Любопытство

«Несмотря на очевидную невозможность постановки эксперимента, из решений [12.2], [16] следует, что их формулировка эквивалентна (см. [4]) ненулевой (и, что важно, неубывающей) вероятности временной симметрии. При этом пространственная плотность вероятности воздействия вычисляется как [14]. Критический параметр Ξ обеих указанных вероятностей становится ненулевым при выполнении ограничения [13] на уровень рефлексии при прохождении точки онтологической б…» [бифуркации — восстановлено Гариным П. П.]

Погорелов Т. И.

(Из архива Криминального Сыска, дело И-2050-3245Б; для передачи в Интерпол по запросу Университета Западной Австралии)

***

Любопытному на днях

Прищемили нос в дверях…

(Детская дразнилка)

***

Сурков был недоволен, что его отвлекли от работы и послали в какой-то «ПИВ». Он, конечно, про себя так и сяк склонял это название: «к пиву, пива, о пиве…», но несмотря на смешки, которые то и дело у него вырывались, дело было нешуточное. Исчезновение человека. Впрочем, не убийство, не похищение… Исчезновение, так было написано в заявлении. Как правило, такие дела заканчивались слёзными сценами в присутствии жён и/или объяснительными со стороны тех, кто отвечал за пропускную систему организации.

Пётр нахмурился: при пропаже человека заявление, как правило, поступало от родных. Ну, или знакомых. Но никак не через официальное письмо от организации, где работал пропавший. Причин, конечно, могло быть много… На память Петру почему-то пришёл старый случай, который он слышал в командировке. Сурков задумался, почему он вспомнил о нём, и по цепочке ассоциаций прошёл до пивной, где однажды сидел с Шевцовым, рассказавшим ему про случай со сбежавшим психом… Как его… Соколовским… а от пивной его мысли вернулись к ПИВу и сегодняшнему дню. Итак, ПИВ… «Петельно-импульсный возбудитель»…

Сурков бросил взгляд на крыльцо. «Азиатский» — гласила табличка над входом. Сам вход был перегорожен парнями из боевой группы, что немало удивило Суркова: он не ожидал, что кто-то окажется здесь раньше него. Один из бойцов пояснил, что старший находится у другого выхода, держит оборону от журналистов. Сурков кивнул и отошёл, оглядывая здание.

Тут же к нему подошёл какой-то невысокий человек в неаккуратной шапке с надписью: «Уши зябнут». Ушей видно не было, но Суркову показалось, что они должны быть тонкими и плотно прилегающими к голове. Пётр машинально оглядел собеседника. Глаза были серыми, взгляд решительного, но в данный момент немного неуверенного человека. Череп вытянутый, щёки немного отвисают, нос широкий и немного плоский. Руки коротковаты — хотя, возможно, так казалось из-за его куртки не по размеру.

— Разрешите пройти вместе с вами? — спросил плосконосый.

Сурков остановился.

— А Вы кто, простите? — осведомился он.

— Гарин. — Плосконосый усмехнулся. — Инженер Гарин. На самом деле, мы работали вместе, и я думаю, что мог бы помочь в поисках.

— Мы с вами работали? — Несколько опешил Сурков.

— Ну, с Погореловым. Простите, неправильно выразился. Вы же из-за него здесь.

Гарин поник и вовсе неуверенно произнёс:

— Он ведь исчез.

Сурков вздохнул, но на всякий случай спросил у незнакомца, есть ли у него с собой документы. Тот с готовностью протянул карточку паспорта, из которой следовало, что звали его тоже Петром. Петром Павловичем.

Вообще-то Пётр хотел просто отмахнуться от нежданного помощника: наверняка внутрь никого не пускают, и правильно делают; но вдруг заметил, что перед крыльцом «Азиатского» собирается народ, судя по всему журналисты. И решил, что если Гарин и может сообщить что-то интересное, то пусть это лучше будет внутри.

— Скажите, меня вызвали в некий ПИВ, — Сурков покосился на Гарина, ожидая увидеть усмешку, но тот не отреагировал, — А что означает это? — Он кивнул на табличку. — Что — «Азиатский»?

— А… Азиатский вход. Смотрит на восток, а с противоположной стороны есть «Европейский». Там, наверное, сейчас толпа.

Пётр кивнул и протянул руку Гарину:

— Хорошо. Идёмте. Будем знакомы, меня тоже Петром зовут. Значит, Вы здесь работаете?

Гарин кивнул с нескрываемой радостью. Сурков хмыкнул, сверил канал связи с бойцами силовой группы, и они прошли в здание. Внутри Гарин сразу успокоился и пояснил, стягивая шапку, под которой обнаружились прилегающие к голове уши, которые Сурков ему мысленно приписал, и светлые волосы ёжиком:

— Знаете, почему там столько людей?

Сурков молча посмотрел на него, поощряя собеседника к продолжению.

— Дело в том, что после сегодняшнего наш Кофеваров позвонил всем сотрудникам и растрезвонил. Кто-то поехал сюда, а кто-то…

Сурков строго уточнил:

— И вы, конечно, из тех, кто держал язык за зубами?

Но Гарина это не смутило.

— Ну, да. Точнее, у меня была мысль, что могло произойти. Она несколько фантастична — скорее, следствие наших здесь разговоров и общего недосыпа, но я бы тем не менее поделился ею.

— Тогда вынужден вас прервать, к сожалению. Придержите пока свои мысли, ладно?

— Вам неинтересно?

Сурков уже пожалел, что взял этого Гарина с собой, но как мог вежливо объяснил:

— Мне нужно сперва составить своё впечатление. Письмо было от Кофеварова. Наверное, мне нужно для начала к нему, хорошо?

Гарин покорно кивнул и прибавил шаг, направляясь по коридору.

— Да, конечно.

Он остановился перед одной из дверей, коротко постучал два раза и, не дожидаясь ответа, открыл.

— Илья Андреевич, здравствуйте! — Заявил Гарин в дверь и жестом пригласил Суркова.

Тот вошёл. В комнате за широким начальственным столом с тремя небольшими мониторами сидел круглый господин в классическом коричневом костюме с лысиной в окружении жидких, но тёмных (вероятно, крашеных) волос.

***

— Ну… — неожиданно высоким голосом проговорил Кофеваров, несколько растягивая слова — Давайте познакомимся. Кофеваров Илья Андреевич.

Начальник встал и вышел из-за стола, подавая руку Суркову.

— Сурков Пётр Максимович. Заявление Вы писали? — поздоровался Сурков.

—Да, я. — кивнул Кофеваров, усаживаясь в кресло и заодно поглаживая массивную деревянную подставку, из которой торчали разнокалиберные ручки и карандаши.

— Хорошо. Чем занимаетесь? Какие эксперименты проводите?

— Ну… — Собеседник развёл руками, будто оправдываясь. — Последнее время никаких. Не петляем, не возбуждаем… Ждём, когда собственную подстанцию в строй введут, так что все эксперименты — на других площадках. А у нас тут, на бумаге, занимаемся разными экзотическими моделями. Знаете, теория струн и тому подобное.

Пока Кофеваров говорил, Гарин притащил из угла комнаты два стула. Всё трое сели, и Сурков спросил, желая опередить остальных:

— Давайте сперва по фактам. Итак, основных вопросов три: кто видел Погорелова последним, что у нас с пропускной системой и что — с видеонаблюдением?

Кофеваров покосился на Гарина, будто ища у того поддержки. Затем с какой-то неохотой начал отвечать по пунктам:

— Последним его видел его помощник… Ну, как помощник, Куйбышев. Он тоже научный сотрудник. Они вместе работали над одной задачей. Сейчас сидит неподалёку. С пропускной системой всё нормально. То есть два входа, никто отсюда не выходил. Это точно. С видеонаблюдением… Тут сложно. То есть очень просто, но вам не понравится.

Он замолчал. Пётр удивлённо поднял брови.

— Мне не понравится то, что есть на записях? Или не понравится отсутствие записей?

Гарин издал короткий смешок:

— Первое, кажется.

Кофеваров вздохнул и пояснил:

— Да. Ну, и немного второе, но во втором проще оправдаться. Дело в том, что внутри лаборатории записи не ведутся. Ну, не предусмотрено. Там предполагается такое количество телеметрии, что… Правда, произошло всё даже не в самой лаборатории, а в предбаннике. Но вряд ли что интересное увидим. А коридор проглядывается. Вот, смотрите…

Он развернул один из мониторов к гостям и вывел на него, очевидно, запись с камеры наблюдения: на ней виднелся коридор, похожий на тот, по которому они шли сюда. Сурков отметил, что время, похоже, не накладывалось проигрывателем, а писалось камерой. Хоть что-то… На отметке 13ч20м38с из-под камеры вышел человек в тренировочных штанах, заправленных в носки, и шерстяном оливковом пиджаке. Человек прошёл вперёд, на полпути обернулся. Сурков отметил мясистый красный нос, впалые скулы. Рост был неясен из-за угла камеры, но судя по всему, человек был выше среднего. Перед тем, как открыть одну из дверей и скрыться за ней, человек что-то сказал — звука на записи не было.

— Поздоровался с Куйбышевым. Вы с ним ещё пообщаетесь. А запись я вам уже прислал. — пояснил Кофеваров. Гарин и Сурков синхронно кивнули, глядя на экран.

— Затем, внимание, проходит полчаса, — заметил Илья Андреевич, — потом можете проверять, что запись не подделана. Но сейчас, смотрите…

Он ускорил воспроизведение и промотал до 13ч58м01с. Спустя полминуты в кадре — с дальнего конца — появился ещё один человек, в аккуратных брюках и зелёной рубашке. Он подошёл к двери, но замешкался, перед тем, как открыть её. Достал из кармана ярко-красный галстук, повязал его. Оглядел себя, остался, видимо недоволен, так как развязал галстук и повязал его снова. Наконец открыл дверь.

Тут Кофеваров остановил видео и обратился к остальным:

— Смотрите, он не заходит.

А Гарин пояснил:

— Это Куйбышев.

Действительно, человек, открыв дверь, заглянул внутрь. Закрыл дверь и, будто не веря своим глазам, снова открыл дверь, вглядываясь внутрь помещения.

Кофеваров вновь ускорил видео. Было видно, как Куйбышев уходит, возвращается, ещё дважды открывает дверь, затем уходит надолго, возвращается с Кофеваровым… Тут Кофеваров выключил видео, на экране осталась лишь заставка со свисающей с какого-то растения каплей воды.

— В общем, вы поняли? Из лаборатории другого выхода нет. Идёмте?

— Да, — кивнул Сурков, — и позовём Куйбышева. Он неподалёку?

Куйбышева они нашли в соседней комнате на диване. Рядом на столе стояла чашка с чаем, а сам учёный спал. Гарин осторожно пошевелил его за плечо:

— Стёпа, просыпайся. Немножко твоя помощь нужна.

Стёпа сразу открыл глаза, несколько секунд приходил в себя, а затем, смутившись, сел.

— Прошу прощения. Что-то от нервов заснул.

Он сделал глоток чая, поморщился, пробормотал: «Без сахара», и будто только потом заметил Суркова.

— А вы из полиции?

Сурков кивнул:

— Криминальный сыск. Старший лейтенант Сурков, Пётр Максимович. Покажете нам место происшествия?

— Ясно. Идёмте?

Сурков отметил про себя недружелюбие Степана. Хотя, вполне возможно, Куйбышев просто не выспался.

Они подошли к двери, на которой было написано: «Лаборатория № 3. Ответственные: Погорелов Т. И., Куйбышев С. Е.».

— «Е» — это «Евгеньевич»? — Решил уточнить Сурков.

Степан кивнул.

— Да, прошу прощения. Степан Евгеньевич Куйбышев.

Руки он, впрочем, не протянул.

— Ясно, спасибо. А тот шикарный галстук, что мы видели на записи — это к чему?

— Да… Ну, у нас с Тимофеем Ивановичем был на днях разговор про галстуки… В общем, хотел удивить его.

Пётр кивнул, осматривая дверь. Обычная, слегка поцарапанная.

— И что в этой лаборатории происходит? Высокие энергии? — спросил он, намекая на головной институт.

Куйбышев покачал головой:

— Это просто название. Тут у нас в основном «мозговые штурмы». Да вы зайдите. Только… Аккуратно.

Сурков открыл дверь. Внутри оказалась обычная комната. Два стола с компьютерами. На левом, на самом компьютере, чашка. Третий — с кофеваркой и тарелкой с каким-то печеньем. Пётр пока ещё не переступал порог, пытаясь понять, что же привлекло внимание Степана из коридора. Вероятно, какая-то деталь, известная только сотрудникам лабораторий?

Он шагнул в комнату. Отсюда была видна ещё одна боковая дверь. Сзади донёсся голос Куйбышева:

— Если что, из самой лаборатории выходов нет. Окон там тоже нет.

Сурков обернулся:

— Скажите, а где чей стол?

— Мой — ближе к кофеварке.

— Я не вижу второй чашки в комнате. Погорелов кофе не пил?

Степан кивнул:

— Пил. Он исчез вместе с чашкой. И пройдите вперёд…

Сурков сделал два шага и понял, что поразило Куйбышева в коридоре: Погорелов Тимофей Иванович пропал вместе со стулом. И с чашкой. И, судя по всему, с частью стола, на котором стояла чашка, а теперь красовался скруглённый вырез, отливающий синевой, будто пережжённый металл. Сурков подошёл к столу; стараясь не касаться его, осмотрел столешницу: обычная ДСП. Довольно старая, местами расслоившаяся… И срезанная непонятным инструментом. Но опилок или следов копоти или оплавления нет. На столе лежала тонкая стопка офисной бумаги. Листы были покрыты формулами, и взгляд Суркова невольно задержался на обгорелом крае: «точки онтологической…».

— Так, стол заберём на экспертизу. Не прикасайтесь к нему, ладно?

— Пол тоже? — Спросил подошедший сзади Кофеваров.

— Тоже… — Вздохнул Сурков, глядя на такой же синеватый вырез, проходящий через линолеум и часть бетонного пола.

Они вернулись в «гостиную», где Сурков расположился с планшетом на кресле. Дело выглядело загадочным и явно угрожало отпуску, в который он собирался через неделю.

— Хорошо. Сразу предупреждаю, вопрос дурацкий. — Он выждал короткую паузу. — Но и ситуация странная. Будто инопланетяне похитили. В общем… Над чем он работал?

Конечно, про инопланетян Сурков не думал — скорее, про иностранную разведку. Но ему хотелось вытащить из них хоть что-то, связанное с работой пропавшего.

Гарин встрепенулся:

— Да вот, в порядке дурацких идей…

Кофеваров поморщился, но промолчал: похоже, он знал, о чём хотел сказать его коллега. Сурков же поддакнул:

— Говорите. Самые дурацкие идеи содержат рациональное зерно, вам ли не знать.

Пётр Гарин продолжил, сперва смущаясь, но постепенно входя в раж:

— У меня такая теория… Ну, не теория, но если совсем на пальцах… Вы в курсе основ квантовой механики?

Сурков напряг память, пытаясь вызволить подходящие ассоциации, но они сидели где-то в школьных глубинах. Наугад он сказал, больше чтобы подбодрить тёзку:

— Что-то про телепортацию?

Остальные усмехнулись. Гарин как мог серьёзно пояснил:

— Квантовая телепортация — несколько другое. Ну, если вы о том, что он телепортировался, то моя мысль заключалась в другом.

Сурков кивнул:

— Я это сказал больше к тому, что сейчас принимаются самые дикие мысли. Думать всерьёз будем потом.

Гарин кивнул и продолжил:

— Одна из проблем квантовомеханического подхода заключается в том, как интерпретировать понятие измерения. Суть в том, что кто-то же должен наблюдать за экспериментом, но тем самым он становится частью эксперимента. Мы называем это запутанностью. Но где её граница? Это граница лабораторного прибора? Исследователя? Лаборатории? Ну, и вот моя дурацкая идея заключается в том, что Погорелов работал над построением — пока лишь математическим — идеального наблюдателя. Вам понятно?

Суркову, как ни странно, было интересно: интересно наблюдать, как скромный и смущённый человек превращается в оратора, когда говорит о том, что ему интересно. Он честно признался:

— Пока не очень. Ну, то есть вы очень ясно излагаете, но пока неясно, в чём заключается идея относительно вашего пропавшего коллеги.

— Он в общих чертах построил модель с неделю назад. Мы с ним вместе делали некоторые вычисления. И вот, если, например… Ну, если он в лаборатории поставил эксперимент, в котором он участвует как идеальный наблюдатель, то есть не участвует в запутанности…

— Простите, — перебил его Сурков, — верно я понял, что запутанность означает, что он участвует в эксперименте? И если запутанности нет, то он как бы вычёркивается из уже идущего эксперимента, а значит, и из реальности — что бы это ни значило? Взорвался, условно, вместе с установкой?

Гарин закивал:

— Я бы объяснил чуть иначе, но по сути да.

Сурков почувствовал удовлетворение от того, что он может говорить с этими людьми на одном языке. Теперь можно было переходить и к более существенным вопросам. Гарин же тем временем продолжал:

— …не мог. Ну, то есть, если бы такая теория даже была верна — что само по себе сомнительно, ведь пока что такая идея существует лишь в моём воображении, — нужно ведь было бы поставить такой эксперимент. Я уж не знаю, какие для него Погорелову понадобились бы инструменты, но он даже не заходил в лабораторию.

Сурков бросил на него взгляд: он тоже так думал, но замечание Гарина его слегка удивило. Он спросил:

— Почему вы так думаете?

Гарин пояснил, явно гордясь наблюдательностью:

— Там пыль на полу давно не вытирали. Остались бы следы.

Сурков кивнул: он тоже заметил это. И на всякий случай уточнил:

— Но тот же наблюдатель… Ну, например, Погорелов — он же не должен был быть «запутан» с лабораторией? Но ведь даже будь он на тот момент, скажем, мёртв, он бы всё равно был с ней связан? То есть, запутан? Ну, то есть следы должны были бы быть?

Гарин помахал рукой:

— Ну, да, тут слабое место. Но я же не о метафизике говорю, а о возможно опасном эксперименте, который мог поставить Тимофей Иванович.

Куйбышев вмешался в разговор:

— Кстати, насчёт экспериментов — это вряд ли в любом случае. В лаборатории света нет, он работал у себя за столом.

Куйбышев вздохнул:

— Он не экспериментировал. Он продолжал заниматься сопоставлением… — Он посмотрел на Суркова и явно сказал не совсем то, что хотел. — …некоторых несопоставимых на данный момент теорий.

— Ммм?

— Ну, из популярного, знаете, есть квантовая теория… даже — теории, их много. И есть теория относительности. Знаете?

Пётр вздохнул:

— Знаю, что в школе учили. Ну, и то, что вы сейчас сказали.

— Прекрасно. Так вот, они друг другу противоречат. Понятно, что в реальном мире они как-то уживаются, но вот скрестить их математически — это нерешённая задача. Пока что. Вот Погорелов — известный в узких кругах математик, кстати… Её и решал. Ну, в том числе. Конечно, и то, о чём говорил Пётр Павлович. Но всё это без успеха, разумеется.

— Почему «разумеется»?

— Потому что иначе мы бы об этом знали!

— Ясно, спасибо. Кстати, его бумаги я тоже возьму на экспертизу. Но если хотите, можете снять копии.

Куйбышев кивнул:

— Был бы весьма признателен.

Сурков протянул ему папку с бумагами, которые он собрал на столе исчезнувшего учёного — кроме последнего, обгоревшего листа. Куйбышев вышел.

***

Куйбышева не было довольно долго, и грешным делом Сурков уже представлял себе синеватый вырез, захвативший половину копира… Стоило ему подумать об этом, как Гарин предложил:

— А дойдём до него. Что-то застрял он там.

Мужчины встали и вслед за Гариным вышли в коридор. Они прошли почти весь коридор и зашли в совсем небольшую комнатушку, где застали Куйбышева, погружённого в чтение погореловской рукописи. Уже сделанные копии аккуратной стопкой лежали на табуретке. Куйбышев окинул вошедших мутным взглядом и, явно пересиливая себя, прошептал:

— Это… Любопытно. Почитайте.

Он протянул Суркову исписанный лист бумаги, но тот строго заметил:

— Это вы могли бы прочесть и с нами. Я уж волноваться начал… — он прикусил язык. — Не убежали ли вы вместе с бумагами.

Убежать никто, конечно, не мог: снаружи по-прежнему дежурили.

Но Куйбышев, казалось, не уловил сарказма:

— Помните о несовместимости квантовой теории и ОТО?

— ОТО? — Переспросил Сурков, но Куйбышев, не слыша его, продолжал:

— Так вот, Погорелов доказал обратное!

Гарин удивился:

— То есть, что они совместимы? Отлично.

— Хуже. Что первична теорема Гёделя! А физические теории верны, даже если противоречивы.

Кофеваров возразил:

— Бредятина. Полная бредятина же. И что же — мы неполны или противоречивы? Вселенная не существует или существует не Вселенная?

— Второе, что бы это ни означало. Судя по комментариям Тимофея Ивановича, он это доказал. — Не отступал Куйбышев. — В принципе, я даже понимаю суть доказательства, ошибок пока не видел. Даже если и бред, то красивый.

Сурков не выдержал:

— Н-да? И в двух словах, что это значит? Даже если бред?

— Выходит, если Вселенная существует, то две противоречащие друг другу реальности — не теории, а сами реальности! — могут сосуществовать! Это норма!

Сурков понял лишь, что разговор окончательно ушёл в теоретические изыскания и подытожил:

— Хорошо, положим. Я могу наконец забрать оригиналы и оставить вас здесь, попросив, чтобы никто не входил в третью лабораторию?

— Разумеется! Но самое интересное, это касается и проблемы наблюдателя — Куйбышев уже никого не слушал — Итак, ещё раз: есть в современной физике проблема. Начальное состояние Вселенной задано произвольно. То есть мы не знаем, что было до Большого взрыва. Принципиально отказываемся от этого знания.

Теперь Куйбышев кричал Гарину:

— Так вот, Погорелов доказывает обратное: что возможно полное описание — но тогда Вселенная становится противоречивой. И точкой преткновения становится наблюдатель. Ещё раз, если существует некая, скажем, Теория Всего, хотя мы тут все как бы против журналистских клише, — в этом случае наблюдатель не существует! В смысле, не просто не появляется, а не существует, даже если существовал до тех пор! Есть симметрия по времени!

Пользуясь случаем, Сурков выхватил лист из рук Куйбышева, оказавшегося не столько неприятным, сколько излишне увлечённым человеком, и принялся складывать в сумку оригиналы.

Гарин взял стопку копий, пролистал их, прочтя внимательнее последние страницы; покачал головой и пробормотал:

— Ну, вот да, это мы с ним обсуждали. Но тут у него какая-то ошибка. Точнее, — он обратился к Куйбышеву, — смотри. Ну, что за уровень рефлексивности? Это же что-то из психологии? Явно ошибка или описка.

Сурков достал из сумки последний лист рукописи с неровным срезом, заправил его в податчик документов. Куйбышев нажал кнопку запуска и, как только копия вылезла из аппарата, схватил её. Пробежал глазами и радостно воскликнул:

— Нет, никакой ошибки! Именно так, есть противоре…

Не было никакого хлопка, или вспышки, или даже дрожания воздуха. Не было Куйбышева. Там, где он стоял секунду назад… На полу оставался лишь синеватый овальный вырез. Такой же вырез отхватил половину копира и даже задел уголок сурковской сумки. Сурков дышал — два коротких вдоха — выдох, — и смотрел на рацию, в которую он только что крикнул: «Сурков вызывает! Ещё раз — никого не впускайте!» — или ему это показалось? Однако рация в его ладони точно была. Как продолжение его руки, как часть этого здания…

Двое — Сурков, судорожно делающий дыхательную гимнастику, и Гарин, издающий нечленораздельные звуки, — стояли, боясь пошевелиться. Кофеваров лежал в обмороке, но уже понемногу приходил в себя.

А потом все трое пили чай и не произносили ни слова.

Гарин размешивал чай, в который — Сурков отметил это — он забыл положить сахар. Иногда учёный задумчиво делал маленький глоток, морщился и продолжал размешивать. Сурков краем глаза ловил его взгляды на себе. Кофеваров украдкой поглядывал то на сумку Суркова, то на своего сотрудника. Сам Сурков размышлял о том, что делать с оригиналами. Отдавать их Гарину опасно. Версия, конечно, была невероятной, но имеет ли право он, Сурков, сбрасывать её со счетов? Если каждый может стать… Его мысль запнулась: он хотел подобрать слово на замену набившему оскомину за день «наблюдателю». Если каждый может стать контрапунктом Вселенной, нужно обезвредить эту гипотезу. Показать её опасность так, чтобы доказывать её полезли лишь отъявленные самоубийцы. Минздрав предупреждает… Но — Сурков невольно провёл по лицу — как и с кем это согласовывать…

Сурков вздохнул и отпил чай. Чай был несладкий, и он потянулся за сахарницей; Гарин перестал звенеть ложкой и уставился на сумку старшего лейтенанта. Было слышно, как в комнате тикает человеческое любопытство.