Дедушка как дедушка, ничего особенного. Крепенький еще, лицо в глубоких рытвинах морщин, селянское такое простое лицо. Стесняется и волнуется. Непривычно ему. Наверное, в больнице последний раз был лет тридцать назад, когда палец серпом порезал…
Вот так и вижу её, как сейчас. В белоснежном рабочем костюме она сидит в кресле возле огромного букета подаренных роз, уютно поджав под себя ноги. В одной руке бокал с красным, в другой вечная сигаретка в тонких пальцах.
Упершись обеими руками в обеденный стол, боясь сдвинуться и дыша через раз, Альберт уже несколько часов пытался выкашлять, ставшую стеклянной, мокроту. Вены на шее вздулись, открытый рот стремился захватить сразу весь воздух маленького помещения.
Стало ясно, что это за устрица. Нет, поначалу он не вызывал ничего к себе, как не вызывает никаких чувств холодная рыба, кроме радости видеть ее красивые плавники. Всегда корректен, осторожен, галантен со слабым полом.
Руки у парня в густой шахтной пыли. Не отмоешь сразу. Шахтера после смены и в городском транспорте узнаешь. Лицо бледное, а ресницы как у женщины подведены несмываемой, рабочей, угольной краской. Половина лица этого шахтера под повязкой провалена, разбита так, что ее как бы и нет.
В этом городишке с родниковым названием я часто бывал в детстве. Проездом, по пути в деревню к бабушке на каникулы. Там мелькнет в окне автобуса старинная церковь. Потом — десятиминутная остановка на маленьком чистеньком вокзальчике. Вот и всё. Теперь я здесь в командировке.