Бегство

Вот уж не думал, что на винтажной ярмарке будет так оживлённо. Что наберётся столько оторванных от жизни чудиков вроде меня, любящих рядиться в старьё, слушать музыку, под которую бабушки предаются ностальгии, и коллекционировать допотопный хлам, даже если он ещё работает. Не то чтобы мотивы этих людей были мне непонятны, вовсе нет. Я не хуже других знаю, что прошлым спасаются от настоящего. Там, где нас нет, нет и наших проблем. Нырнуть с головой в старину – всё равно что побыть туристом в чужой стране. Ты видишь только то, что подсвечивают экскурсоводы, не замечаешь кишащих вокруг страданий, а ещё все так и норовят помочь тебе с облегчением кошелька – а то мучаешься, бедненький.

Что до меня, то я предпочитаю смотреть кино. Юля же любит смотреть на людей, так что она несомненно нашла, что искала.

– Андрюша, смотри! Смотри!

Андрюше, то есть мне, пришлось подчиниться. Юля с восторгом смотрела на подмостки. Восемь мужчин, разодетых как стиляги, настраивали инструменты. Я не особо разбираюсь в музыке, но судя по набору – саксофон, гитара, трубы, контрабас, фортепиано (или пианино, кто их разберёт) – саундтреком бегства от реальности станет джаз.

– Сейчас начнётся. Останемся?

По правде говоря, мне не хотелось оставаться под открытым небом. Солнце понемногу скрывалось за жестяным листом туч, простиравшимся до самого горизонта. Я не мог избавиться от ощущения, что вот-вот заскрежещет гром, и на нас обрушится ржавчина дождя. Я искал предлог для отказа и, к своему счастью, заметил вывеску крытого кинотеатра. Он напоминал шатёр гадалки в парке развлечений, только просторнее.

Юля дёрнула меня за рукав. Её лицо сияло как у феечки, а перед сценой начала собираться небольшая толпа. Ещё чуть-чуть, и биг-бэнд начнёт играть, а я застряну здесь.

– Знаешь, я бы глянул, что там крутят, – я ткнул большим пальцем в сторону кинотеатра.

На мгновение огонёк в глазах Юли потух, а лицо стало похоже на резиновую маску. Уголки её губ опустились, шаловливая улыбка скисла в гримасу разочарования. Такое долгое мгновение… Я приготовился было идти на попятную, но Юля меня опередила.

– Давай, иди, я буду ждать здесь.

Хотя её улыбка была явно вымученной, Юля постаралась спрятать огорчение за нарочито легкомысленным тоном. Получилось не очень хорошо, но раз не получается ценить результат, приходится ценить хотя бы намерения. Я и ценил.

Назвать кинотеатром четыре ряда стульев, портативный проектор и белый экран, конечно, смело, но к моему появлению все места уже были заняты. Почему-то я был уверен, что выбирая между цветастой инсценировкой и чёрно-белой записью, большинство предпочтёт первое.

Пока я изучал окружение, откуда-то из темноты появился некто в тёмно-красной униформе с желтоватыми металлическими пуговицами и кепке. По фигуре было непонятно, мужчина передо мной или женщина, а лицо скрывала пластмассовая маска улыбчивого азиата.

– Мест нет, но вы можете остаться. У нас короткий метр.

– Да, хорошо. Я сейчас. – Кивнув «маске», я высунулся наружу. Концерт уже начался, играли что-то вроде свинга. Юля нашлась быстро. Как я и предполагал, она медленно продвигалась к сцене сквозь толпу, притопывая и пританцовывая. Какое-то время ей будет не до меня. И слава богу.

Человек в маске задёрнул полог, и сеанс начался. Как будто только меня и ждали…

Трудно описать словами то, что я наблюдал последующие минуты. Столь же трудная задача досталась бы всякому, кто попытался бы найти в увиденном смысл и уж тем более сформулировать его. Я не пытался, я просто чувствовал, что он есть – в царапающей слух скрипке, нападавшей на меня из динамиков. В гротескных пластилиновых фигурах и гримасах, заменивших режиссёру труппу настоящих актёров. В безмолвных разговорах, пустых взглядах и апатичных движениях, двигавших сюжет по непостижимым рельсам авторского замысла.

Надежда, что под толстым слоем авангарда запрятан бриллиант смыслов, оказалась недостаточно сильна, чтобы удерживать моё внимание на экране. Но в этом плане я был одинок: занимавшие места киноманы, похоже, боялись даже шелохнуться, чтобы не пропустить ни секунды. Сколько ни наблюдал за зрителями, я всё равно не заметил ни малейшего шевеления, ни единого вздоха или шороха. Скрежет музыки и выверты картинки были всем нипочём.

В этом храме искусства я оказался самым слабым звеном.

Начались титры, и я снова выглянул из шатра.

Скудный свет слепил глаза. Шумным расплывчатым пятнам понадобилось время, чтобы собраться в коллаж из музыкантов и приплясывающих зевак. Как я и ожидал, Юля стояла у самой сцены; казалось, ещё немного, и она ухватит вокалиста за штанину. Но она просто танцевала, если, конечно, можно всерьёз назвать танцем мешанину из элементов румбы, робота и «да я особо и не стараюсь» в её исполнении. Зрелище весьма умилительное, разве что подпорченное потерянным взглядом, который Юля периодически бросала в недра толпы.

Словно ощутив моё внимание, Юля повернулась и глянула на кинотеатр. Надеюсь, я успел нырнуть обратно до того, как она меня заметила.

Затхлый воздух оказался пропитан запахом нафталина. Заглушённую тканью музыку вытеснил скрип невидимых колёс. Привыкнув к полумраку, я различил, как человек в маске толкал перед собой тележку, и торчавший из неё огромный пучок блестящих рук, ног и голов – словно крона дерева, облысевшая в пору холодной бесснежной зимы.

Манекены. Всё это время зрительские места занимали манекены. Занятный перформанс, но… На экране шёл обратный отсчёт до следующего фильма, а ряды всё ещё заняты. Здесь что, меняют манекены? Каждый сеанс?

Отсчёт закончился, и появилось лицо на весь экран; секунду спустя оно запело. Камера отъехала назад, и стало ясно: показывают фрагмент фильма с Мэрилин Монро. Секс-символ пятидесятых пела с джазовым оркестром. В это чёрно-белое кино хотелось погрузиться. Перспектива смотреть стоя меня уже не прельщала, и я решился подвинуть реквизит. Я занял место на последнем ряду. От манекена разило химикатами, сам он оказался очень грузным и неправильным: такой бы точно не поставили на витрину рекламировать одежду для поджарых парней и худосочных девчонок. Мерзкий наощупь и лоснящийся, он напоминал восковую фигуру, в лицо которой не хотелось всматриваться. Оно показалось мне слишком неправильным для искусственного.

– I want you to stay with me…

Я не решился вытолкнуть куклу на пол, лишь снова и снова отворачивал ей голову, чтобы неживые глаза смотрели в другую сторону – не на меня. И всё же оно раз за разом возвращалось.

«I want you to stay with me tonight!» – соблазнительно пела Монро, глядя в камеру – на меня. На единственного живого зрителя во всём зале. Но имело ли это значение? Пела бы эта давно мёртвая, истлевшая богиня, если бы меня отпугнул зал, полный манекенов или пропахших смертью кукол? «Нет!» – воскликнет здравый смысл, «Почему бы и нет?» – возразит реальность. Ведь само моё присутствие здесь – всего лишь допущение.

«Неживое искусство для неживых людей». Простая мысль, от которой я поёжился, а лицо Мэрилин Монро исказилось, на долю секунду став похожим на лик мумии без бинтов: усохшее, неподвижное, отвратительное. Мгновение спустя я вскочил с кресла, как ужаленный.

В шатре стало светлее, будто в чёрной-чёрной комнате одёрнули штору.

– Андрюш? Андрюша, ты здесь?

Голос, робкий и обеспокоенный, раздался позади и издалека, но по мере узнавания приближался и креп, словно черпал в нём силы. Юля застыла на входе, выискивая мою едва ли различимую фигуру в недрах темноты.

– Вы можете присесть, если хотите, – возникший словно из ниоткуда человек в маске замер между мной и экраном. – Можете продолжить просмотр, если хотите. Можете сесть вдвоём, и никто вас не побеспокоит.

Нас разделяло несколько шагов, но бесполый голос прозвучал так, словно я и его обладатель едва не касались друг друга. Я пропустил вдох. В горле запершило, словно в теле активизировалась болезнь. Может, она гнездилась в нём всегда, и только сейчас иммунитет заметил неладное. Ноги стали ватными; я явственно ощутил потребность в движении. Надо было шагнуть, но в какую сторону?

Юля разглядела меня и осеклась. Лицо её посерело, а внезапное молчание показалось мне красноречивее любых слов. Для неё я уже был не совсем человеком, чем-то вроде хрустального бокала на краю стола, задетого шальным взмахом, а всё в её облике: поза, широко раскрытые глаза, застрявшая в горле фраза – было протянутыми руками небезразличного свидетеля: «Нет-нет-нет! Пожалуйста, не падай!»

Но она нашла в себе силы продолжить:

– Это было нечто. Мне бы очень хотелось, чтобы ты услышал… И попробовал. На минуту я вернулась в детство. Мне было всё равно, что видят и думают другие, просто танцевала. И в сердце так щемило, когда песня заканчивалась, а я не видела тебя рядом. Теперь там дождь... Андрюша! Андрюша, пойдём домой, а?

– Сейчас будет современный фильм, – человек в маске шагнул к Юле – видимо, с его стороны это была великая уступка. – Вы можете остаться и посмотреть его вместе.

Оглянувшись на меня, человек в маске указал на пару свободных мест. Не припомню, чтобы он как-то… освобождал их.

И поворачивал головы остальных кукол в мою сторону.

И отматывал запись назад, остановившись на лице чаровницы-блондинки.

Юля отпрянула и вцепилась в край полога. Она всматривалась в прорези маски, но видела ли в них глаза? Не знаю… Не знаю, увидел ли их сам, когда встретил этого странного привратника и киномеханика в одном лице. Может, они там есть. Может, там лишь электронное подобие их или вовсе пустота. Я не уверен. Я уже не уверен в том, что глаза есть и у меня самого!

– Нет, я… простите. Мне надо идти.

Идти… уходить… бежать. Мысли вязли и застывали, как после бессонной ночи. Сознание не могло решить, но тело и инстинкт самосохранения сделали это за него. Я бросился к Юле, насколько мне позволяли негнущиеся ноги; на ходу сгрёб в охапку и потащил наружу.

Во мраке шатра внешний мир казался белым, совмещающим себе все существующие цвета. Потом он расщепился на составляющие – на жестяное небо, рыжую листву и приглушённо пёстрые, будто на старых фотографиях, потоки людей. Живых людей, настоящих.

Живых людей, отчаянно ищущих утешение во всём мёртвом.

Чтобы ни двигало мной в те минуты, оно начало сходить на нет. По мере удаления от оплота квазижизни, мой разум потихоньку прояснялся. К тому моменту, когда я снова услышал Юлю, ярмарку было уже не разглядеть. Смысл слов ускользал от моего сознания, я лишь чувствовал нотки возмущения в её голосе. Должно быть, я прижал её к себе слишком сильно или не заметил, когда она хотела что-то рассмотреть. Уже неважно. Я замедлил шаг, ослабил объятия и, не придумав ничего лучше, чтобы как-то смягчить Юлю, ущипнул её за попу. Зеркальный ответ не заставил себя ждать.

Не было нужды проверять, улыбается Юля или нет: я чувствовал тепло её мыслей и чувств, равно как и исходившие от неё запахи сахарной ваты и карамельного попкорна. Я зарылся носом её в волосы и вдохнул, вдохнул настолько глубоко, насколько позволяли лёгкие.

Потом снова – так мне хотелось чувствовать запах её мира. Запах настоящего, от которого не хочется сбежать.