Сандалии

В Ольховке стояла такая жарища, что даже куры прятались в тени и ходили там вразвалочку, как важные моряки. Яблони совсем с ума сошли: зацвели второй раз за лето. Наверное, решили, что оно никогда не кончится. Воздух был горячий, как в бане, но мне было всё равно. Я носилась по деревне и мне было всё нипочём.

Я летела босиком, а сандалии тащила в руках. Ремешок у одной лопнул, и подмётка шлёпала, как хвост у рыбы. Это я утром в овраг прыгнула — вот обувка и сдалась. Но мне-то что!

— Варвара! — закричала бабушка с крыльца. — Куда несёшься, оглашенная? Тормоза-то проверь!

— На речку! — заорала я в ответ.

Я знала, что бабушка поднимет с лавки самолёт. Тяжёлый, железный, с красными звёздами. На похожем наш дедушка Степан когда-то летал в командировки. Раньше бабушка на эти модели только ворчала — мол, пыль от них одна и место в шкафу занимают. Но три года назад случилось страшное: старый дом сгорел дотла, и все дедушкины самолётики погибли в огне.

Остался только один — этот. Бабушка тогда, когда еще дом был целый, вынесла его мне в сад, чтобы я под ногами не мешалась. Я заигралась в малиннике и там его в траве и забыла. А когда всё полыхнуло, он так и лежал в кустах, целый и невредимый. Получилось, что бабушка его тогда сама и спасла.

Теперь это не просто игрушка, это наша единственная память. В этот раз я обещала его беречь по-настоящему. Прошлой весной я уже отличилась — так запустила его в сарай, что у него погнулось крыло. Бабушка тогда не ругалась, просто смотрела на него так, будто я ей сердце нечаянно надломила. Мы потом вместе его чинили, и я поклялась: больше — ни одной царапинки.

Обычно на речке всё было просто. Я вставала на край мостков, размахивалась и отправляла его в полёт. Он красиво планировал и — плюх! — шлёпался в воду у самого берега, где мелко. Я тут же соскакивала вниз, поднимая тучу брызг, вылавливала его из песка, карабкалась обратно и запускала снова. Бабушка сидела на берегу на своей любимой, отполированной водой коряге. Она была там как адмирал на мостике и командовала: «Слишком крутое пике, штурман! Бери правее!»

Но сегодня прилетел вредный ветер. Он подхватил самолёт, крутанул его «бочкой» и отправил не к берегу, а прямиком на середину затона. Туда, где вода тёмная, глубокая и тихая.

Бульк. И всё. Только круги пошли.

Это была самая настоящая мировая трагедия. Я открыла рот от неожиданности. Пока смотрела, как самолётик исчезает в «чёрной воде», испугалась, что я прямо сейчас теряю деда Степана. Снова. Насовсем. Сердце колотилось в самом горле, а в глазах защипало. Я же обещала!

— Баб... всё. Ушёл в подводный флот, — прошептала я, давясь слезами. — Был самолёт, а стала подводная лодка...

Я рванула к бабушке на берег. Она встала со своей коряги и смотрела на реку — серьёзно, без улыбки. Я знала этот её взгляд. Однажды у нас в погребе балки затрещали, так бабушка не испугалась, а сама полезла туда с подпорками и всё укрепила. Она у меня горы свернёт.

Бабушка поправила платок и вдруг хитро мне подмигнула:

— Спокойно, Варя. Не зря я в молодости на «золото» ГТО сдавала. И зарядку никогда не прогуливала. Подержи-ка мои тапки!

Бабушка пошла в воду прямо в платье, как настоящий ледокол.

— Баб, ты чего?! — ахнула я, размазывая слёзы по щекам.

— А того! Самолёты на дне не растут! Наводи давай, штурман. Где наша «лодка» затаилась?

Бабушка зашла по плечи и замерла.

— Левее? — крикнула она.

— Нет, баб! Правее! Вон за те лилии! В пяти метрах от твоей коряги, если по прямой смотреть! — я махала руками так, что чуть сама с мостков не свалилась.

— Поняла. Жди.

Бабушка нырнула — лихо так, с задором! Прошла целая тысяча лет. Я кусала кулак, боясь, что она запутается там, в водорослях на дне. И тут над водой показалась рука, а в ней — наш мокрый, сверкающий самолёт! Бабушка вынырнула и стала отфыркиваться, ну прямо дельфин.

— Есть контакт! Живучий попался, зараза!

Бабушка подплыла к мосткам, и я помогла ей выбраться, изо всех сил вцепившись в её мокрую руку.

Мы вылезли на берег. Бабушка была вся мокрая, платье прилипло к ногам, но она так смеялась! Она села на травку и вытерла самолётик подолом.

— Летать будет. Высохнет — и обратно в авиацию! Из подводного флота — в небеса.

Я смотрела на её руки — морщинистые, но такие сильные. Те самолёты в пожаре они не спасли, а этот — вытащили. Из самой глубины.

— Баб, а ты не утонула?

— Не дождётесь! Я тут тридцать лет плаваю. Просто задумалась о Степане.

Я крепко-крепко её обняла. Она была мокрая и пахла речкой.

— Ничего, — сказала я. — Ты же его вытащила. Значит, уберегла.

Мы сидели на солнце, самолётик сох рядом. Бабушка посмотрела на мою порванную сандалию.

— Так, — скомандовала она, — давай сюда свою запчасть.

Она вытянула из моей косички ленточку. Раз — и сандалия привязана к ноге огромным бантом!

— Ну вот, — улыбнулась бабушка, — теперь это десантный ботинок с парашютом! Дома ремешок пришью, будет лучше нового.

Я попробовала шагнуть. Бант весело прыгал на моей пыльной ноге.

— Баб, а ты ныряешь круче, чем в кино!

— То-то же. А теперь бегом домой. Пирожки давно готовы, чай будем пить. И сандалии не потеряй по дороге, вездеход!

Мы шли по тёплой пыли и смеялись на всю деревню. Я несла самолёт, и мне казалось, что он тоже улыбается. Кругом был июль — жаркий, пахнущий яблоками и речной водой. И я думала, что так будет всегда. Потому что это я так хочу!