Пятно на рядах пионерии

Верка шмыгала носом, сидя на травянистом склоне. За спиной маячила дача отряда. Если захотят, то позовут. Хотя крепла уверенность, что не захотят. Всем было плевать. Абсолютно всем. Ещё с утра второго августа, целую прорву времени назад, когда мама торопливо чмокнула Веру в щёку и попросила вести себя прилично.

Вообще, конечно, мама ни при чём. Светлая идея пришла в голову отцу:

— Иришк, пока у меня отпуск, нужно закончить со стройкой.

— Ты ребёнку море обещал.

— Ребёнок не умрёт, побудет в пионерском лагере, мне на работе путёвку выделили.

Мать возмутилась:

— Не рановато в пионеры? Верке шесть лет всего!

— Вот и приобщится, а дача сама себя не достроит. Автобус отбывает завтра в девять утра, соберите вещи, — и, присев перед дочерью на корточки, дополнил: — Будет интересно, Верунчик, вот увидишь!

Потом родители до ночи спорили. Отец упоминал Клавдию Петровну, у которой Верка будет как у Христа за пазухой. Вера не знала никакого Христа и не понимала, за какой пазухой она будет, но в восемь утра её разбудили, накормили завтраком, всучили коричневый чемоданчик и пакет со сменной обувью, а затем усадили в автобус.

— Веди себя прилично, пожалуйста, — сказала мама, а потом помахала рукой.

Отправление задерживалось, папа торопил маму, и в результате оба родителя как-то незаметно из группы провожающих исчезли, а Верка впервые оказалась среди полностью незнакомых людей. Одна.

Люди были взрослыми, лет по десять-двенадцать. Мальчики и девочки бросали на Веру насмешливые взгляды. Недолго. У всех нашлись темы для разговоров, и на Верку перестали обращать внимание. А потом в автобус ввалилась грузная тётя и сразу заорала:

— Все на местах?! Отлично! Я — Клавдия Петровна! Ваша пионервожатая! Ехать четыре часа, кто дома не сходил в туалет, терпеть будете до лагеря! — тётя рухнула на сиденье у выхода и махнула водителю рукой: — Поехали!

Автобус зафырчал, задёргался, неприятно запахло бензином, и они действительно поехали.

Верка была в туалете перед выходом из дома, но после громогласного заявления пионервожатой очень захотелось писать. Пришлось сжать колени, стиснуть зубы и смотреть в окно, за которым быстро замелькали пятиэтажные панельки, но скоро пошли на убыль, сменились двухэтажными домиками, а затем закончились и они, потянулись поля, иногда сменяясь редкими деревцами.

Ехали долго, успели спеть «Звездопад», «Ты да я, да мы с тобой!» и ещё с десяток знакомых песен, потом ненадолго притихли и вдруг девчачьи голоса за спиной затянули «Ковыляй потихонечку». Пели душевно, Вера заслушалась так, что даже перестала ёрзать, забыв, что всё ещё хочется писать.

Девушка провожала любимого служить и просила его беречь себя. А через год он прислал письмо, что ему перебило ноги и обожгло лицо. Это был самый жалостливый момент, парень просил, чтобы любимая приехала и забрала его домой, а в итоге получил совет ковылять потихонечку, мол, как-нибудь проживёт. Тут Верка стиснула кулаки, не в силах вытерпеть несправедливость. У неё никогда не было любимых, но она точно знала, что так нельзя.

А голоса становились громче, и вот уже парень возвращался домой твёрдою походкой с голубыми погонами. «Так он проверял девушку!» — ахнула про себя Верка. И точно — в последнем куплете парень отталкивал гадину, отвечая, что ноженьки заросли, и он как-нибудь проживёт. Очень душевная вышла песня, Вера даже хотела попросить спеть её ещё раз, но тут автобус свернул с шоссе, забултыхался на лесной дороге и вскоре остановился у зелёных ворот с красными звёздами — они приехали.

И как-то так всё закрутилось, что стало не до песен и не до поиска туалета. Осознание происходящего вернулось к Верке после торжественной линейки и выбора кровати в девочковой половине дачи — когда отряд уже прибыл на обед в столовую.

Клавдия Петровна снова орала:

— Моем руки тщательно! Предъявляем на проверку! Проходим по двое! Едим молча!

«Да хоть бы и не молча, — думала Верка, намыливая ладони, — никого ж за вами всё равно не слышно».

Стряхнула капли воды, встала в очередь на вход, потопталась, ожидая, пока более шустрые пройдут за столы и подставила руки для проверки.

Пионервожатая цепко схватила её ладони, осмотрела ногти, а затем повернула тыльной стороной вверх.

— Эт-то что?!

— Что? — не поняла Верка сначала, а потом сообразила — Клавдия Петровна заметила между большим и указательным пальцами левой руки родимые пятна. — Это пятна…

— Пятна! Надо! Губкой! — развернув Верку за плечи, пионервожатая подтолкнула её к умывальникам.

— Но…

— Никаких «но»! С грязными руками! Есть не будешь!

Вера открутила кран, посмотрела на струю воды, закрутила и пошла на выход из столовой. Требование Клавдии Петровны было несправедливым, но та наводила порядок в рядах пионерии и отхода Верки не заметила.

Территория лагеря пустовала, все вновь прибывшие сейчас наверняка сосредоточенно и молча работали ложками, чтобы не вызвать гнев Клавдии Петровны. Идти было решительно некуда. Хотелось плакать. Верка добрела до зелёных ворот с красными звёздами и прикинула, стоит ли добираться до города прямо сейчас, пока она не умирает от голода, или можно продержаться три дня до приезда мамы. По всему выходило, что хоть так, хоть эдак, шансов никаких. А вдруг мама вообще не приедет? Например, папа скажет, что дача сама себя не достроит, что ему нужно подавать доски и гвозди, готовить еду… Папа вообще любил поесть. Верка бы тоже чего-нибудь съела, но сдирать запятнанную кожу с левой руки пока не решалась.

Постояв так немного, Вера решила, что нужно вернуться к даче отряда. Если она станет экономить энергию, то продержится трое суток до родительского дня и расскажет маме, что всё поняла про пазухи и теперь хочет домой. Мама должна приехать. Обязана.

Дача оказалась заперта. Верка облюбовала пригорок неподалёку, села прямо в траву и вот там-то и начала шмыгать носом. Шмыгала и шмыгала, и никак не могла остановиться. Рот наполнился горечью, и чтобы хоть как-то её заглушить, Вера вырвала травинку и надкусила белую часть стебля.

Позади раздался голос:

— Вкусно?

Верка, не оборачиваясь, хмуро кивнула. Если б она произнесла хоть слово, то горечь изо рта поднялась бы выше и пролилась из глаз. Плакать нельзя, это трата энергии, а впереди куча времени до родительского дня.

— Петушок или курочка? — взрослый мальчик уселся рядом и отобрал у Верки травинку.

— Что? — вопрос её озадачил.

— Ты что, никогда так не делала? Смотри! — и он протянул травинку между пальцев. — Петушок, видишь?

И впрямь, метёлка собралась в пучок и походила на хвост петуха.

— Здорово.

— Это ещё что… Видишь, вон там? — мальчик тыкнул пальцем в небо.

Небо было белым от облаков.

— Что?

— Буду звать тебя Чтошкой, — как-то необидно рассмеялся он, — неужели не видишь? Там плывёт кит!

Верка посмотрела и тоже увидела. Большой белый кит махал хвостом и бороздил прозрачное небо.

— Классно ему там, наверное.

— Наверняка, на него же не орёт Антихрист.

Вера снова озадачилась:

— Кто не орёт?.. А… — осенило её. — Папа сказал, что я буду как у Христа за пазухой.

— Это да, мы тут все под колпаком. Клавдия Петровна работает в этом лагере уже двадцать лет. Из-за чего она тебя из столовой выперла? Я видел.

— Из-за этого… — Верка протянула ладонь, родимого пятна она не стеснялась.

— Ух ты! Так это ж кит!

— Что?

— Чтошка, у тебя родимое пятно в виде кита. Тот, что сверху, явно приплыл посмотреть на собрата… — и мальчик без перехода добавил: — У меня котлета есть, попросил в столовке, меня там все знают. Вот…

Он протянул Верке огромный бутерброд аж из двух горбушек. Вера оценила щедрый размер котлетины между ними, разломила бутерброд и вернула половину обратно. Они жевали хлеб с половинками котлеты и смотрели на небо. Сверху плыл белый кит.

«Наверное, папа всё же прав, — подумала Верка. — Тут будет интересно».

Шёл август 1991 года.