На восьмой день… (встречи с Гоголем)

Пожилой человек, звали которого А, маялся на диване, он потел, ворочался с боку на бок, то включал, то выключал телевизор, смотрел в телефон, бегал в ванну ополоснуть лицо и снова валился на диван. Отпуск, так желанный все одиннадцать месяцев, на восьмой день превратился в унылую пытку — пожилой человек не знал, куда себя деть. Посуду он перемыл, полы подмел, белье постирал. Какое-то дело ещё можно было найти, но всё казалось ему скучным, не стоящем того, чтобы поднимать зад с дивана. Даже мысль о недописанном романе была пожилому человеку противна.

Наш герой понимал, что будет киснуть на этом диване остаток долгожданного отпуска, а потом с облегчением вернется на службу. Мысль о неотвратимости такого времяпрепровождения точила пожилого человека изнутри не давая покоя. Николай же Васильевич, который вносил разнообразие в трудовые будни А, как назло, давно не появлялся.

В очередной раз поворачиваясь с боку на бок, пожилой человек неожиданно вспомнил про бога. «А что делал господь после сотворения мира? Шесть дней он трудился, как угорелый носился над земной твердью и водами, творил небесную сферу, сеял семена, растил всходы… На седьмой день — отдыхал. А на восьмой? Что делал господь в понедельник?», — задавался вопросами А, разглядывая с дивана пожелтевший, треснувший поперек потолок.

Нужно признать, что пожилой человек когда-то читал Книгу Бытия, но было это давно и подробностей А не помнил. Мысль о восьмом дне настолько захватила пожилого человека, что он и думать не мог ни о чём другом. Лихорадочно перебрав в голове все возможные варианты: от простого — наблюдал за творением рук своих, до мудреного — совершенствовал дело рук своих, пожилой человек решил обратиться к писателю, который, по его мнению, был более осведомлен в таких делах. Заскочив по пути в гастроном, пожилой человек добрался к началу Гоголевского бульвара и в полном душевном раздрае остановился у подножия памятника.

Гоголь на постаменте как обычно стоял с книжкой в руке, в шинели, с постным лицом, не выражающим ровным счётом ничего.

— Николай Васильевич, не желаете ли выкушать грамм сто пятьдесят? — издалека начал пожилой человек.

— А ты поднеси! — скосив глаза на пожилого, произнес писатель.

Пожилой человек вынул из кармана бутылку и поманил писателя. Тот огляделся вокруг, и увидев, что никто не смотрит слез с пьедестала. Приятели пристроились невдалеке на лавочке и стали делиться последними новостями, между которыми потихоньку выпивали.

Был день. По бульвару спешил на обед служивый люд, бегали физкультурники, сбрасывая килограммы и килокалории, пенсионеры отдыхали на лавочках. На приятелей внимания не обращали.

Наконец пожилой человек решился задать свой вопрос про восьмой день. Услыхав, Гоголь аж поперхнулся.

— Знаешь, брат, я больше по всякой нечисти. Вий, черти, злыдни, вурдалаки — это пожалуйста. А божьи дела…

— А как же «Выбранные места из переписки с друзьями»? Глубоко религиозное сочинение. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом… — заспорил пожилой.

— Так то когда было! Девятнадцатый век, допотопные времена, до паровой тяги… — Гоголь замолчал, задумавшись.

Когда до донышка бутылки оставалось совсем немного на бульваре объявилась толстая тётка с метлой. Красномордая дворничиха с бородавкой, готовой вот-вот выпрыгнуть из-под носа толстухи, важно шествовала вдоль бульвара. Увидев собутыльников, тётка застыла и некоторое время соизмеряла парочку с пустым постаментом, а после зашлась:

— Ты куда это, сукин сын, сдриснул?! — шумела работница метлы, обращаясь почему-то к пожилому человеку. — Нешто можно слазать! А ну дуй обратно! Нечего тут безобразить.

Пожилой с недоумением смотрел на разбушевавшуюся бабу, крики которой уже стали привлекать внимание.

— Ото ж гадство! — не выдержал Николай Васильевич. — Сгинь, ведьма!

С этими словами писатель попытался плюнуть бабе на хвост, но та ловко увернулась и замахнулась метлой на Николая Васильевича.

— Ужо я тебя! — шумела ведьма, размахивая своим оружием и подступая к приятелям.

— Вот же чортова баба, — оценил ситуацию Николай Васильевич. — Бежим!

И друзья побежали.

В тот же миг дворничиха вскочила на метлу, взлетела в воздух и, сделав крутой разворот, понеслась следом.

Пожилой человек и писатель бежали по бульвару не замечая лип, так прекрасных в это время года, мимо лавочек с пенсионерами; они обгоняли физкультурников с их калориями и килограммами. Как свидетельствуют очевидцы, парочка неслась на всех парах. А позади с шумом бороздила воздух толстая тётка верхом на метле.

Неизвестно, чем бы закончилось дело, но у самой станции «Кропоткинская» Гоголь крикнул, указывая на низкое бетонное сооружение с буквой М на двери:

— Сюда! Сюда давай!

И приятели заскочили в общественный туалет. Ведьма было сунулась вслед, но была остановлена бдительным билетёром на входе. Тот потребовал денег за вход. Баба было прикинулась уборщицей, предъявляя метлу как доказательство, но билетёр своих знал в лицо.

Тяжело дыша, приятели стояли среди кафельной залы. Журчала вода. Щелкая, мигала неисправная лампа дневного света.

— Может и господь на восьмой день отбивался от нечистой. Прятался в нужнике, переживал, что натворил, а переделать уже не мог. Процесс пошел… — высказался А.

— Нашёл чем заняться в отпуске, — отреагировал писатель, — на диване бы лучше лежал.

Приятели ещё долго сидели в сортире пока толстуха бушевала снаружи. Вышли под вечер. Аллея пустовала. Пахло липами. В будке у входа обиженная продавщица торговала теплой абрикосовой. Друзья неспеша отправились вдоль аллеи к исходу бульвара.

Такой вот день, такие дела.