Ведьма из сороковой квартиры

Давно собираюсь рассказать о давнем происшествии. Небольшую такую историю. А может и большую – так ведь это же смотря, как излагать. С подробностями или в трех словах, концептуально. Многое из моего повествования прозвучит непонятно, а наипаче того – нереально. В первую очередь, не понятно мне самому. Может статься, отыщется мудрый читатель, знакомый с подобными оказиям, да и разобъяснит любопытствующим потаенную суть случившегося. Но, может и не отыщется. Тогда думайте, что хотите, дорогие мои. Сами!

Облака завалены мокрым снегом.

Старым, тающим, рыхлым снегом.

Рваным, мартовским грязным снегом.

Стеною до неба – дождь со снегом.

Происшествие имело место в 1988 году. Мартом месяцем, в самый разгар горько-соленой ленинградской весны. Обувь погибала героически, покрываясь белыми шрамами засохших химикатов. В душе становилось неуютно, как поздним вечером в сквозной подворотне. От суицидных фантазий спасает погружение в сладостные воспоминания.

Хмурый день перевалил через середину и вязко сползал в полумрак вечера. Властный стук в дверь сбросил настроение до абсолютной тоски. Прошлое, на сей раз, не пересилило настоящее. Нынешнее, таким образом, получило сильную подмогу.

На пороге воплотился символ угрозы насилия. Молодой парень в форме лейтенанта милиции. Мое сознание уподобилось встревоженному муравейнику. Мелкие мысли носились, разыгрывая сцену безумного хаоса.

-- Прокудин?

Я кивнул головой.

-- Александр Федорович?

Я вторично кивнул головой.

-- Прозвище «Керенский»?

Я хотел возразить, но кивнул в третий раз.

-- Документы позвольте!

Не очень быстро и не очень ловко я нашел паспорт. Лейтенант долго листал странички, даже перевернул вверх тормашками. Не найдя ничего криминального, лейтенант нехотя вернул мне бесценный груз. Повисла натянутая пауза. Милиционер не собирался уходить, я не хотел его приглашать. Инстинкт самосохранения недовольно ворчал, предупреждал об опасности, а может, разыгралась генетическая неприязнь к представителям пролетарской власти. Моя милиция меня стережет… приберет… обречет…

-- Лейтенант милиции Свирин Павел Андреевич, -- незваный гость козырнул мимолетным движением, -- к вам по поводу бабушки Эммы! По моим данным, гражданка проживает в квартире сорок этого дома…

-- А где наш околоточный? Вансаныч? – тут я брякнул абсолютную бестактность и сконфузился.

-- Я из сорок пятого отделения, переведен особым приказом, -- Павел Андреевич снял мокрую фуражку и пригладил ладонью непослушные вихры.

-- Временно?

-- Как сказать… Скорее всего – постоянно. Количество правонарушений растет. Решили укрепить коллектив вашего участка.

— Вот оно как… Ну что ж, в добрый час! Как участковый мастер ЖЭКа, готов к сотрудничеству… по мере сил и опыта!

— Вот именно! – Павел Андреевич во мгновение ока стащил с плеч промокшую тяжелую шинель. Новые сапоги, начищенные с утра на свежую голову, притащили по килограмму грязи на каждый и сидели на ноге насмерть. Но, лейтенант, проявив достойное упорство, стащил один, потом другой. Я выдал ему сухую тряпку и спустя некоторое время офицерские хромовые засверкали самым невозможным образом.

-- Товарищ лейтенант, так вы ко мне, как к управдому? Познакомиться?

-- Как сказать… И дело тоже есть. Неотложное!

-- Тогда по сто пятьдесят? Под лимонную корочку?

-- Но не более того!

Мы расположились на холостяцкой кухне. Пока я сервировал лаконичный стол, Павел Андреевич раскрыл командирский планшет и принялся сочинять протокол допроса.

-- Так что у нас там с бабушкой Эммой?

***

Эмма Эдуардовна проживала в сороковой квартире, грязными окнами на север. Она жила там всегда. Когда дом начали заполнять глупые от счастья новоселы, однушка на пятом этаже уже была занята. Занята и обжита. Седая женщина небольшого роста с седыми волосами и пустым тяжелым взглядом. Она никому не улыбалась, никогда не обращалась первой, а на приветствие отвечала еле заметным кивком головы. Взрослых жильцов Эмма Эдуардовна терпела. С трудом, но терпела. Совсем плохо дело обстояло с детьми и животными. Коты и собаки не выдерживали ее в десяти шагах. Рычали, лаяли, шипели, топорщили дыбом шерсть. Пожилую женщину совершенно не трогали подобные знаки внимания. Но если кот или пес переходил границу дозволенного, всякий раз новую, бабушка Дурдомовна заглядывала животному в глаза и шепотом произносила одно-единственное слово:

-- Уходи!

Домашний любимец замолкал, уходил и больше не возвращался. Поиски, объявления, слезы и обещанная высокая награда не могли изменить ситуации. Дети, за исключением самых малых откровенно боялись Бабэмму. А младенцев боялась сама Эммочка.Никогда не подпускала к себе мамаш с чадами на руках и в колясках. Молча разворачивалась и быстрыми шагами скрывалась в подъезде. На просьбу посидеть с ребенком могла ответить матюгами.

И вот еще. Два окна, выходящих на север. Никто не видел света за стеклами, непроницаемыми для солнечных лучей и человечьих взглядов.

Лейтенант Свирин быстро оформил протокол допроса свидетеля. На специальном бланке с местом, где я должен был поставить свою подпись. Я прочитал, согласился и хотел уже начертать автограф, как мой собеседник ловко извлек бумагу из моих рук, сложил inquarto и аккуратно определил в планшет. В ответ на мой недоуменный взгляд, сказал следующее:

-- В подобного рода делах вам лучше участвовать анонимно. Совсем не нужно, чтобы жильцы и соседи узнали, что их управдом знается с темными силами и докладывает об этом квартальному.

-- Спасаете мою честь?

-- А вы – мою! – участковый со значением шмыгнул носом, улыбнулся и заменил тему, -- по вашим замечаниям, однако выходит, что старушка была далеко не сахар?

-- Во-первых, не старушка. Непонятным образом, Эмма Эдуардовна остается в образе определенного возраста – лет пятидесяти, не старше. Время для нее не существует. Ни разу, за сорок лет, к ней не нанес визит врач или неотложка. Фантастически здоровая женщина… не знаю, что еще и сказать?

-- Скажите, что во-вторых?

-- Во-вторых?.. А-а… во-вторых… Словом, и во-вторых, и в-третьих, и в-пятых, и, в-десятых, я бы не хотел связываться с Эммой Эдуардовной ни прямо, ни косвенно! Вот такие, брат дела!

-- Во дела! У нее хотя бы фамилия наличествует?

-- Никак нет! Документ утрачен. Пять раз посылал запрос в адресный стол, три раза к вам в милицию. Не значится! Нигде и никогда. По бумагам ее не существует. И квартиры номер сорок не существует. За тридцать девятой, сразу же идет сорок первая. Такие вот дела!

-- Тогда сто пятьдесят нох айн майль?

-- Нох айн майль? Прозт!

-- Северянин?

-- С чего вы взяли?

-- По «про́зт». Экономите на гласных – южнее говорят «про́зит».

-- А еще южнее говорят «лэха́йим»?

Мы опрокинули стаканы и расхохотались от всей души.

-- Саша?

-- Паша!

***

Лейтенант Свирин крепко задумался. Предметом его размышлений было содержание полученного задания. Зачем начальству понадобилась гражданка, проживающая в квартире номер сорок? Эмма, стало быть, Эдуардовна? Собрать материал на предмет морального разложения – за таким определением может скрываться приговор. Может. Подозреваемая может оказаться военным преступником, предателем Родины, хорошо законспирированным агентом. Или скрывающейся родственницей Николая Второго. Может. В голове крутилось заграничное слово, содержащее ответ на все его домыслы. Дело в том, что у Павла Андреевича был свой вопрос к загадочной гражданке.

-- Александр Федорович, сдается мне, что объект нашего интереса – ведьма! Что ты на это скажешь?

Не досмотрев кино про утонувший сапожок, я попытался состроить равнодушное лицо:

-- Согласно последним исследованиям Академии наук, ведьмы, лешие, домовые являются результатам нездорового состояния головного мозга. И доктора, и пациента.

-- Так все ж таки являются?

-- Являются, -- со вздохом согласился я.

-- По всему выходит, что Эмма Эдуардовна – ведьма? – спросил лейтенант.

-- Выходит – ведьма.

Павел Николаевич встал, с хрустом потянулся молодым телом, и принялся смотреть в окно. На улице быстро темнело и мокрый снег продолжал сыпаться из мокрого космоса. Он так бы стоял и стоял, отражаясь в грязном оконном стекле. Кулаки в карманах милицейских галифе, ноги немного шире плеч. Прочная уверенная стойка.

-- Управдом Керенский, у тебя работа найдется для оперативника в отставке?

-- В смысле – для тебя, Паша? – оторопел я, -- ты, вроде, в действующем личном составе?

-- Похоже, выпрут меня из этого самого личного состава, как дважды два – четыре!

-- За что же, Паша?

-- За нарушение субординации и служебной дисциплины.

-- Ишь чего выдумал, лишь бы не служить, -- сказал я строгим голосом, -- случаем, не к Эдуардовне в гости намылился?

-- К ней.

-- Дело в следующем. Объект наблюдения Эмма дверь незнакомым посетителям не отворяет. А посему – пойдем к ведьме вместе!

***

Идти было совсем недалеко. Моя казенная однушка располагалась на первом этаже, первого же подъезда. Эмма Эдуардовна жила в такой же квартирке следующего, на пятом этаже, то есть под самой крышей. Мы поднялись только до четвертого, когда я почуял неладное. Воздух загустел и наполнился практически незаметной вибрацией. Такую электрическую дрожь почувствуешь, если войдешь внутрь трансформаторной будки. Я коснулся плеча лейтенанта, шедшего впереди. Павел обернулся и пожал плечами.

-- Не чувствуешь? – прошептал я, как можно тише.

-- Чего?

-- Спустись на третий и медленно вернись ко мне. И чувствуй!

Паша скатился вниз, безбожно грохоча сапогами. Я поморщился с досады. В хрущевках слышимость была необыкновенная и Эмма Эдуардовна, наверняка, уже в курсе надвигающегося визита.

-- Почувствовал разницу?

-- Там плохо, а здесь еще хуже. Пошли дальше!

Два лестничных пролета, и мы стоим у входа в квартиру номер сорок. Дверь капитальная, плотно обитая дермантином с утеплителем. Медные шляпки гвоздей поблескивают в полумраке подъезда. Я было собрался натиснуть кнопку электрозвонка, как милиционер остановил меня.

-- Чего еще? – прошипел я.

-- На всякий пожарный, -- ответил Павел и вытащил из-за пазухи пистолет. Снял с предохранителя, передернул затвор, и направил в центр ведьминой двери.

-- Давай!

Очень осторожно я нажал на кнопку. Ровным счетом ничего не произошло. Прозвенел звонок внутри квартиры или нет, понять было невозможно. На лестничной площадке ни одним звуком не стало больше. Мне почему-то сильно захотелось домой.

-- Давай! Давай!

Я вдавил пластмассовую пуговицу, что было силы. И держал так минуту, а то и больше. Ноль реакции. Правда, на этот раз мне показалось, что я слышу тихий-тихий звонок очень издалека.

-- Откройте, милиция! – неожиданно рявкнул Павел Андреевич.

Бесполезно. Лейтенант Паша поставил Макарова обратно на предохранитель и ринулся на штурм.

-- Гражданка Эмма Эдуардовна! Немедленно откройте представителям власти, -- закричал он страшным голосом и ударил пистолетом в мягкий дермантин. Дверь бесшумно распахнулась, поскольку не была заперта. Мы переглянулись и вошли.

Внутри было темно и страшно. Непонятно, чего или кого мы испугались, но труханули основательно. К страху прибавлялась физическая паршивость и домой хотелось уже нам обоим.

-- Эмма Эдуардовна, у вас входная дверь не закрыта… на замок не закрыта! – довольно робко начал я, -- Эмма Эдуардовна, вам нехорошо? Может неотложку вызвать?

-- Гражданка, отзовитесь, пожалуйста, – не слишком уверенно произнес Паша, -- гражданка, вы дома?

И срывающимся шепотом в мою сторону:

-- Свидетель, зажгите свет, в конце концов!

Выключатель, в домах хрущевского типа, располагался крайне неудобно – на той стене, где обычно устраивали гардероб. Отыскать его под висящей одеждой – дело нелегкое, тут ничего не скажешь. Дрожащими руками я шарил по невидимой поверхности, не в силах понять, где девалась проклятая кнопка. И сам себе ответил – потерялась.

-- Ну!!! Свет давай!!!

Тут меня осенило – в комнате же выключатель на видном месте. Рядом с дверным косяком, в двух метрах от пола. Разум и организм протестовали отчаянным дуэтом. Через силу я шагнул в темноту и пустил электроток в лампу накаливания. Лучше бы я этого не делал. Сто гарантированных ватт осветили жуткую картину.

Все, что могло быть разбито, оказалось размолотым на мелкие кусочки. Чашки, тарелки, стаканы, фужеры на тонких ножках, хрустальная ваза, плафон люстры, стекла шкафчика-горки – осколки всего этого равномерно покрывали квадратные метры небольшой комнаты. И что самое жуткое – кусочки не лежали на паркете, а стояли, как оловянные солдатики. Причем, торчали острыми кромками вверх.

Единственное целое стекло сохранилось в старинных часах, висевших на стене. Столетний «EardlyNorton», по-английски невозмутимо, отсчитывал очень долгие секунды ужаса. В середине комнаты, на четвереньках стояла Эмма Эдуардовна. Седые волосы всклокочены, одежда изорвана, взгляд не содержал ничего человеческого. На пальцах рук выросли крепкие острые когти. Из-под верхней губы показались клыки, как у волка или большой собаки.

-- Фу бля!!! – коротко и громко прокомментировал ситуацию лейтенант Свирин.

-- А ну нах!!! – я тоже был краток.

Хозяйка решила поддержать беседу и завыла дурным голосом:

-- У-у-у-ходи!

Нас не пришлось долго уговаривать. Мы ломанулись на выход, не чувствуя под собой ног. Пришли в себя уже на улице. Частично.

-- Куда ты?!

-- Не знаю!

-- Давай за дом!

-- Да стой ты!

С большим трудом я затормозил драпающего лейтенанта. Мы обогнули дом и перевели дух только оказавшись на тыльной стороне пятиэтажки. Хмель улетучился без следа, пальцы дрожали, а зубы стучали. Свирин осторожно выглянул за угол. Погони не было. Мокрый снег падал также неопрятно, как и полчаса назад. Надвигалась ночь. Холодало.

-- Саня, у нас там осталось что-нибудь?

-- Не-а… Ты же сам на посошок разливал.

Помолчали. Покурили. Подзамерзли.

-- Интересно, кто-нибудь видел нашу ретираду? – я попытался оживить ситуацию, — вот смеха-то!

-- Никакого смеха. Преследовали опасного преступника. Невидимого!

-- Ну да. Повезло подлецу. Ушел.

Мы устало улыбнулись друг другу.

-- Труби отбой, лейтенант. Бери шинель, пошли домой.

-- Пошли, мастер. По дороге в магазин заскочим – конины еще возьмем, да на закусь чего. А то у тебя дома с хавкой напряженка, а ДЖЭК в стране чудес, хе-хе…

-- Магазин закрылся час назад, -- я глянул на часы и мне стало грустно.

-- Плохой ты мастер, коли тебя не знают в лавке. Пошли, я сам все организую.

На подходе к торговой точке, выяснилась моя полная неосведомленность. Я не знал, где в торговом центре служебный вход и как надо звонить. Павел просигналил «SOS» и пещера с сокровищами приняла нас.

Ночной портье долго разглядывал Пашкино удостоверение. Как будто Паша был подозреваемым, а приемщик – оперативным работником.

-- Чем Либерзон может вас порадовать?

-- Пять звезд и закусить!

-- Армянский коньяк и разный цимес из расчета на вашу комплекцию. Таки Либерзону все ясно!

-- Два армянских, -- хмуро уточнил Павел Андреевич.

-- Два армянских, -- эхом отозвался ночной коммерсант. -- Понятно. Либерзон не вчера родился. Поскучайте. Буквально десять минут. Либерзон умеет быстро.

Либерзон уложился в пять минут и денег у лейтенанта не принял.Угощение за счет заведения. Моя милиция снова меня бережет. Заходите – будем вам любезны!

Мы направились в мою штаб-квартиру. Не сговариваясь, дали здоровенного крюка, чтобы не забрести под окна квартиры сорок. На ходу, я заглянул в пакет от Либерзона. Мне показалось, что я сплю и вижу сон, будто мы с Павлом, на самом деле, братья Елисеевы и собираемся продегустировать посылку из рая, на предмет возможного сотрудничества. Неужели такие chefs-d'œuvres de l'art culinaire встречаются в продовольственных магазинах, а не в Музее истории мировой кухни? Исландская сельдь в винном соусе, карбонад, запеченный с мускатным орехом, копченые говяжьи языки, осетрина под хреном, буженина из свиной рульки, сыровяленый балык, черная икра, эстонская кровяная колбаса, свежий рижский хлеб и финское сливочное масло. Жирным плюсом ко всей этой кухне были две бутылки пятидесятиградусного коньяка «Двин».

-- Ну ничего себе, -- я показал Павлу содержимое пакета, -- с ума сойти!

-- Не надо с ума сходить, -- сурово произнес лейтенант, -- надо в эту лавочку ОБХСС пригнать. Для текущей взятки здесь многовато!

В который раз я убедился в коварстве людей, облеченных властью. Мне стало скучно и неинтересно. Тем временем, мы добрались до моего подъезда.

-- Покурим на пленэре?

-- Давай! – он достал пачку «Беломора» и вытряхнул на ладонь последнюю папиросу.

-- Ну я и фраернулся! Надо было взять куревом отовариться у передовика советской торговли!

-- Не надо… он сам положил, -- я выудил из продуктов две пачки импортных сигарет, -- хитер!

-- Умен и опытен!

Паландреич принялся искать зажигалку по всем карманам. Зажигалка исчезла категорически. Лейтенант продолжал шарить по закоулкам и вдруг замер, как игрушка с выпавшей батарейкой. При этом он побледнел так, что это было заметно даже в темноте.

-- Паш, ты чего?

-- Пистолет пропал…

-- Как – пропал? Почему? Где?

-- Ты серьезно спрашиваешь? – Пашка сжато озлился.

-- Да… то есть… нет, конечно… Может, по дороге выронил?

-- Пошли скорее! Найдем ствол! Весь снег с грязью перероем и найдем!

Мы пошли по маршрутам этого вечера. За дом, в магазин, из магазина – обратно домой. Бесполезно. Лейтенант Свирин чувствовал, как дымятся, прямо на плечах, погоны и с них печально осыпаются звездочки. Прощай, служба. Прощай, карьера. Прощай Либерзон с полной сумкой. Прости и прощай, я теперь никто и звать меня никем. Не услышать больше «Павел Андреевич» пацану двадцати с лишним лет. Родители назвали мальчика в честь киногероя, по которому вздыхали все половозрелые зрительницы Союза. Секс-символом был адъютант его превосходительства, штабс-капитан Павел Андреевич Кольцов, в исполнении артиста Соломина. Красавец-разведчик выкрутился бы из любого пердимонокля. А Паландреич Свирин – ни хрена́! Проклятая ведьма – это ведь ее проделки!

Пошли заново!

Когда мы в третий раз прочесали наши пути-дороги, Павел остановился, закурил и высказал следующее:

-- Вся эта движуха – сплошной самообман. Ждет меня старуха. Ждет и зовет. Там и пистолет. Там и разгадка. Сань, а ты давай-ка домой. Опрокинь там за меня стакан-другой.

— Вот уж хрен, да ни хрена! Вместе влезли в эту кашу, вместе будем и расхлебывать, -- я откупорил один из «Двинов» и принял характерную позу горниста, -- ну... за успех нашей экспедиции!

-- Успехом можно считать полный провал, при условии сохранения жизни. Ну, за победу!

В нехорошем подъезде сгустилась теплая темнота. Воздух больше не искрился электричеством и паникой. Все было обычно, никаких предвестников ужаса. И все равно было страшно. Опасность спряталась за обыденностью. Ничего, скоро свидимся, один лестничный марш остался.

На площадке пятого отчетливо пахло теплой кровью. Я знал этот запах, а лейтенант не знал. На этом основании, я отодвинул его корпус и шагнул в квартиру первым.

-- Эмма Эдуардовна! Простите великодушно за беспокойство! Павел Андреевич тут у вас свою игрушку позабыл слегка. Не извольте беспокоиться, мы сей же час тот предмет железный найдем и заберем насовсем! Эмма Эдуардовна, голубушка, отзовитесь!

Ответом была тишина. Недоброжелательная, настороженная тишина. Мы вошли в комнату и нам тотчас стало ясно, что разговаривать нам не с кем. В растекающейся бордовой луже, лицом вниз, лежала хозяйка квартиры сорок. Скорченное старческое тело распласталось на паркетном полу. Эмма Эдуардовна походила на дохлого ежа, оттого лишь, что с ног до головы была проткнута заостренными обломками.

Некоторые не вошли глубоко и выпали, оставив кровоточащие раны. Другие проникли в тело и изрезали внутренние органы. Из морщинистой шеи торчало несколько кусков стекла, напоминавшее оконное. Большие портновские ножницы вонзились в затылок ведьме. Кухонный нож распорол живот и увяз в кишках. Финка с наборной рукояткой вошла под лопатку и остановила сердце. Зрелище исключительной омерзительности схватило нас за полупустые желудки и сделала их совсем пустыми.

Павел хотел что-то показать мне, протянул руку к телу. Маленькие маникюрные ножницы подпрыгнули и впились ему в ладонь.

-- А-а-а! Сволочь какая! – заорал лейтенант.

Окровавленное тело едва заметно шевельнулось. Похоже, все только начинается. Мне нестерпимо захотелось домой.

-- Паландреич, ты пистолет нашел? Загостевали мы тут, засиделись у Эммы Эдуардовны. Пора и честь знать!

Лейтенант лихорадочно перекладывал разное барахло – подушки, коробки, выглаженное постельное белье. Пусто! Заглянул под диван, отодвинул шторы. Не пропустил удивительную вещь – оконные стекла изнутри были заклеены черной бумагой. Залез в шкаф – там висели одинаковые платья, такие же, как одетое на лежащее на полу тело.

-- Нет нигде. Или она его выбросила в окно, или он при ней. Надо досмотреть труп.

Труп оказался легким, словно предмет бутафории для спектакля для взрослых. Я крепко вцепился в худые лодыжки, а Пашка взялся за костлявые плечи.Мы переложили Эмму Эдуардовну на спину и ужаснулись выражению лица мертвой. Ведьма улыбалась, как деревянная кукла Буратино – от уха до уха. Приглядевшись, я понял – рот был разрезан так, что нижняя часть головы едва не отвалилась от верхней.

Половину жизни я, пожалуй, прожил, но не испытал такого страха и отвращения, как в квартире номер сорок, тем мартовским вечером.

Волыну хозяйка держала в правой руке, словно собиралась стрелять. Павел Андреевич наклонился забрать пистолет, но сведенная смертной судорогой рука крепко держала ствол. Лейтенант дернул посильнее и у трупа отвалилась челюсть, открывая жуткий рот. С трудом сдержав крик и рвоту, Павел с хрустом разгибал окоченевшие пальцы. Он старался и за страх, и за совесть и вскоре вернул себе табельное оружие.

Пока Павел Андреевич протирал Макарова кружевной салфеткой, случилось самое страшное. До сих пор у меня по спине начинают бегать ледяные муравьи, когда я вспоминаю этот эпизод. Внезапно ведьма захрипела и обхватила Павла за шею левой рукой. Милиционер задергался, не в силах освободиться от объятий.А мертвая ведьма тянула его голову к себе. Тут я вспомнил страшилку, как покойники воскресают, целуя живых людей.

-- Саша... помоги…

-- Сейчас! Сейчас! Не дай поцеловать себя – умрешь страшной смертью!

Перейдя в партер, на полу боролись два тела – живое и мертвое. Я отчаянно желал помочь Павлу, но не представлял, как это сделать. Надо отвлечь на себя внимание ведьмы. И тут я увидел зажигалку лейтенанта. Скорее всего, она выпала у него из кармана и теперь валялась у двери. Второпях я перекрестил прибор, сделал пламя побольше и поднес к пятке Эммы Эдуардовны. Носок домашней вязки оказался прекрасным горючим и через несколько секунд комната наполнилась страшным воплем. Ведьма оттолкнула Павла Андреевича с такой силой, что он пролетел мимо меня и приземлился только в прихожей. Подгоревшая бестия сбила огонь с ноги, стащила тлеющий носок и принялась изо всех сил дуть на обожженное место. Надо заметить, что получалось у нее скверно – разрезанный рот пропускал воздух кровавыми пузырями.

Из прихожей, неровными шагами, вернулся лейтенант. В руке он сжимал табельное, а его лицо выражало высокую степень решительной злости.

-- Ну что, «к поцелуям зовущая»? Как будем решать создавшийся конфликт интересов? Вот сейчас пристрелю тебя к растакой-то матери и аллес ин орднунг!

Существо, похожее на Эмму Эдуардовну, прекратило возиться со своей задней лапой и яростно оскалилось на говорившего. Мне показалось, что звук человеческой речи вызвал у ведьмы сильное раздражение. Лучше бы Павел не дразнил хозяйку квартиры. Интуиция орала мне в ухо, что это все добром не кончится. И мне ужасно захотелось домой. Сильнее всего за вечер.

-- Павел Андреевич! Пошли отсюда! Хватит на сегодня приключений! – так я упрашивал лейтенанта.

-- И оставить все, как было? – Павел опять с трудом сдерживал злость.

-- Да, все, как было. Пока мы с тобой не нарушили равновесие.

-- Так это мы во всем виноваты?! – лейтенант побелел от гнева.

-- Не во всем… но, кое в чем точно виноваты. Пошли домой!

-- Да пошел ты на хрен!

-- Лучше домой!

-- Сейчас пойдем! С дамой попрощаюсь и пойдем. Слышишь, управдом? Попрощаюсь и пойдем! – лейтенант пребывал в крайнем возбуждении. Ничего страшного, если не придавать значения тому, что он вооружен. Размахивая пистолетом, он ходил по комнате и что-то резкое бросал мне в лицо. Резкое и глупое. Будучи не в силах выслушивать испуганные обличения мальчика в погонах…

… -- БАХ!!!

Будь прокляты чеховские наблюдения за ружьями, помещенными в пространство пьесы. Антон Павлович, ну зачем вы были так категоричны? Вот теперь, два мужика сидят в пятиметровой кухне и молча не представляют, что делать дальше. А в гостиной спальне, на полу лежит вторично мертвая женщина, с аккуратной дырочкой во лбу и развороченным затылком.

-- Паландреич, что делать-то будем? – я завершил паузу.

-- Что делать, кто виноват и кому на Руси жить хорошо? – извечные, как русская душа, вопросы.

-- Чего? Бредишь?

-- Да нет, в сознании. Дальше программа такая: я иду звонить в участок, и по начальству. И еще туда, куда вам знать не стоит. Вы сидите здесь, очень тихо сидите и ждете меня. Ничего не трогаете. Не курите. Не открываете дверь. Никому. И самое главное – не сочиняете внутри головы трагедию в прозе или признательные показания в стихах. Бездействуете в ожидании моих указаний. Если меня нет в течении трех часов, вы или ложитесь на дно, или пускаетесь в бега, или прикидываетесь ветошью. Не знаю, что у вас лучше получается. Вам видней. Александр Федорович, очнитесь! Вы все поняли? Из всего, что я вам тут наговорил, хоть что-нибудь уловили?

Я вздохнул и кивнул головой. В прихожей хлопнула дверь и милицейские сапоги пересчитали ступени. Кухня могла показаться уютной, но в соседней комнате лежал труп убитой нами гражданки СССР. Об уюте не приходилось думать. Сумасшествие сквозило изо всех щелей, срывая с петель двери, ставни и мозги.

-- В общем дела такие. Ведьма родственников не имела, ни ближних, ни дальних, -- докладывал Павел, одновременно знакомясь с продуктами от Либерзона, -- так что тут претензий не будет. Соседям плевать, что человек пропал. Обыватели еще и порадуются.

Шивандары, шивандары,

Фундуклей и дундуклей!

Хорошо, что нет кошмара!

Без кошмара веселей!

Песенка из детской книжки прозвучала таким диссонансом к моему настроению, что я заплакал. Павел Андреевич понял причину моих слез по-своему.

-- Да ты не раскисай, квартирка не пропадет, я эти метры за себя возьму. Ты только вымарывать ведьму не спеши, документы запутай слегка, а уж дальше начальство самостоятельно заморочит дело. А я, тем временем экспресс-ремонт заделаю и бумажки нужные подберу.

-- Да при чем тут бумажки!..

-- Правильно – не причем. И мы с тобой не причем. Утром машина придет – спецтранс. С гробом. Похороним твою подружку честь по чести. Правда, под другой фамилией.

-- Какой фамилией?

-- А под любой. Все равно настоящей никто не знает. Можем написать любую. Можем написать «женщина номер такой-то» и поставить сегодняшнее число. Эмма Эдуардовна исчезнет навсегда, туда ей и дорога.

Странное дело – Павел Андреевич на глазах менялся. Как будто не знал, как вести себя. То обращался официально на «вы», то снисходительно, как старший брат с очень младшим. По-моему, он слегка спятил, убив человека. Хорошая подобралась компания на эту ночь – мертвая ведьма и вооруженный псих.

— Вот что я подумал, -- осторожно зашел я, -- все равно этой ночью мы не уснем. Так давайте попытаемся выяснить фамилию этой женщины.

-- Хочешь порыться в наследстве ведьмы? А, Керенский? – он рассмеялся собственной шутке, -- шанс есть. Поройся хорошенько, пока машину не подали. Может чего и надыбаешь. Но, смотри у меня, найдешь нужное – тащи ко мне. Ведь мы теперь друганы по жизни, а? Друганы, как братаны!

Вдруг, лейтенант стал серьезным и даже суровым. Долго шарил по кухонным шкафцам и полкам и, наконец, обрел искомое – пару жестяных кружек. Налил по полной, поднял свою:

-- Выпьем, Александр Федорович, за вечный покой новопреставленной рабы Божией Э-э-э…

Из комнаты раздался страшный грохот, треск и звон разбитого стекла. Мы растерялись – куда бежать? В гостиную или на улицу? В итоге остались стоять там, где стояли. С полными кружками.

-- Понял? О Нем вслух – ни в коем случае! – Павел не стал уточнять, а просто ткнул пальцем в потолок. Попал с первого раза. Как в лоб Эмме Эдуардовне.

-- Понял. Не чокаемся!

Как это произошло? Почему это произошло? И произошло ли именно то, что должно было произойти? На этой фразе бессознательное и сознательное встретились, помирились и слились воедино. Прямо в моей голове произошла мирная ментальная революция. Количество прожитых лет перешло в качество исторических галлюцинаций. Интеллектуальный багаж пришел в движение, ежеминутно открывая новые хронотопы, континуумы, электромагнитные поля и гравитационные ловушки. Коньячок был действительно крепок, кружка достаточно велика, а дринк – своевременнен. Экие кунштюки в голову лезут. Точнее – из головы.

Лейтенант Свирин, также переживал небывалый душевный подъем. Как не случиться подъему, когда, во-первых, мы победили, и, во-вторых, нам за это ничего не будет. Мы с энтузиазмом принялись за поиск документов Эммы Эдуардовны. В спальне-гостиной распотрошили старинный буфет из охотничьего гарнитура. Никакого признака официальных бумаг.

Где, в конце концов, старая ворона хранила паспорт, пенсионное, сберкнижку? В случае недоверия сберкассам (а такое у нас сплошь и рядом) и перехода на наличку, возникает вопрос – а где она спряталась, наличка-то? Не нашли. Не владела покойница ни портмоне, ни кошельком, ни гаманком в форме подковы. Помните такие, с отделением для мелочи? Похоже, ведьма жила при коммунизме. Как в народном стишке:

А будут ли при коммунизме деньги?

Конечно, будут. Только не у всех.

Мы осуществили перекур и промежуточный дринк. С души отлегло, в руки вернулась уверенная ловкость. К мертвому телу мы уже попривыкли. Но лейтенант Свирин все равно накрыл покойницу пикейным одеялом, стащив его с высокой кровати. Из соображений сострадания к человеку, находящемуся в столь пиковом положении.

Хорошенько пораскинув мозгами, мы решили сделать объектом наших поисков маленькую кладовку в конце коридора. Правда, из той каморки разило ядерным нафталином и нам пришлось откупорить – для детоксикации – вторую бутылку «Двина». Работа спорилась. Через пару часов мы нашли то, что искали, а именно – металлическую шкатулку, примерно под формат А4. На железных петлях висел миниатюрный замок. Я принес из дома шоферскую монтировку и железо не устояло.

Однако, нас ожидало серьезное разочарование. Ларец, действительно, хранил разные документы, справки и прочие дубликаты бесценных грузов. С виду, бумаги были вполне подлинные, в нужной степени потертые и помятые. Озаглавленные, как положено. Но, стоило взять документ в руки и поднести его поближе к глазам, как начинались чудеса. Или бланк казался незаполненным. Или вместо фотографии виделась детская картинка. Или имя и фамилия получались замазанными черной краской. Паспорт выступил главным фокусником: фамилия, обозначенная на первой страничке, менялась, как хотела. Мы разглядывали диковину вдвоем и каждый видел свой вариант. Видел, но не мог запомнить. Никоим образом. Стоило закрыть краснокожую паспортину, как в голове стиралась вся прочитанная информация.

-- Вы случайно не подскажете – это документы заколдованы или мы спятили? -- неуверенно спросил Павел Андреевич.

-- Я думаю – и то, и другое. Для полной ясности, произведем «experimentum crucis».

Я положил сумасшедший паспорт на стол и попробовал перекрестить. Руку свела болезненная судорога. Храбрый лейтенант пожелал сам осенить себя крестным знамением. Он занес было руку, но тут в кухонное окно влетел камень, сокрушив двойное стекло. Булыжник никого не задел, однако осколки стекла испортили нам часть закуски.

-- Вы знаете, господин Керенский… что-то я не хочу эту квартиру… совсем не хочу. Тут камни летают на пятый этаж и часы со стены падают… а если на голову? Вот сельдь исландская пропала… вся в битом стекле!

-- Мудрое решение, -- и я вздохнул с облегчением.

-- Да не больно-то и хотелось, -- с таким же облегчением вздохнул Павел Андреевич, -- и как вы с ней в одном доме живете… э-э… жили?..

-- Нормально жили. Вы поймите, Павел Андреевич, мировая гармония не состоит в уничтожении зла добром. Пока существует материальный мир, зло нельзя уничтожить. При условии, что добро также неистребимо. Каждая сила стремится увеличить свое скалярное значение и, в итоге, стремится ко злу. Жизнь возможна при правильном балансе зла и добра, танатоса и эроса, смерти и жизни, разрушения и созидания. Потому, что война добра со злом и есть жизнь.

Не знаю, понял ли Павел Свирин философические идеи, высказанные мной в его присутствии. В ученики, по крайней мере, не просился. Для облегчения ожидания труповозки, я решил поведать милиционеру Павлу метафизическую историю района, в котором некогда проживала ведьма Эмма Эдуардовна.

А ведьма – это ведьма и пишется – ведьма!

***

Фургон с гробом прибыл половину седьмого. Ужасно поздно, учитывая начало рабочего дня. Ужасно рано, учитывая беспокойный вечер и бессонную ночь. Водитель принес складные носилки с ремнями безопасности. Мы пристегнули покойную крепко, как пилота формулы один, и понесли на старт ее последней гонки.

Когда мы вышли из подъезда, я оглянулся и окинул взором темные окна. Ни один огонек не подглядывал за нами. Ну, а если кто-то наблюдал процесс общей жизни, не зажигая при этом свет? От этой мысли, я споткнулся и чуть не уронил свой край носилок. Представил, как бы это выглядело на самом деле, и меня разобрал истерический смех. Грузим мертвое тело в машину, а меня трясет от запертого в груди хохота. Втащили, положили на пол рядом с домовиной. Дверями хлопнули, и тут я не выдержал. Ржал, как сумасшедший, с каким-то деревянным гыканьем. Водитель нахмурился и молча протянул мне початую бутылку водки. Несколько глотков из горлышка, и меня отпустило. Остатки, одним разом, допил шофер. Выпил и выкинул бутылку в окно.

-- Сейчас поедем в Парголово, на спецплощадку. Ваша задача – пока машина в пути, уложить труп в ящик и заколотить, как положено. Инструменты в салоне, под сиденьем.

Гроб нам достался, как говорится, третий сорт – не брак. Некрашеные сосновые доски, из которых он был сколочен, изобиловали занозами и недовбитыми гвоздями. Стенки неплотно прилегали друг к другу, ввиду своей очевидной кривизны и неровности. Крышка не совпадала с нижней частью, а на дне был навален какой-то тряпичный хлам. При внимательном рассмотрении, ветошь оказалась сильно заношенным саваном.

Эмме Эдуардовне, похоже, домовина тоже не поглянулась. Мы аккуратно уложили ее, накрыли саваном и крышкой. С невероятным трудом, роняя гвозди и отбивая пальцы, приколотили верх к низу. Несколькими минутами позже, гроб начал подпрыгивать. Сперва невысоко – сантиметров на пять-шесть. Сначала мы не поняли сути – думали, машина идет по брусчатке или по улице Фаворского. Лишь когда ящик подскочил аж на целых полметра, Павел Андреевич постучал водителю в крышу. Фургон остановился. Гроб тоже остановился.

-- Какого ж хрена тут у вас творится? – прохрипел простуженный шофер.

-- Гроб с покойницей летает … и только мертвые с косами стоят … и тишина …

-- Да вроде барышня спокойно едет на кладбище?

-- Пассажирка протестует на ходу. Когда стоим, у нее душа спокойна!

-- Идиоты!.. Нам еще ехать и ехать! Урезонивайте свою подругу, как хотите!

Водитель обругал усопшую, нас живых, машину, начальство, погоду, небесную канцелярию, и много других вещей и явлений. Раз уж остановились, он обошел фургон вокруг, помочился на задний скат, вернулся в кабину, и мы поехали.

Через пару километров ведьма возобновила свои бесчинства. Гроб взлетал на метр, а то и больше, и обрушивался вниз со страшным грохотом. Пришлось снова останавливаться, материться и гадить на колеса. На этот раз мы отработали программу втроем, но ведьме было плевать на все наши усилия. Домовина начала летать, когда до места назначения оставалось каких-нибудь десять километров. Только теперь, деревянный ящик навострился еще и таранить потолок. Мы, с Павлом Андреевичем, пересели в кабину к водителю, и с ужасом прислушивались к тому, что творилось в салоне.

Перед самым кладбищем, случилось то, что должно было случиться. Народная конструкция не сдюжила, и гроб развалился по досочкам. Мы несколько озадачились, но водитель внес ясность:

-- Кто хочет косить и болтать, пусть ложится вместе с ней. Веселее будет. Кто жить желает – до света закопает эту падаль, вместе с досками, тряпками, гвоздями и прочими возможными уликами. Вот ваша яма, сейчас лопаты принесу.

Две доски, которые пошире, легли на дно, остальные поверх мертвого тела. Пока мы забрасывали Эмму Эдуардовну промокшей тяжелой землей, шофер заменил номера на фургоне. Старые он бросил в соседнюю могилу и закидал землей, сбрасывая куски почвы ногами в грязных сапогах.

-- Домой не повезу, у метро – на выход! – буркнул водитель, выкручивая руль на обратную дорогу.

-- Конечно, конечно! – поддакнул лейтенант.

А я, как всегда, кивнул головой, соглашаясь со всем, что происходит на свете. Кивнул и задремал. Оттого, что очень сильно устал и очень много выпил.

Павел Андреевич, не на шутку, загулял. По утрам я обнаруживал бедолагу спящим на коврике, в моем подъезде. Как старший товарищ, и как управдом, я долго терпел эти безобразия. Укладывал спать на свой диван. По ночам бегал к Либерзону за водкой. Уговаривал соседей не писать коллективных жалоб министру внутренних дел. Ничего не помогало. Парень опускался все ниже и ниже. И в один из серых дней произошло то, что должно было произойти. Но никто так и не узнал, что именно и как. Просто никто больше не видел Павла Андреевича. Ни живым, ни мертвым.

А вокруг яростно бурлило шоу, представление без сценария. Правила менялись каждый день. Потом правила исчезли. Вчерашнее преступление сегодня становилось обыденностью. Обыденность походила на праздник непослушания. Время от времени приходила мысль — что будет, когда праздник кончится? Где мы окажемся? Кем назовемся?

Как-то вечером, не слишком поздним, я трудился в ЖЭКовской каптерке. Списывал то, что украли. Готовил ко списанию то, что собирались украсть. Откладывал в сторонку то, что собирался украсть сам. В дверь постучали.

-- Да, да! Войдите!

На пороге стояла женщина небольшого роста с седыми волосами и пустым тяжелым взглядом.

-- Здравствуйте! Вот ордер на проживание в однокомнатной квартире номер сорок.

-- Как?!.. Как вас зовут?!..

-- Эльвира Эмильевна.