За бабочками

За бабочками

Ах, и чего я полез в проклятый космос! Этакое унылое, бесконечно черное место, где нету ни травинки, ни росинки, ни пташки малой! Сидел бы лучше на своем уютном крылечке, поглядывал бы на приятную гладь Беленького озера, у которого недавно еще имел удовольствие обитать, да попивал чай с ароматным лимончиком! Эх-хе-хей!

Зовут меня Корней Игнатьевич, в космонавты я никогда не набивался, а коротал свои годочки, предаваясь единственной страстишке – коллекционированию роскошных прелестниц, что в изобилии порхают по нашим милым полянкам да цветущим лугам – то бишь бабочек. Смешное конечно занятие для человека цифрового времени... Но что поделать – не лежит у меня душа гулять по воздушным компутерным замкам, сидя по шею в контактной слизи тесной ванны, с щупальцами отвратительных проводов, присосавшихся по телу!

Собирал я, значится, разных бабочек. По планете мотался основательно, все заповедники истоптал – и каких только красавиц в моей коллекции не было! Уже и узнавать меня стали, по тырнетам показывать – столь богатая коллекция, не у всякого энтомолога сыщешь! Половина домика моего забита ящичками да коробушками, все стены рамочками увешаны, в которых за стеклом греют душу любителям вроде меня пестрые крылышки чудных насекомых. Хорошо, что есть в дому ещё и Митька – слуга андроид. Он хоть и туповат, зато трудолюбивее индивидуума я не встречал – завсегда приберётся, пыль с рамок сотрёт, по местам что плохо лежит расставит… вобщем как бы ни ругал я цифровизацию бестолковую, а за Митьку, пожалуй, спасибо сказать могу.

И вот, значится, как-то раз не в добрый час принесла нелёгкая в дом гостя – космонавта знаменитого. Ну вы его знаете – чубатый такой, с акцентом немецким… а, вспомнил – Херкулесов фамилия его будет! Походил космонавт по комнатам, поглазел на красоту мою крылатую и спрашивает:

- Чего это ты, Корней Игнатьевич, только местных насекомых – земных значит – вылавливаешь? Слетал бы лучше – говорит – на Клиопею, или скажем, в Сухарские системки, там такие бабоньки порхают – закачаешься! Крылышки – что перья у павлина, но не синие, а красным горят. И размером – в три ладони каждая, ежели пластом уложить!

Ну и увлекся я идеей этой, проникся побасенками его красивыми. Решил по другим планетам пошляться, редкостные экземпляры привезти, дурень старый!

Вот, значит, приходит в следующий раз Херкулесов, да с подколкою: когда, дескать, Игнатич, в космос отправляешься? А я и отвечаю – показывай свой звёздный пароход, учи, за какой рычаг дергать! Он поначалу засумлевался было, а потом даже обрадовался: «Привези – говорит – и мне какую-нибудь диковину крылатую, раз уж с сачком летишь».

Ну, показал мне космонавт чубатый, чтоб ему пусто было, огромадину эту небесную. Лежит посреди бетонной пустоши, я сперва подумал – на завод меня привёл Херкулесов! Этакая груда металла – метров пятнадцать высоты, значит, а в ширь-то и двести будет. И все квадратное да острое, шевелится, гудит не по-доброму…

Я ему говорю: мне за десятком бабочек ехать такой грузовик без надобности! А космонавт ухмыляется – это, говорит, только двигатель лежит, сама-то машина не просторней твоего клозета будет! И показал – в самом деле, комнатёнка небольшая оказалась. Кресло, конечно, удобное, мягкое, а больше окромя тумбочки, сплошь кнопками утыканной, из мебели ничего и нету. Да ещё на тумбочке стоит большой такой круглый абажур из оранжевого стекла, защелками наглухо прицепленный. Ну понятное дело, вдруг в полете слетит, разобьется?

- А как управлять этим страшилищем? – спрашиваю. – Мне тут цельный год разбираться, поди, придётся.

- Не переживай – Херкулесов меня успокаивает – свистолёт полностью сам по себе автономный, знаний навигации не требует!

Ладненько, приготовил я, стало быть, сачок помягче, чтобы жар-птицам инопланетным крылышки не попортить, насовал в рюкзак консервов да хлебушка, да сухариков к чаю – как обычно, когда за бабочками в поход собираюсь, приготовился. Космонавт пальцем тычет, втолковывает, о чём с бортовым интеллектом общаться. Потом выдвинул из тумбочки штурвальчик, какие на детских симулякрах стоят – ежели что, говорит, – вот тебе ручное управление есть! И давай смеяться, паразит вихрастый! Будто знал, что дело скверно обернётся…

Сел я в мягонькое кресло, подушку под голову подложил – лети, братец Илюшка – свистолёту командую – на Клиопею, прямо в джунгли. Его, кстати, Илья Петрович звали.

- Будет исполнено – Илья рапортует, и давай свистеть! Ну натурально – свистолёт, как есть! В люминаторах чего-то замельтешило минуты на три, и всё.

Спускаемся, значится, мы с Петровичем в какие-то лопухи инопланетные. А там бабочек видимо-невидимо: и желтые, и пестрые, и пятнистые, что твой леопард! У меня от жадности коллекционерной глаза на лоб полезли. Достал я свой сачок и давай прыгать по местным буреломам. Все баночки забил, радуюсь, как мальчишка! И на свою беду запел в голос, старый дуралей. А тут как тут из синих лопухов на звуки выскакивает местное кабанище – голова что твой холодильник, право слово! Хрюкает оно так, аж космолёт подпрыгивает… Ну я, конечно, задал стрекача! Баночки с уловом мои поразбились, пернатые разлетелись во все стороны… Вобщем, беда!

Забираюсь в каморку управления, надо бы дверь закупоривать – руки дрожат, по кнопке нужной попасть не могу. Вот и покатался за бабочками, ядрёный клоп, тудыть его за ногу! Кабанище побродил кругами, землю порыхлил вокруг свистолёта своими копытищами, да убежал. Ну и славненько думаю, а в люминатор поглядываю.

Только отдышался немного, успокоился, гляжу – она! Такая красавица, что мочи нет! Сияет красным пламенем на лопухе прямо у люка – дескать, хватай, Корней Игнатьевич, не зевай! Я, конечно, за сачок, хвать – вот она, добыча, туточки! А банки у меня под рукой ни одной нету… Что же делать?

Ну я, не будь дурак, щёлкаю крепежом, сдёргиваю с тумбочки оранжевый абажур, и вместо банки в него… старый идиот! Бабочка вся трепетает, в стеклянном шаре бьется. Хорошо – думаю – что у неё крылышки толстые как из фанеры, не испортятся.

А тут злобный кабанище возвращается, да не один, а во главе батальона свинячьего! Хрюкотание стоит – ужос! Я, конечно, Илье кричу: зажигание включай да скорым ходом прочь отсюдова! Ну, Илья Петрович лампочками сразу замигал, двигателем затарахтел, а потом – трах-бабах! – корабль вспархивает и как пьянчуга последняя: то влево дернется, то вправо метнётся… Меня, словно блоху на собачьем заду, по всем направленьям болтает! Бать-тюшки-и! Хорошо, хоть ремнём пристегнуться догадался, а то бы сразу мозги об потолок расползлись.

Дальше что было? Измучился я совсем – свистолёт все шатает да мотает! Чуть голову не оторвало, ей богу! И Илюша ничего не понимает – все системы в порядке – говорит – а почему такая качка, совершенно не ясно… Ну, с планеты-то мы поднялись кое-как… А на месте стоять не получается – дёргается свистолёт, будто маятник на ветру, спасу нет!

Пригорюнился я было… Всплакнул даже малость. Потом гляжу на красное моё сокровище, что в шаре мечется: она в одну сторону, и корабль туда, она в другую – и корабль назад прыгает! Вот тык та-ак!

- Эй, Илья! Вишь ты, какое дело! Твой свистолёт на прицепе за бабочкой – говорю – следует!

- Не может быть! – Петрович задумался, зашебуршал своими платами лектронными. – А ведь и верно! – говорит. Потом кричать начал: «Зачем ты, старый дурень Игнатьич, метрики гравилёта мне напрочь сбил!»

- Я думал, абажур у тебя на тумбочке стоит – я ему оправдываюсь.

- Эх, каких ослов только не встретишь в космосе! – причитает Петрович, и как давай нехорошими словами обкладывать! Даже меня, ужо на что бывалого, и то проняло.

- Ну ладно – говорю – виноват, Илюша. Что делать-то теперь?

- А вынь ты попробуй, Корней Игнатьевич, бабочку чёртову из гравитатора! – сердито он советует.

Ну я и вынул – в сачок ее, родимую, замотал. Качать-то перестало сразу… но засвистело страшно, а потом ухнуло – и оказались мы с Петровичем висящими непойми-где: небо белым светится, не космос, а молочная дыра. И что характерно – весомость пропала! Чуть шевельнёшься – сразу всплываешь кверху брюхом, будто рыба травлёная…

Свистолёт тогда сам с собой заумными словечками беседовать начал, споры философские вести. Я уже два раза покимарить успел, а он всё – «предпространстванная интробуляция не способна обеспечить распыления квазистабильного вектора…» Ну, думаю, плохо дело – свихнулся вконец Илюшка. И не откликается совсем – сколько ни кричал я, не реагирует поганец. Точно – сбрендил!

Тогда я малость подумал и решил: помирать мне рановато. Ну а выбираться как-то надо?! Не зря же Херкулесов пульт управления показывал. Открыл я, стало быть, тумбочку, дёрнул за пульт – тут Илюшка совсем с ума сошел. Завизжал что-то невнятное, зачихал не своим голосом да и затих. Так с тех пор и молчит, бедолага.

Что ж теперь… А я какие только штурвалы за жизнь не держал – и автомобильные, и судовые, и авиационные… Ну – думаю – пришел черёд и за космический подержаться. Поворачиваю руль влево – свистолёт не реагирует. Вправо – то же самое. Вот беда-а! Управление видать совсем не рабочее!

Но знаете ли, Корней Игнатьевич всё ж не зря училище энтодемагогическое оканчивал! Он небось знает, как с летающими зверюшками обращаться. Пораскинул я мозгой да сообразил: когда бабочка в «абажуре» порхала, свистолёт ведь худо-бедно двигался, пускай будто пьяница. Вот и засунул я бедную пернатую обратно в круглый этот... в гравитатор, прости хосподи. Корабль обрадовался – заметался по разным направлениям! Гляжу – выскочил опять у той планеты, у Клиопеи, значит. И сила тяжести снова в кресло меня запихивает плотненько! Все лучше, чем в «молоке» помирать, высажусь хоть в местные лопухи!

Начал я со штурвалом бороться – не совладать никак, только кабину блевотиной изгадил. Вижу – дело дрянь: не получается на посадку вырулить! Вынимаю тогда с «абажура» пернатую – корабль вновь в «молоко» ныряет. Что делать-то теперь?

Повисел я немного над креслицем, пораздумывал. А ежели бабоньку в объёме ограничить, чтоб не металась – авось и рулить свистолётом сподручней будет? Ну и опутал бедняжку тряпицей пожёстче – бог с ними, с крылышками, теперь бы до дому как-нибудь добраться! Сунул кокон этот под «абажур», вытер пот со лба: давай Корней, – поехали! Бах-трах! – опять челюсти во рту чечётку клацают… но вроде как спокойнее брыкаться стало. Однако же судно в нужном направлении никак нейдёт!

Вобщем, и так я бабочку мотал, и сяк опутывал, а свистолёт лететь по-хорошему отказывается… На пятом разу замученная насекомая издохла, с оторванной-то головой. Закинул тогда я под «абажур» красный трупик, авось заработает? Затрясся корабль космический, будто тяжёлое горе у него стряслось… и забросил чёрт-те куда. Гляжу в люминатор – чернота, хоть глаз выколи! По всем направлениям не видать ничего… правда, три звездочки все же блестят, в кучку сбившись, а в остальном – мрак! Свистолёт, конечно, послушный стал – куда штурвалом махну, туда и плывет, почти не взбрыкивая. Хотя поди знай – летит он куда, или нет… ориентиров-то никаких нету!

Вобщем, беда-тоска кромешная! Висю, значиться, в безвестности да безвесомости, как выбраться отсюда – ума ни приложу… Никаких шансов не наблюдается! Уж истомился переживательством заниматься, совсем равнодушным вдруг стал. Видимо помирать пришла пора! Эх-хе-хей!

Что ж делать… Вытянул, значится, тогда из стены я проводок подлиннее, к потолку прицепил, на шее петлю затянул… Прыг с тумбочки вниз! А пол-то и не притягивает! И удавиться никак не получается – висю на бечевке, что шарик надувной, болтаюсь. Заплакал я слезами горючими, а они, изверги, во все стороны рассыпались, вокруг меня насмешливо крутятся – пузырьки соленые, едрить его в качель! Ладно, думаю, я вам ещё покажу, что Корней Игнатьевич и в космосе жизнь свою оборвать смогёт!

Пошарился я, значить, по каморке управления, под тумбочкой пластинку обнаружил вполне себе острую, чтоб вену расцарапать. Примеряюсь руку резать… и тут на меня робость напала: так жить захотелось, хоть волком вой!

Дай – думаю – напоследок чайком побалуюсь, в рюкзачке-то сухарики вкусные имеются. Достаю мешочек, разворачиваю – и вот оно счастье – никогда бы подумать не мог, что настолько обрадуюсь серому паразиту! Из мешочка, прямо по сухарям подпрыгивая, на меня моль мелкий выбрасывается! Я поначалу руку вскинул – придавить хотел… А потом в голове затрезвонило: это ведь шанс твой, дурень старый!

Изловчился, значится, накрыл сачком спасителя своего да ласково в «абажур» засовываю, колыбельную ему напеваю, чтоб, стало быть, трепетал нешибко.

Только успел ремнём прицепиться, как свистолёт сызнова по всем сторонам брыкаться начал, весомость надавилась, аж дыхание спёрло!

Вот. А как в чувство пришёл, гляжу – в люминаторе уж Земля крутится! Дак и вы тут же рацией шуметь начали – отзовись, дескать, неопознанное судно! Требуем полного докладу – откудова прибыли да почему такую брыкательную траекторию имеете… Вот я как на духу вам и докладываю: прибыл, стало быть, с Клиопеи бывалый космонавт Корней Игнатьевич. Об одном переживаю: верную ли кнопку жму, когда радио на передачу настроить пытаюсь...