирующими пулями команд, я брал откуда-то взявшуюся газету, Алина половник, а её бёдра обвивал фартук в клетку. Надо сказать, эти новые для нашей квартиры предметы постоянно добавлялись, но отчего-то дом не захламляли, аккуратно лежали по полочкам, шкафчикам и ящичкам, ждали своего часа.

Игорь уселся за стол, взял букварь – как-то незаметно он выучился читать, шевеля беззвучно губами. Мы затихли в углу. За ним вошли те самые, адекватные сыновним представлениям. Идеалы. Я в очередной раз отметил, что Алька срисована один в один, прибавлены лишь несколько килограммов живого веса. А вот мне нацепили очки на нос, распрямили спину и вдели в домашний костюм. Он (я) уселся с газетой, она давай хлопотать по кухне – и чтоб ни соринки, и обронить ненавязчиво: "Дорогой, вынеси мусор", – этому сложить "Правду" и прошествовать с ведром, как с кубком мира.

Алька тихонько задрожала.

– Кот… – прошептала она.

– По-моему, не совсем.

В кухню вошёл манул. Настоящий, злой, дикий. Дошли, стало быть, руки Игоря и до животного – Манька никакой не манул, он обычный полосатик из корзинки бабки возле метро, и тут, выражаясь Алькиным языком, полная неадекватность названию. Получите как правильно.

Манька перестал чавкать, оглянулся. Манул настоящий ощерился, и мы увидели, что его клыки не ровня зубикам нашего.

– Он его сожрёт, – сказал я и схватил напружинившегося питомца.

– А так он сожрёт вас двоих, – сказала Алька, глядя на приближающегося зверя.

Нас спас Игорёк. Что-то там не гармонично, видимо, складывалось в его головушке.

– Зверь должен быть на улице, – сказал сын и как-то очень легко взял дикого кошака за шкирман и выкинул на балкон. Тот шикнул в полёте и где-то там затих.

И непонятно было, избавились мы от неприятности или познали новую.

Запал Игоря обычно сходил за час-два. Придирки его случались реже и не столь ультимативными, эти как-то прозрачнели, а потом и вовсе исчезали. А мы, выдохнув, ели приготовленную ими еду, ходили по вымытым полам, пили свежезаваренный чай, спали на выглаженных простынях.

Вот и сейчас, обжигаясь маслом из котлеты по-киевски, я сказал:

– А может, смириться?

Алина наморщила лоб.

– Разве мы не смирились?

Мелкий возился с Манькой на диване, у них были свои дела.

– Вкусно как, – прокомментировал я стряпню пришлых стандартиозов. Поймав возмущённый взгляд жены, прокашлялся. – Я другое имел в виду – может, мы сами будем делать, как должны по его мнению? Качели, не качели, а если стараться, то и глядишь, пооботремся, привыкнем…

Алина поставила кружку чая и покрутила пальцем у виска.

– Ты в своём уме?

Я пробормотал:

– Кто его знает…

***

А через день, когда Игорёк после горки сверлил нас глазами и раздавал команды, а мы не смели и шага двинуть в сторону, Алька пискнула через придавленность зомбированием:

– Я согласна.

Так вышло, что предложил я, а получилось только у Алины. Я же всё чаще видел всех троих (плюс манул) со стороны. Они жили, я волочился рядом. Игорёк показывал, как надо, Алина старалась, пытаясь остаться собой. Получалось не очень. Но зато другой матери Игорёк миру теперь не являл. В квартире я ютился с Манькой по углам, пережидая Игоряшины приступы. Заместитель меня хрустел газетой, гмыкал в мою сторону; манул загонял Маньку на шкаф, и я снимал его оттуда всклокоченного и несчастного. Засовывал в рюкзак (он недовольно дёргал усами, но не сопротивлялся), и мы шли гулять. А когда возвращались, в квартире царили благоухающая чистота, в холодильнике изобилие, в детской порядок. Алина лежала на кровати без сил, тупо глядя в потолок – быть адекватной Игоряшиным стандартам давалось ей непросто.

Иногда выдавались дни без качелей. И без горок. И тогда всё было по-старому. До того как не сработает в очередной раз спусковой крючок.

Игорёк, как бы вскользь, попутно, поднастроил погоду – в апреле жарило, словно в июле, он и подкрутил – повалил снег.

– Приводит среднюю температуру за месяц адекватную многолетним нормам, – прошептал я бесстрастной Алине, которая драила окна, несмотря на метель.

Подрихтовал интернет и телевидение – трансляции и материалы шли строго для развития вкуса и интеллекта.

В саду, жаловалась заведующая (я злорадно пожимал плечами: "А что мы можем…"), зомбировал других детей и воспитательниц. Все ходили строем, пели бравые песни; Игорёк дирижировал, пошевеливая бровями.

Жизнь у нас стала стерильной; от шелеста газеты мне хотелось выть и вышагивать из окна.

В мае я понял, что свихнусь. Алина впала в какой-то анабиоз; заряженная после утренних качелей, уходила на работу (её повысили, ещё бы! такой идеальный работник – Игорёк постарался, она стала как робот, а что ещё нужно бухгалтеру?), вечером погрязала в бытовых мелочах, под присмотром сына и этого хмыря в очках. А потом, когда ослабевали качельные чары, она падала без сил и лежала, глухая к моим словам и вообще к моему присутствию.

Семья утекала, а я растворялся где-то на обочине их существования. Алькины глаза наполнились тоской и чужой заботой.

Я, может, продержался бы ещё месяц-другой, да только Манька плохой стал совсем. Он ждал меня по вечерам на шкафу – манул лазал плохо и туда забраться не мог – печальный, уши обвисли; он потерял в мехе и толстоте.

С этим надо что-то делать, решил я.

***

Я крутил изрядно запылившийся мобиль в руках, борясь с желанием хрястнуть его об стену. Терпи, Тёмыч, терпи, твердил я себе – тут она, тут! Игла кощеева, одёжка лягушачья царевишная, корёжить и губить нельзя, иначе назад ходу не будет.

И Игорька отдавать на съедение нельзя, и оставлять так – лучше сразу с крыши прыгнуть.

Мы пойдём другим путём.

Я взял паяльник – мы с Манькой были в квартире одни – и навис над мобилем.

***

В воскресенье они были настоящие, мои. Манул, соответственно, отсутствовал – Манька ходил настороженный, нюхал углы. Я выглянул в окно – площадка свободная. А мы должны крутиться.

– Други мои, нам надо срочно погулять. До завтрака.

Алина взглянула удивлённо, но и с надеждой – что-то придумал? Я ей подмигнул.

– Игорёк, пошли?

А он, когда свободный бывал от своего надзорного контроля, словно воздуха свежего набирал в лёгкие, глаза светились, он похохатывал без причины, курочил машинки и опрокидывал ящики, он был обычным мальчишкой-детсадовцем, которому лужи мерить и кидаться снежками, носиться колбасой и возиться в грязи. И он, этот свободный от пут адекватности мальчик, радостно кивнул. Мы подхватили Маньку и побежали на улицу.

Уселись на карусели, я прикрутил мобиль в центре и включил. Чуть слышно запела Ротару: "Я, ты, он она…" – "Родина моя" и "Дружная семья" хорошо ложились поверх скрипа карусели. Так… сначала в одну сторону, а потом – я щёлкнул тумблером – в другую. Чтобы сначала всё над нами, а потом мы над всем. Манька тёплым меховиком урчал у меня на коленях.

Когда слезли, я сказал:

– Кто быстрее с горки, а потом на качели?

Игорёк с гиканьем: "Я первый, я первый!", кинулся по заданному маршруту. А мы замерли. И когда он взмыл выше ели, я увидел, что тот же самый, озорной восторг искриться в глазах сына, и нет там никакой холодной стали.

– Получилось, – прошептал я. – Получилось! – крикнул уже громко.

Алина стиснула мою руку и сказала спокойно:

– Игорёшик, пойдём завтракать.

Он спрыгнул, обхватил нас обоих и сказал:

– А пойдёмте.

***

На улице зашумели. Я выглянул в окно.

На карусели оранжевели каски и жилеты – рядом шла стройка, арбайтеры расселись на перекур, громко и гортанно переговариваясь под восточные напевы из телефона. Я скривился, а потом похолодел – мобиль-то я оставил, вон он крутится, отсюда видно.

– Папа, давай строить замок? – подскочил ко мне Игорёк.

– И я с вами! – поддакнула Алина.

Тягомотное, непреодолимое желание мешать цемент и копать от забора, потащило меня вместе с ними.

Манька глянул на нас смурно и закрыл глаза, положив голову на пушистые лапы.