Подвеска из обсидиана
Сначала она кричала в голос, будто надеясь, что среди стука железных колёс её кто-то услышит, возьмёт на руки, накормит и обогреет. Когда на крик уже не оставалось сил, тихонько плакала. Колёса тем временем то громыхали в полную силу, то затихали, а то и вовсе останавливались, чтобы через некоторое время продолжить свой адский грохот. Холодный ветер нещадно свистел, выдувая последние остатки тепла. Когда колёса остановились, а ветер, наконец, перестал дуть, у неё не было сил даже плакать. Она уже видела странных крылатых созданий в белых одеждах, с обручами на золотистых волосах, и готова была лететь к ним, как вдруг какой-то дядя в яркой оранжевой одежде взял её на руки. Вскоре около него собрались другие дяди и тёти, одетые в такую же оранжевую одежду. Все они громко интересовались, какая собака женского рода сунула новорождённого младенца в товарняк, и предлагали эту особу либо кастрировать, либо и вовсе поставить к стенке.
Потом её принесли в какую-то комнату и сунули в рот бутылочку. Сухие, потрескавшиеся от холода губы почуяли молоко, на которое она тут же жадно набросилась.
- Бедняжка! Сколько ж она не ела! И замёрзла вся. Чудо, что вообще жива осталась. Это откуда поезд?
- Из Еката.
- Повезло, что сейчас лето! А то бы… Надо вызывать полицию, пусть родителей в розыск объявляют…
Потом она слышала другие голоса – дядь в серых формах - из которых также не понимала ни слова.
- Ну, что, связался с полицией Ебурга? Есть заявления о пропавших детях?
- Так точно! Только всё не то. Пятеро пропавших – ученики восьмого класса, которые уже убегали из дома и привлекались за распитие. Один – двухлетний пацан, и подозревают, что его украл папаша. Младенец был один, но его уже нашли – папаша напился и забыл на остановке. Ну, а больше за эту неделю заявлений не было… Да, наверное, очередная пьянь родила и избавилась.
- Значит, оформляем в детдом…
Потом её снова куда-то везли. Странное здание, коридоры, много детей.
- Андрей Владимирович, принимайте новенькую. Круглая сирота, родители неизвестны, нашли в товарном поезде…
Сквозь сон она слышала шуршание бумаг, снова голоса дядь и тёть.
- Как записывать будем?
- Откуда, говорите, поезд прибыл?
- Из Екатеринбурга.
- Раз так, пусть будет Екатериной. Ну, а фамилию и отчество дам свои…
***
«Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на поезд номер семьдесят восемь Москва-Екатеринбург. Время отправления поезда – тринадцать часов тридцать минут…».
- Места шесть, восемь… Проходите, пожалуйста!
Проверив по УКЭБу фамилии пассажиров, Катя вернула им паспорта и посмотрела на часы. Последние, которые должны были сесть по Москве. Следующая посадка – через четыре с половиной часа в Нижнем Новгороде.
Вот уже и время отправления. Убрав подножку, девушка посмотрела вдоль состава и, убедившись, что другие проводники не держат красных флажков, также выкинула зелёный – сигнал машинисту, что всё в порядке, можно спокойно отправляться. Затем закрыла зверь тамбура, прошептав про себя традиционное: «Господи, благослови! В добрый путь!». Она снова ехала в город, в котором двадцать лет назад появилась на свет.
Повторная проверка документов, информация для пассажиров об услугах, предоставляемых РЖД… Всё сделано, теперь можно немножко посидеть в служебном купе с табличкой: «О вас заботится проводник Екатерина Фролова» и попить кофе со Светой. Завтра ночью заботиться о пассажирах будет она, а послезавтра, по прибытию в Екатеринбург, Катя отпустит пассажиров, приберёт, что надо и, оставив напарницу отсыпаться на вагоне, снова пойдёт гулять по улицам города, всматриваясь в лица прохожих – женщин от тридцати пяти лет – и ища в них знакомые черты…
- Не понимаю, Катюха, зачем тебе это? – Света откровенно удивлялась. – Допустим, найдёшь свою маму. И что дальше?
- Да просто хочу посмотреть ей в глаза и спросить, как у неё хватило совести так поступить со мной?
- Знаешь, приличная женщина вряд ли вот так возьмёт и сунет в товарняк собственного ребёнка. Скорей всего, это какая-нибудь опустившаяся алкашка, и совесть свою давно уже пропила. Если бы сдала ребёнка в детдом, я бы ещё могла как-то понять, но чтобы вот так… Хорошо ещё, поезд ехал в Москву, а если бы во Владик?
Умом Катя и сама понимала, что скорей всего, совести у её биологической матушки давно уже не осталось. В детском доме она видела много детей, которые остались сиротами при живых родителях. Просто те самые родители выбрали водку, которая превращала их в сущих демонов. Близнецов Колю и Олю вечно пьяная мамашка избивала, заставляла побираться и морила голодом, Иру забрали из семьи после того, как её изнасиловал по пьяни родной отец, а Егора родители, в очередной раз налакавшись, чуть вовсе из окна не выкинули. Помнила Катя и ежедневную молитву, которой научил детей директор детдома Андрей Владимирович: «Господи, помилуй наших пап и мам, чтоб они покаялись и вернулись к нам!».
Сначала она верила, что в один прекрасный день мама приедет и скажет: мол, я поняла, что поступила ужасно, теперь хочу забрать Катюшу домой! И тогда Катя простила бы ей всё на свете. Но мама не спешила приезжать. Став старше, девочка почти смирилась с мыслью, что мама никогда не раскается и не приедет. Но какая-то часть её всё же надеялась на чудо: а вдруг?
Однако Свете, которая воспитывалась в любящей семье, этого не понять, хотя сейчас она сама была матерью-одиночкой. Но когда её, беременную, бросил муж, мысль о том, что она станет мамой, напротив, спасла её от депрессии. «Я понимала, что ради ребёнка просто обязана жить дальше, несмотря ни на что», - как-то поделилась она с Катей.
- Кстати, Свет, я тут недавно письмо получила.
- От этого своего правозащитника?
- От него самого. Он так интересно рассказывает о своей малой родине, зачитаешься!
С Александром Соколицыным Катя познакомилась совершенно случайно. Она уже даже не помнила, как подписалась на Телеграм-канал оппозиционного издания «Золотая саламандра». Как журналист Соколицын много писал о злоупотреблениях чиновников, о нарушениях прав свердловчан, о полицейском беспределе, о беззакониях в отношении призывников, не боясь при этом гнева сильных мира сего. «Лезет в пасть к чёрту», - говорила о нём Света и отчасти была права. За униженных и обездоленных Соколицын готов был сражаться, не щадя живота своего. За свою отчаянную смелость и принципиальность он ожидаемо получил от местных властей наказание – был арестован по явно надуманному поводу и отправлен в тюрьму. Тогда Катя и решила ему написать. Письмо, правда, получилось до ужаса банальным: держитесь, мол, благородный рыцарь, верю, что Вы невиновны и мысленно с Вами!
Ответ пришёл не так чтобы быстро – всё-таки тюремная цензура пока проверит, да и почта нынешняя оперативностью не очень-то отличается. Соколицын был растроган словами поддержки и от души благодарил Катю за её доброту.
О себе Катя ему писала немного – только то, что родилась в Екатеринбурге, но с детства живёт в Москве и как проводник частенько наведывается в его родной город. Видимо, поэтому Соколицын и решил провести ликбез для землячки и стал рассказывать об истории города, о местных достопримечательностях. Не раз Катя обещала себе как-нибудь выбраться их посмотреть, но на деле, оказавшись в Екатеринбурге, снова и снова искала в толпе прохожих родную мать. Притом она даже не совсем представляла, какие слова скажет ей, если та вдруг найдётся.
Пассажиры в этот раз попались довольно проблемные. Не успела Катя допить свой чай, как пассажиры подошли и пожаловались на неадекватного соседа – контуженного военного, который мало того, что напился, так ещё и ведёт себя агрессивно. Пришлось идти в купе и делать предупреждение, на которое шумный пассажир, не выбирая выражений, дал понять, что ему… Словом, абсолютно всё равно, и вообще ему как участнику специальной военной операции все должны в пояс кланяться и сапоги целовать. Кончилось тем, что его высадили по Владимиру с нарядом полиции. Когда его уводили, он ещё долго кричал, какие все вокруг твари неблагодарные – совсем не уважают ветеранов боевых действий.
При приближении к Нижнему Новгороду пришлось искать двоих – тоже военных, чтобы предупредить о том, что скоро их станция. Найти их удалось в вагоне-ресторане, где они, забыв обо всём, выпивали уже вторую по счёту поллитровую бутылку водки и делились воспоминаниями о своих подвигах ратных. Поскольку в таком состоянии они уже и не помнили, где их вагон и купе, Катя вынуждена была буквально за руки их провожать к нужному месту, молясь о том, чтобы они на полпути не завалились. Слава Богу, выпроводила, высадила, новых посадила, и поезд, как ни в чём не бывало, поехал далее на Урал. Казалось, все напасти, наконец, позади.
Однако очень скоро Катя поняла, что это только казалось. Женщина, выкупившая полностью всё второе купе, почти сразу отправилась в вагон-ресторан. При этом пассажирка выглядела вполне ухоженной и приличной – от таких меньше всего ожидаешь каких-то сюрпризов. Тем не менее уже за полночь директор вагона-ресторана буквально притащил её под руки, пьяную до блевоты, которая мгновенно запачкала пассажирский тамбур. При этом она, плача, жаловалась, что все мужчины подлецы и бабники и желала своему мужу, очевидно, покойному, чтоб ему земля была стекловатой.
Пришлось Кате убирать за ней, радуясь, что завтра эта проблемная пассажирка выходит в Перми. Конечно, лучше бы в Кирове – туда поезд прибудет скорее, но хотя бы не до самого Екатеринбурга.
Впрочем, к моменту прибытия поезда в Киров дама уже достаточно проспалась, и хотя она часто хваталась за голову, и походка всё ещё была неуверенной, вела себя вполне адекватно. Поравнявшись со служебным купе проводника, она смущённо опустила глаза:
- Пожалуйста, извините меня за вчерашнее! Я на днях мужа схоронила…
- Бывает, - ответила Катя. – Сочувствую Вам!
- Если бы Вы знали, как он умер! Ведь это я его фактически убила. Но с другой стороны, он мне сделал очень больно. Не надо было подсовывать ему обсидиановую подвеску!
Тут только Катя заметила, что пассажирка вертит в руках чёрный, похожий на каплю, кулон в серебряной оправе на цепочке из потемневшего серебра. Только какое отношение она может иметь к смерти взрослого мужчины?
- А ведь я и сама не верила, что так будет, - продолжала тем временем пассажирка. – Мне этот кулон достался от бабушки. Она говорила, обсидиан – камень шаманов и пророков, раскрывает правду, делает тайное явным. Говорила, если подозреваешь человека во лжи, нужно положить этот кулон на видное место, где он может его увидеть, и тогда он сам возьмёт его в руки и расскажет всю правду. Я думала: это сказки. А тут подруга говорит, что видела моего Костю с какой-то фифой, что они целовались. Я тогда приревновала, решила его проверить. Хоть и не особо верила, что бабушкина подвеска раскроет всю правду, но совсем уже отчаялась. В общем, положила я её на комод. И тут Костя пришёл, взял её и сказал: «А знаешь, Варя, я тебе давно уже изменяю, да и вообще никогда тебя не любил. Я женился на тебе только потому, что ты дочь начальника, хотел денег. И если бы я мог вернуться в прошлое, я бы поступил точно так же». Знаете, я просто охренела от такого признания, извините за грубое слово! Я ж ему верила!
- Понимаю! Грустно услышать такое от любимого человека!
- Не то слово! А потом… Потом он упал на пол и стал корчиться в судорогах. Я звонить в скорую. Только когда скорая приехала, ничем помочь уже не смогли – уже был мёртвый. А ведь бабушка говорила, что если человек, взявший кулон в руки, не раскаивается в содеянном, он умрёт. Ну, а я-то не слишком в это верила. К тому же была так зла на Костю. Мне не раз шестое чувство подсказывало, что наверняка изменяет, но я гнала от себя эти мысли.
- Ну, так, может, подвеска здесь и не при чём? Может, Ваш Костя чем-то болел?
- В том-то и дело, что был здоров, как бык. Врачи ещё удивлялись, почему у молодого здорового мужчины случился сердечный приступ? Проводили экспертизу: может, его отравили? Но ничего такого не обнаружили… Зачем я только пыталась узнать правду? Жила бы с ним, верила бы и дальше, что любима, а так всё потеряла одним махом: и мужа, и доверие к нему. Да и я тоже хороша – купилась на красивые слова! Теперь думаю: неужели меня можно любить только за деньги?
- Ну, что Вы? – утешала её Катя. – Вы молодая, красивая, просто Вам попался не тот человек. Уверена, Вы ещё встретите своё счастье!
- Спасибо Вам! Вы такая добрая, хорошая! Дай Вам Бог счастья! И ещё раз извините, что доставила Вам столько проблем!
После этого пассажирка удалилась в своё купе, и до самой Перми Катя её не видела. При высадке она ещё раз поблагодарила Катю и пожелала ей всего наилучшего.
Поскольку в Перми во второе купе никто не садился, Катя позволила себе начать его уборку после отправления. Собрать бельё, убрать со стола, пропылесосить. Под столом Катя обнаружила обсидиановую подвеску. То ли пассажирка её забыла, то ли попросту решила, что от неё одни беды, и лучше её не брать.
В служебном купе она долго не могла заснуть – всё вертела подвеску в руках, и в голове роились самые разные мысли. А ведь если на улицах Екатеринбурга найдётся женщина, похожая на мать, можно будет положить перед ней эту подвеску. Тогда мать возьмёт её в руки и во всём признается.
«Но ведь если у неё в душе нет раскаяния, она умрёт, - напоминала Кате другая половинка её души. – Имею ли я моральное право отнимать жизнь у той, что меня на свет породила?»
«Да, она меня породила, - спорила с ней первая. – Но она же и пыталась меня убить. Если бы товарняк задержался, или погода была бы холоднее, я бы сейчас здесь не сидела».
«За это надо судить по закону, а не устраивать самосуд! Чем я в таком случае буду лучше неё? Тем более что я ей жизнь не давала, так по какому праву я собираюсь её отнимать?»
В конце концов, та половинка, которая была против, одержала уверенную победу.
«Не буду больше искать мамашку! Пусть живёт, как хочет! Бог ей судья!»
И всё же она выйдет в Екатеринбурге. Ведь завтра как раз судебные слушания по делу Соколицына. Нехорошо будет, если она так и не навестит своего друга по переписки.
***
Впервые за всё время Катя не слонялась бесцельно по улицам Екатеринбурга. В этот раз она шла строго туда, куда указывал навигатор.
В здание суда она явилась почти тютелька в тютельку. Только и успела, что снять и сложить пальто и подняться на второй этаж, как в зал начали запускать людей. Родственники, пресса, вольные слушатели…
Несмотря на то, что Катя очень хотела увидеть своего друга по переписке, она старалась зайти одной из последних. Вдруг места в зале на всех не хватит, а тут наверняка собрались люди, которые его знают, и чьё присутствие обрадует Соколицына больше, чем девушки, которую он встречал только на страницах писем. Однако как оказалось, волновалась она зря – места хватило всем. Проходя мимо аквариума, в котором находился подсудимый, Катя кивнула ему. Тот в ответ улыбнулся ей бледными губами. Она хотела ему что-то сказать, однако приставы стали подгонять пришедших, чтобы рассаживались по местам.
Кате досталось место во втором ряду – между двумя мужчинами, один из которых был постарше, а другой – Катин ровесник. Оба из них, по всей видимости, были лично знакомы с Соколицыным. Судя по тому, как они приветствовали друг друга через стёкла «аквариума». Сам же подсудимый, несмотря на бледный и уставший вид (Катя знала, что в СИЗО он подвергался пыткам), держался бодро, улыбался, знаками давал понять, что не теряет присутствия духа. Глядя на него, Кате хотелось то плакать, то улыбаться ему в ответ. Солнечный лучик, проникая через окно, падал на его лицо, делая его таким светлым и благородным, что девушка всё же не сдержала улыбки. Правда, в следующий момент ей стало несколько неловко.
«О чём же я думаю? Тут хорошего человека сажают ни за что, а я про какую-то эстетику».
Чтобы отвлечься от неловкости, Катя решила получше сложить пальто. А заодно и вытащить из кармана подвеску, а то вдруг выпадет. Однако запустив туда руку, не обнаружила её там. Видимо, уже выпала. Надо будет уходя, поискать на нижнем этаже.
Вскоре появилась и судья, Марина Малышкина. Прежде Катя её не видела, однако думала, что с такой ласковой фамилией это должна быть внешне приятная тётенька. Хотя бы внешне – судя по тому, что она уже не раз безо всяких оснований оставляла Соколицына под стражей, внутренне она совсем даже не приятная. Но теперь, видя её вживую, девушка поразилась, насколько в человеке может быть всё отвратительно. Хотя, если быть справедливым, черты лица судьи отнюдь не были уродливыми – даже наоборот, Катя уловила в них что-то знакомое. Но глаза и само выражение – в них так и сквозила какая-то необъяснимая злоба. Казалось, такая хладнокровно замучает кошку на глазах у плачущего ребёнка и получит от этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Впрочем, через минуту Кате подумалось, что, возможно, у неё просто замылен глаз – она же знает, что эта судья держит в СИЗО её друга, вот и кажется, что всё в ней злое. А в быту она может быть вовсе и не такая.
Тем временем все, как положено, встали, затем сели обратно. Судья обвела глазами зал и вдруг заговорила с неприкрытой ненавистью:
- Значит, так, девушка во втором ряду, в синей кофточке, слушай сюда!..
Катя невольно провела глазами по всему ряду: вдруг эта фраза обращена к кому-то другому. Но нет, из всех собравшихся пуловер цвета электрик был только на ней. Странно! Почему у судьи вдруг возникли претензии именно к ней?
- Думаешь, я тебя не узнала, за дурочку меня держишь? Живучая же оказалась, дрянь!..
Собравшиеся в зале в недоумении переводили взгляды то на судью, а то на Катю, не понимая, почему вдруг судья вдруг ни с того ни с сего накинулась на девушку, которую до этого никто на заседаниях не видел. Да и сама Катя не понимала, где они прежде могли встретиться, и откуда судья Малышкина узнала о её чудесном спасении. Однако посмотрев на её руки, увидела, как та вращает в них подвеску. Ту самую, которую Катя потеряла. Неужели?..
- Ты точная копия меня молодой, - продолжала тем временем судья. – Тогда я как раз и забеременела в первый раз. Не от мужа – он был в рейсе. Вот так ты меня подставила! И ведь по срокам никак не скажешь, что это его ребёнок. Хотела сделать аборт – врачи отказались, сказали, беременность сложная, и прерывать её может быть опасно. Пришлось брать отпуск, чтобы соседи не видели меня с животом, и рожать в другом конце города. Я даже не думала оставлять ребёнка. Как только родила, выписалась из больницы, сразу пошла в депо и сунула ребёнка в товарный поезд…
Удивлённое молчание присутствующих сменилось возгласами шока и возмущения. Если к беспределу в отношении оппозиционеров и правозащитников уже давно, по всей видимости, все привыкли, то новость о попытке убить ребёнка оказалась из ряда вон выходящей.
- Вы?
- У меня нет слов!
- Это ужасно!
- Да Вы чудовище!
- Вас самих надо в тюрьму, а ещё лучше в психушку!
Как во сне, Катя слышала эти недобрые слова в адрес председательствующей и с трудом верила, что эта женщина и есть мама, которую она так долго искала.
Даже подсудимый, который по роду деятельности повидал многое, был поражён:
- И этот, с позволения сказать, человек, судит меня за дискредитацию армии! Ну-ну!
- А ещё и на девушку наехали! – заговорил Катин сосед, который помоложе. – Да Вам после такого нужно у неё прощения просить. На коленях.
- Тишина в зале суда! – рявкнула Малышкина. – Просить прощения я буду тогда, когда у меня из задницы мартышка выскочит! Об одном жалею – что ты выжила! Надо было тебя удавить в колыбели! Или утопить, чтоб уж наверняка! Будь ты…
Она не закончила свою мысль, ибо тут же схватилась за горло, лихорадочно срывая с себя мантию. Затем упала на пол и стала корчиться в судорогах. Приставы, которые также были удивлены, с чего это судью вдруг потянуло на исповедь, засуетились. Кто-то пошёл звать скорую. Один из приставов приблизился к Малышкиной, которая, дёрнувшись в последний раз, осталась лежать неподвижно, пощупал пульс…
- Ну, чё там?
- Да всё, труп.
Катя с трудом помнила, как выбежала из зала и почти упала на скамейку во дворе. Сколько раз она представляла встречу с матерью, сколько раз прокручивала в голове те слова, которые ей скажет. Ей казалось, что это непременно будет пропащая особа, которая давно уже на «ты» и с водкой, и со всеми крысами на ближайшей помойке. И эта особа в её воображении, дыша перегаром, то лепетала, что вынуждена была так поступить, потому что нечего было кушать, то вообще не могла вспомнить, когда и кого рожала, то обрушивалась на неё с матерной бранью и гнала прочь. Но никогда Катя и предположить не могла, что это будет статусная дама, и что она, признавшись во всём, умрёт прямо на её глазах. Лучше бы это и в самом деле была какая-нибудь пьянь подзаборная!
Она не знала, сколько она сидела, закрыв ладонями мокрое от слёз лицо, прежде чем её окликнул приятный мужской голос:
- Простите…. Примите мои искренние соболезнования! Я не знал, что она… Ваша мама.
Катя подняла голову. Рядом с ней сидел тот самый сосед, который советовал судье просить у неё прощения на коленях.
- Да какая она мне мама? – мрачно произнесла девушка. – Мама – это та, которая любит и заботится. А её у меня никогда не было.
- Очень хорошо Вас понимаю! Сам вырос в детдоме.
- Тоже бросили?
- Папа умер, а мама… Она начала пить, как не в себя, водить домой всяких алкашей. Мне тогда десять лет было. В общем, я стал ей мешать устроить личную жизнь, и она сдала меня в детдом.
- Да, алкашка - и та поступила благороднее! Она хоть в детдом, а моя – в товарняк и с концами. Ещё и жалеет, что не убила.
- Честно, я и сам в шоке! Судья Малышкина никогда не казалась мне добрым и справедливым человеком, но такого я даже от неё не ожидал. Странно только, чего это её вдруг на исповедь потянуло? Да ещё и прямо на судебном процессе.
- Это из-за подвески с обсидианом. Я её случайно уронила.
Однако в следующую минуту Катя испуганно прикрыла рот рукой. Ещё как молодой человек примет её за сумасшедшую. Но тот, видимо, истолковал эти слова по-своему.
- Видимо, подвеска как-то связана с тем, что она натворила. И Вас увидела, похожую на неё молодую. И это вывело её из равновесия. Я даже когда вместе с детдомовскими яблоки воровал, нервничал – всё мне казалось: вычислят, накажут. А тут убийство… Вернее, попытка. Понятно, почему она так разволновалась, что даже сердце не выдержало.
- А сама всё рассказала...
- Наверное, подумала, что это лицо, эта подвеска появились здесь не случайно – что узнали о её преступлении и пришли разоблачать. Если бы к нам в детдом тогда наведались хозяева дачи, ну, где мы яблоки воровали, у меня бы тоже первая мысль была, что нас вычислили и пришли разбираться.
- Но я надеюсь, Вы сейчас воровать не пойдёте?
- Конечно, нет. Тогда малой был, глупый, нам, пацанам, казалось, что это так круто. И даже не сами яблоки нам были так нужны, сколько драйв.
- Да уж, понимаю. Сама в десять лет пошла на это дело с пацанами, девчонками. И так гордилась, что взрослые меня с собой взяли. Им же было по четырнадцать, и мне хотелось доказать, что я их достойна.
- И как? Не поймали?
- Их – нет, а меня – да. Я залезла на яблоню, скидывала яблоки, а они стояли внизу, ловили. Когда хозяин вышел, все убежали, а я не успела. В общем, привели меня в детдом за руки прямо к Андрею Владимировичу. Я других не сдала, побоялась, что буду стукачкой. Но воровать яблоки больше не ходила и с этой компанией не общалась. Что они за друзья, раз меня бросили?
- Я тоже предателей не люблю! Кстати, может, познакомимся? Меня зовут Павел… Можно просто Паша.
- А я Екатерина… Можно просто Катя. Кстати, в честь вашего города меня так и назвали. Был бы товарняк из Владивостока, наверное, назвали бы Владой. Хотя оттуда я бы до Москвы живой не доехала.
- Да уж, представляю, что Вам пришлось пережить! Но позвольте спросить: Вы приехали в Екатеринбург к Соколицыну? Или захотелось увидеть город, где родились?
- Прежде всего, по работе. Я проводница… Да, как-то нехорошо получилось с этим благородным рыцарем. Пришла поддержать его, а тут такое…
- Может, у Вас ещё будет такая возможность. Думаю, Александр Викторович будет Вам рад. Он по жизни очень общительный.
- Как бы он теперь не стал воспринимать меня как дочь судьи.
- Не будет. Он человек умный, понимает, что сын за отца не ответчик. Ну, и дочь за мать, соответственно, тоже.
- А Вы, я так понимаю, его хорошо знаете?
- Да, он мой друг и коллега.
- Получается, Вы, Паша, тоже правозащитник? И Вы не боитесь? Ну, что можете…
- Конечно, понимаю, что могу быть следующим. Но что делать? Как говорится, кто, если не мы?..
- У Вас отважное сердце!.. Кстати, Вы не знаете, где тут можно перекусить? А то мне скоро на вагон возвращаться.
- Знаю тут недалеко хорошую и недорогую кафешку. Если не возражаете, могу её Вам показать.
- Спасибо! Буду очень рада!
Паша не обманул – кафешка действительно понравилась Кате и обстановкой, и демократичными ценами. Кроме того, там оказался очень вкусный кофе. С фисташковым пирожным – самое то!
Музыка также понравилась девушке.
«Dondeestaras, dondeestaras, carinomio?
Donde estaras noche tras noche, dia a dia?
Como la nieve espera el sol de primavera mi amor te espera».
- Где ты будешь, где ты будешь, любовь моя? – проговорил вдруг Паша с оттенком задумчивости.
Катя едва не поперхнулась кофе. Паша тем временем продолжал:
- Где ты будешь ночь за ночью, день за днём? Как снег ждёт солнца весной, моя любовь ждёт тебя!.. Так песня переводится с испанского, - объяснил он девушке, которая от смущения не знала, что ответить.
- Ты знаешь испанский? Круто!
- Да учил немного, по самоучителю. Как тебе песенка?
- Шикарная! А я помню, когда слышала песню на иностранном языке, любила переиначивать её на русский манер. Перевести не могу, у меня с инъязом полный трындец.
- Думаю, переиначить, чтобы было в рифму – это сложнее, чем перевести, даже если знаешь язык. Интересно было бы услышать эту в твоём исполнении.
- Ну, наверное, поскольку я уже знаю, о чём она…
«Где будешь ты, моя любовь? Я так страдаю.
Я без тебя и дни, и ночи коротаю.
Как ждут весны, я жду твоей любви и ласки.
Жизнь без тебя – совсем не сказка!»
- Круто! Ты реально гений! За пару минут слагать стихи… У тебя, наверное, по литературе были одни пятёрки.
- Ну, да, этот предмет мне сразу как-то зашёл. А вот инглиш… Это был просто ужас кошмарный! А ещё училка была – просто фурия. От неё даже отличники рыдали.
- У меня с литературой была такая же история. Как только слышал: «Кулагин, к доске!», хотелось сказать: лучше пристрелите сразу, только не мучайте! Потому что выучить стихотворение наизусть было для меня что-то вроде гестаповской пытки. А училка как будто нарочно издевалась.
- Да!... Слушай, а как эта песня переводится?
К тому моменту песня про страдания парня по девушке в разлуке закончилась, и уже несколько минут как играла другая.
- Так, ну, с этим сложнее, - ответил Паша несколько растерянно. – Я всё-таки учил испанский, а не итальянский. «Unnuovogiornocisara, ilnostroamorevincera» - это вроде «Наступит новый день, наша любовь победит»…
- Классная песня! А по-русски это может звучать так:
«Мой новый день придёт опять,
Но я не стану горевать,
Была бы ты, любимая, со мною рядом.
Я повторяю вновь и вновь,
Что для меня твоя любовь
От всех невзгод спасеньем станет и наградой».
- Да, вполне.
- Спасибо тебе, Паш! Ты такой классный! Говорила бы с тобой и говорила. Но мне пора идти – надо ещё к рейсу подготовиться.
- Хорошо. Я провожу тебя, можно?
- Давай. Я с радостью!
***
Когда Катя дошла до вагона, её напарница только проснулась и выглядела заметно отдохнувшей.
- Ну, как, отоспалась? – поинтересовалась Катя.
- Да, наконец-то! Ну, а ты как погуляла? У тебя такой вид, будто ты привидение увидела.
- Лучше бы привидение. Я мамашу встретила…
Слово за слово, девушка рассказала Свете, что произошло в зале суда. Когда она закончила говорить, по лицу напарницы можно было прочесть, что у той нет слов, кроме матерных. Куда только мир катится? Как у Земли хватает терпения носить таких, с позволения сказать, матушек?
- А этот молодой человек, что тебя провожал – это твой брат?
- Нет, это друг Соколицына. И его коллега.
- Ох, Катька, нашла ты себе приключение на пятую точку! Смотри, а то ещё загребут!
- Кто знает? Как говорится: от сумы да тюрьмы… Ладно, я тогда иду застилать…
Посадка в этот раз была под завязку. Лишь увидев пассажиров, Катя поняла, что путешествие из Екатеринбурга в Москву будет нескучным. Даже слишком нескучным. Ибо подавляющее большинство были мужчины в военной форме, явно «женатые» на водке. И, по всей видимости, добрую половину из них придётся либо забирать из вагона-ресторана, либо разыскивать по всему составу, а некоторых, чересчур боевых, и вовсе снимать с поезда.
Чутьё проводницы не обмануло – в первую же ночь сняли одного буйного, агрессивного, который чуть не подрался с Алёшей, поездным электромехаником. Собственно, до драки чуть не дошло из-за Светы, к которой тот буйный стал откровенно приставать. Алёша увидел это и вежливо объяснил, что дама несвободна, и что он и есть тот счастливчик, которому отдано её сердце. Тот в ответ стал настойчиво советовать Свете бросить «это чмо» и связаться с «нормальным мужиком» типа него. И когда его выводили с нарядом полиции, кричал на весь состав, какие бабы стервы - не ценят настоящих мужчин, которые за них воюют.
Глядя на Алёшу, Катя радовалась за напарницу: повезло Светке! Она помнила, как долго он добивался расположения женщины, которая однажды уже пережила мужское предательство. Не сразу ему удалось сломить её недоверие. Ну, а теперь вся бригада знала об их отношениях. Да и вообще весь мир, кроме, пожалуй, Светиного сына. Сама Света не спешила знакомить его со своим мужчиной и на все предложения Алёши жить вместе отвечала: «Понимаешь, у Стаса сейчас переходный возраст. Я не знаю, как он на это отреагирует». Тот терпеливо ждал, когда она будет готова.
- Настоящий мужик! – сказала Катя, когда напарница делилась с ней, как прошла смена. – С таким ты точно не пропадёшь! Да и для Стаса, думаю, он будет хорошим отцом.
- Да понимаю, но боюсь: вдруг Стас его не примет? Да ещё и, не дай Бог, наделает глупостей. Подростки – они ж такие… Ладно, слушай, у нас тут в Кирове большая высадка, и сядут столько же. У двоих заказано доппитание. Ты там разберёшься?
- Да, разберусь. Давай иди уже спать.
День Катиного дежурства выдался ещё «веселее». Если с утра пассажиры отсыпались после вчерашней гулянки, то ближе к обеду, как только пробудились, тут же кинулись активно опохмеляться, а точнее сказать, напиваться по новой. У двоих на этой почве завязалась дискуссия на тему: кто больше любит Родину, и кто более достоин медалей и орденов? Настолько бурная, что дошло до «розочек». Одного снимали с поезда с нарядом полиции, другого – с бригадой скорой помощи. Более тихие тоже доставили проблем. Кто-то не мог вспомнить, в какой стороне его вагон – пришлось разыскивать по всему составу, кто-то прямо в тамбуре расплескал содержимое своего желудка – пришлось браться за ведро и швабру, кто-то дошёл-таки до туалета, однако не попал, куда надо, зато набросал кучу бумаги, куда совсем не надо было её бросать. Уборки тут было явно недостаточно – нужно было вызывать ПЭМа, чтобы починил унитаз.
Однако настроение у Кати, несмотря ни на что, отчего-то было приподнятым. Все эти неприятности и проблемы не казались такими уж страшными. Хотя глаза её и видели грязь и непотребства, но стоило только на мгновение ими моргнуть, как девушке представлялась уютная кофейня, прекрасная музыка, лицо Паши напротив. Старательно оттирая загаженный туалет, она тихонько напевала мотив, который со вчерашнего дня стал таким знакомым и родным:
«Мой новый день придёт опять,
Но я не стану горевать,
Лишь был бы ты, любимый мой, со мною рядом…»
За этим занятием её и застал начальник поезда.
- Офигеваю, Катька, как у тебя ещё хватает оптимизма петь? Меня всё так задолбало, что хочется застрелиться нафиг!
- Ну, что Вы, Сергей Владимирович? Как же мы без Вас будем?
Один из пассажиров, явно нетрезвый, также услышал, как она поёт, и отметил, что у неё красивый голос.
- Благодарю за комплимент! – ответила Катя.
Тот, видимо, принял эту благодарность за шанс и стал хвастаться, что у него денег до фига – заработал, воюя по контракту, и выразил готовность расщедриться на сто тысяч, если она проведёт с ним ночь.
- Спасибо, но мне это неинтересно!
Пассажир, по-видимому, обиделся, и Катя уже приготовилась к тому, что сейчас начнётся скандал. Но по счастью, тот лишь хмыкнул, что, отказывая ему, она много теряет, и удалился в своё купе один-одинёшенек.
Лишь после полуночи, наконец, стало тихо – те, кто не сошли с поезда досрочно и не по своей воле, завалились спать. Только тогда Кате удалось пообедать или, скорее, поужинать. А заодно на короткой остановке, где никто из её вагона не выходил и не садился, зато была какая-никакая связь, посмотреть новости. На Телеграм-канале свердловских правозащитников она увидела сообщение об обысках у членов оппозиционной партии. Также там были выложены фотографии тех, к кому нагрянули силовики. В одном из них девушка узнала второго соседа, который сидел с ней рядом в зале суда.
«А как же Паша? – мелькнула в голове тревожная мысль. – Вдруг и он попал под раздачу? Как там его фамилия? Он же её называл! Кулаков? Кулибин?»
Со страхом и надеждой Катя пробегала глазами по тексту сообщения, цепляясь взглядом за фамилии обыскиваемых. И только не найдя ничего похожего на Кулакова или Кулибина, с облегчением выдохнула.
***
По приезду в Москву дел было невпроворот. Света даже испугалась: удастся ли на этот раз выбраться домой, навестить сына и маму?
- Беги давай! – подбадривала её Катя. – Я всё уберу, всё сделаю.
- Ой, ты точно справишься одна?
- Да, конечно! Беги!..
Вернулась Света даже раньше, чем Катя ожидала – помогла ей доделать дела, подготовить вагон к отправлению. Выглядела она очень радостной.
- Я сегодня сказала Стасу про отношения с Лёшей. А он сказал: «Так чего ты мам, тормозишь? Приводи в следующий раз дядю Лёшу, познакомимся».
- Мудрый у тебя сын! – заметила Катя. – А ты боялась!
- Так у моей подруги было – с мужем развелась, а потом всё никак замуж не могла выйти. Приведёт домой мужчину, а дочка в истерику: пусть он уходит! Ну, она тут тоже виновата – сильно разбаловала ребёнка. Вот и выросла эгоистка… Так, ладно, идём переодеваемся.
Переодевшись в форму проводника, Катя мельком заглянула на канал свердловских правозащитников. Прочитав свежую новость, кинулась на радостях обнимать напарницу:
- Светка, их отпустили! Без протокола!
- Кого?
- Ну, этих, оппозиционеров из Еката. У которых обыск был.
- Эх, Катька, Катька! Куда ж ты влезла?
Катя хотела было сказать, что сама она ещё никуда не влезла, однако очень рада, что хороших людей не закрыли по беспределу, как Соколицына. Но в этот момент пришёл начальник поезда с рабочими вопросами.
***
На этот раз рейс выдался спокойным. Конечно, пьющие пассажиры были, однако вели себя тихо – приняв на грудь, предпочитали незаметно пройти к себе в купе и лечь спать. Мусорить особо тоже не мусорили. Да и вагон был наполнен чуть больше, чем до половины. Так что находилось время у проводников, чтобы поесть и немного отдохнуть.
Катино хорошее настроение не осталось незамеченным для проводников и начальника поезда. Даже официантка вагона-ресторана, заглянув к ней для сверки мест с дополнительным питанием, сказала:
- Слушай, Катюх, ты как будто бы не в рейс едешь, а на Мальдивы отдыхать! Тебе что, так в Ебурге нравится?
- Ну, да, есть там хорошее.
- Да, что там может быть хорошего? Такое же захолустье, как у нас в Самаре!.. Представляешь, пришёл в ресторан один, напился, говорит: не хочу на СВО, сбегу по Нижнему! Кажется, из твоего вагона. Так что ты, Катюх, с ним повнимательнее!
- Спасибо! Разберёмся, - ответила Катя.
Во время стоянки в Нижнем Новгороде этот пассажир действительно вышел из вагона и стал быстренько удаляться в сторону вокзала. Катя не попыталась его удержать и о том, что ко времени отправления он так и не вернулся в вагон, не сказала никому ни слова. И мысленно помолилась о том, чтобы к тому времени, как его хватятся, он уже успел прочно затеряться.
Выполняя обычные обязанности проводника, девушка по-прежнему тихонько напевала полюбившуюся в последнее время песенку, добавив к ней переиначенный второй куплет:
«Как ночь прекрасна, милый моя,
Когда я мысленно с тобой!
И я лечу, спешу к тебе сквозь расстоянье.
Я верю: ты судьба моя,
И новый день твой – это я.
Хочу делить с тобой и радость, и страданье»…
И вот, наконец, третий день пути, вокзал Екатеринбурга. Поезд, постепенно замедляя ход, остановился. Пассажиры с сумками, баулами стали покидать вагон, некоторые высказывали проводнику благодарности за прекрасно проведённое на борту поезда время.
- Ну, что, Кать, снова куда-то побежишь? – спрашивала Света.
- Наверное…
Тут девушка увидела из окна стоявшего на платформе Пашу. В руках у него был букетик белой сирени.
- Гляди, кажется, твой.
Катя помахала ему рукой. Паша, увидев её, помахал ей в ответ.
- Ну, что, Свет, постельное я собрала. Дальше справишься?
- Справлюсь, справлюсь. Давай, что ли, иди к своему хахалю. Вы только куда-нибудь там не вляпайтесь!
- Постараемся. Спасибо, Свет!
Когда последний пассажир вышел, волоча за собой сумку на колёсиках, Паша подошёл к двери вагона. Вид у него был радостный и несколько удивлённый. Катя вышла ему навстречу.
- Привет!
- Привет, Паша!
- Это тебе!
- Спасибо! Классные цветы!.. Свет, можешь поставить их куда-нибудь в стакан?
- Давай поставлю. Идите уже, а то сейчас поедем в депо…
Через минуту Катя была уже на платформе рядом с Пашей и расспрашивала его обо всём, что случилось в последнее время.
- Я как прочитала про обыски, думаю: попал ты под них, не попал?
- Нет, ко мне не заявились. Обыскивали в основном у партийного руководства, а я, хоть и состою в партии, но как рядовой. Поэтому, видимо, не заинтересовал наших правоохранителей. Кстати, привет тебе от Александра Викторовича! Спрашивает, как ты?
- Да всё хорошо! Он-то как?
- Держится. Поскольку судья, которая должна была избрать меру пресечения, сама знаешь, заседание перенесли на завтра.
- Жалко, не смогу прийти, поддержать! Но если там будешь, передавай ему большой привет!
- Спасибо! Обязательно передам… Кстати, про судью – ты же, получается, можешь заявить свои права на наследство, сделать экспертизу ДНК…
- Не хочу, - Катя отрицательно покачала головой. – Тогда мне придётся признать себя её дочерью, а мне совсем не хочется иметь такую маму. Пусть даже покойную. Тем более никакое наследство не заменит того, чего она меня лишила - материнской любви, заботы. Обходилась без её участия, и дальше обойдусь!
- Тебе так стыдно быть её дочерью, что готова забить на наследство?
- Да, стыдно. Сначала бросила своего ребёнка, теперь сажает за решётку невинного человека. Чем тут гордиться?
- Согласен! Честно говоря, я до последнего не знал: приедешь ты или нет? Боялся, что после того, что услышала в суде, ты этот город и видеть не захочешь – переведёшься на другой рейс.
- Ну, нет, этого я точно не сделаю! Во-первых, я в этом городе родилась. Во-вторых, если Соколицына оставят под стражей, хочу иногда иметь возможность ходить к нему на суды…
Однако чем дальше Катя говорила, тем больше понимала, что это не главные причины. Главная причина стояла рядом, держа её за руку и глядя ей в глаза так, что становилось всё понятно без лишних слов.
