Непрожитая жизнь

Шум моря больше не волновал ее. Ей не хотелось спускаться по деревянному настилу сквозь дюны, идти к воде и брести вдоль кромки прибоя. Давно пропало желание, как в детстве, бегать босиком по мокрому песку, разбрасывая ногами выброшенные на берег водоросли, и вдыхать их травянисто-йодистый аромат.

В открытое окно вместе с порывами ветра врывались скрип раскачиваемых сосен и резкие крики чаек, круживших над побережьем. Она вернулась в этот дачный домик, чтобы очистить его от хлама перед продажей. Зачем хранить все эти вещи? Пожелтевшие тетради с наивными юношескими стихами, газетные вырезки, истертую телефонную книжку с именами людей, многих из которых она уже и не помнила… Зачем держаться за обломки прошлого?

Под стопкой старых журналов в углу пальцы вдруг нащупали нежный велюр. Фотоальбом. Обложка оказалась настолько мягкой и бархатистой, что она не удержалась и потерлась о нее щекой, потом перевернула плотную страницу и среди снимков увидела засохший букетик полевых цветов. Коснулась хрупких стеблей — и время отмоталось на тридцать лет назад.

Шумная студенческая компания, палатки, сизый дым костра и ее Сашка — высокий, с вечно взъерошенными волосами и гитарой в руках.

«Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве…» —

пел он, и костер трещал, стреляя в ночную высь снопами огненных искр, а девчонки сидели, мечтательно всматриваясь в ночной лес и думая каждая о своем.

А утром они с Сашкой ушли далеко в лес, то ли за грибами, то ли за ягодами, им просто хотелось сбежать и побыть вдвоем. Ей все еще казалось, что они просто друзья, но так хотелось быть рядом, что ладони потели от волнения, а когда их взгляды пересекались, ее сердце проваливалось куда-то вниз и воздух вокруг, казалось, вот-вот вспыхнет искрами…

Они то брели медленно, держась за руки и каждый о чем-то думая, то вдруг срывались на бег по лесному ковру, и под кедами лопались шляпки сыроежек и темнели раздавленные ягоды черники. Саша опустился на корточки и стал срывать фиолетовые нити тимьяна, перья полыни, медовые головки клевера. Стебелек за стебельком он собрал травы в охапку, скрутил их вместе, оборвал торчащие хвостики, превратив нескладный пучок в маленькую вселенную, после чего протянул ей.

Попав под проливной дождь, они спрятались под кроной огромной ели. Ее лохматые ветви низко склонялись к земле, создавая настоящий шатер, сквозь который пробивались лишь самые упрямые капли. Они смеялись, накрывшись корзинками, а с кончиков их носов капала вода. Именно там он впервые поцеловал ее. От его губ пахло дикой земляникой, и этот запах остался для нее запахом того лета, когда тебе всего двадцать и вся жизнь еще впереди.

Потом они переехали в этот самый дачный домик, подальше от родителей, и прожили здесь все лето. А потом лето закончилось, пришла осень, и вместе с ней их отношения начали увядать, как желтеют листья на деревьях, пока наконец не сорвались с ветвей и не улетели вместе с первым осенним ветром.

Ревность. Короткое, глупое слово. Он просил прощения, пытался все объяснить, клялся, что любит ее, но она лишь сильнее сжимала губы. Ведь в двадцать лет простить бывает почти так же страшно, как первой признаться в любви. И она не простила. Гордость не позволила. Тогда она еще не знала, что любимый человек может уйти не из твоей жизни, а вместе с той жизнью, которую ты могла бы прожить.

«Какая же я была дура!» — сколько раз эта мысль возвращалась к ней спустя годы. Сколько раз она порывалась написать ему, но, перечитывая слова, комкала письма и удаляла так и не отправленные сообщения. От бывших однокурсников она знала, что он успел жениться и развестись, но детьми так и не обзавелся. Как, впрочем, и она сама.

А три года назад ей написали, что Саша погиб. Ушел добровольцем и не вернулся. Он остался лежать в той траве, совсем как пел когда-то у костра…

Как бы сложилась их судьба, если бы они тогда не расстались? Что бы она отдала за возможность вернуться в тот летний день хотя бы на несколько минут, снова услышать его голос и увидеть его глаза — зеленые, как болотный омут, из которого так и не смогла вырваться?

Отдала бы она за это всю прожитую жизнь?

Иногда ей казалось, что да.

Она выглянула в окно. Ветер усиливался, и небо постепенно затягивалось грозовыми тучами, похожими на грязную намокшую вату. Они медленно плыли, низко нависая над дюнами, и одна за другой поглощали последние островки голубого неба.

Она прикрыла глаза, и в тот же миг исчезла сила, приковывавшая ее к земле. Легким перышком она поплыла по невидимому течению, словно подхваченная ветром. Пальцы вытягивались, перерастая в сухие стебли, кожа осыпалась желтой пыльцой, преображаясь в цветочные лепестки, и вот она уже обратилась в тот самый забытый в фотоальбоме букетик полевых цветов.

Сверху на нее смотрели чьи-то любопытные глаза. Девушка лет двадцати, со смешной начесанной челкой. На шее болтались наушники с поролоновыми подушечками, провод от них исчезал где-то под воротником черной кожаной куртки. Ветер из открытого окна трепал бахрому на рукавах и пышные, мелко вьющиеся волосы.

Так это же, это же…

«Не бросай его!» — попыталась крикнуть она, но губы уже превратились в скрученный пожелтевший лист и рассыпались по страницам.

Девушка поправила букетик, заботливо расправляя тонкие травинки, и захлопнула альбом.