Муха

Первым делом Коля отправился даже не в бордель. Последние полгода, засыпая на нарах, он мечтал о том, как будет пить молочный коктейль через трубочку и затем смаковать его, языком перекидывая из одной щеки в другую. И потому сидел в углу набитого школьниками зала “Вкусно и Точка” на Пушкинской и потягивал приторную розовую жижу через пластиковый хоботок. Кто-то проскочил мимо и случайно задел его плечом, отчего Коля, словно таракан, отскочил на другой край сидения. Он закуклился в свои исхудалые плечи, мыльные глазки его забегали вправо-влево, и походил он, скорее, на беспризорника, чем на взрослого мужика.

Коля, или как он значился в паспорте Николай Алексеевич Бондар, получил свой первый срок семь лет тому назад за кражу со взломом. Ему вечно не везло в мелочах, и вот наконец не повезло и по-крупному, когда в потемках, пытаясь попасть в свою, как ему казалось, машину, он разбил стекло у Камри своего соседа. Выбежав во двор в одних халате и тапочках, сосед, Владислав Семенович Погода, бывший майор, работающий теперь охранником в крупном московском ресторане, выволок Колю из салона и несколько раз засветил ему тяжелым под дых, отчего тот временно потерял способность издавать любой звук кроме “кхе-кхе” и не смог оперативно прояснить ситуацию.

Коля ни разу не явился в суд, потому что не имел привычки проверять физический почтовый ящик, в котором, от длительного невнимания, обозначилось осиное гнездо. Потому, спустя месяц после происшествия, к нему явились двое в полицейской форме, позади которых стоял одетый во все те же халат и тапочки Бондар, и, заломав ему руки, отправили в буханку и затем в СИЗО.

Тюремные воспоминания как-то быстро растворились в колином сознании после досрочного освобождения. Он вспоминал лишь редкие дневные прогулки по лысой промерзлой земле Мурманской области, во время которых крутил приятные мысли в своей голове, и пятничные кинопоказы в общем зале. Обычно ставили серии ДМБ и несколько раз показали старую экранизацию графа Монте-Кристо.

На зоне его не били и вообще никак с ним не контактировали. По какой-то причине, которой не понимал и он сам, заключенные сторонились его. Возможно, он казался им умалишенным и глумиться над ним было не в радость. С ним не общались, и в столовой рядом с ним никто не садился. Сокамерников у Коли не было все семь лет, и частенько он завидовал другим заключенным, когда перед отбоем слышал из соседних камер активное обсуждение или громкий смех. Одиночество сопровождало Колю всю его жизнь, и теперь, когда он неспешно возвращался в старую родительскую квартиру, шаркая тощими ножками, он понимал, что лишь меняет одну одиночную камеру на другую.

Он стоял у подъезда и осматривал двор. За семь лет тут ничего не изменилось. Та же убитая детская площадка, обшарпанные стены фасада хрущевок, даже выбоины на асфальте в тех же местах. Загудел сигнал, и дверь в подъезд распахнулась.

— Колька? — на него с удивлением смотрела пожилая женщина в очках и нелепым розовым зонтиком.

— Мы знакомы? — промямлил Коля так, что не услышал и сам себя.

— Колька, так это ты, — женщина радостно подергала Колю за плечо. — Где ты пропадал?

— Нина Степановна, — протянул Коля тенором. Он узнал свою соседку по лестничной клетке. За семь лет она совсем не изменилась, как и одинокая убитая площадка напротив, на которой уже лет двадцать никто из местных детей не играл.

— Мы думали, ты умер. Или уехал куда-нибудь.

— Куда я мог уехать, Нина Степановна?

— Ну не знаю, Коленька. Может, во Францию?

Коля скривился, словно пожевал свежий лимон.

— Я был в..Мурманске.

— Ого! А чего же ты там делал?

— Да так, отдыхал наверное.

— Долго-ж ты отдыхал.

— Сколько дали, столько и отдыхал, — пробубнил под нос Коля, и женщина его не услышала.

Нина Степановна жила на первом этаже одна. Муж ее скончался еще до Колиного рождения. Вернее, так она говорила, что он скончался. По дому ходили слухи, что он бросил её и нашел помоложе, и живет теперь во Франции, где-то в пригороде Лиона.

Она была из тех женщин, которые всегда приветливо улыбаются, и никогда не знаешь, искренне это или нет. Однажды в подъезде нашли мертвого кота семейной пары с пятого этажа и говорили потом, что его “Степанна” отравила.

— А ты заходи ко мне на чай, расскажешь, как жизнь твоя.

— Угу, — смиренно буркнул Коля.

Ему не хотелось домой, он боялся, что все там покрыто пылью и плесенью. Боялся остаться один там, где много лет назад нашел свою маму, лежащей замертво на кухонной плитке. Боялся, что пока мотал срок, квартиру переписали на себя мошенники или его биологический отец, который бросил их с матерью, когда узнал, что та беременна. Боялся всепоглощающего одиночества, от которого нигде не скрыться.

— И как там? — спросила женщина, наливая воду в старый чугунный чайник.

— Где?

— В Мурманске.

— Холодно и одиноко, — ответил Коля и подумал, что сказал глупость.

— Слышала я, что там даже летом холодно. И сырость бешеная. И чего туда все едут? Столько мест красивых в стране нашей, — чайник засвистел, и она, сняв его с плиты, разлила кипяток по кружкам. — Сыктывкар, например! Я-ж оттуда, не говорила?

— Нет, — ответил Коля и отхлебнул.

— Да я там молодость свою провела. Ох, вспоминать приятно. Тогда, знаешь, спокойнее все было. Стабильность была!

Коля глянул в окно. Тонкие ветки березы спускались почти вплотную к дому, и одна из них от ветра то и дело била по оконному отливу. В рогатке веток, попавшая в паутину, дергалась муха.

— А сейчас что? — продолжала Нина Степановна. — Работаешь за копейки, стаж идет, а пенсии даже на еду не хватает.

Муха дергалась в сети, и Коле захотелось ей помочь. Он открыл окно.

— Ты чего делаешь, сынок?

— Да тут просто...э.. — промямлил Коля.

— Ты закрой, я болела пару дней назад, — женщина показала на открытую на столе аптечку.

Коля послушно закрыл створку. Муха билась в агонии, и Коле казалось, что он слышит ее крик.

— Хорошо все-таки, что ты вернулся, Николай. Тут во всем доме полтора мужика живет, одно бабье. Как чего случится, так и помочь некому. А ты молодой, здоровый! Тебе только кушать больше надо, — она поставила на стол тарелку с залежалыми конфетами. — А то совсем исхудал.

Коля молчал и смотрел на муху. С каждой минутой она дергалась все меньше. Спустя некоторое время она перестала дергаться вовсе. Ее маленькое тельце застыло, хоть она и была еще жива. Когда появился паук, черный, с длинными противными лапками, она даже не шелохнулась. Коле стало страшно, и он отвернулся. Чай он не допил.

В квартире его и правда было пыльно. В ванной по потолку пошла плесень. На столе, покрытое пылью, лежала записка: “Коле”. Он не стал ее читать. Ему вдруг стало безмерно любопытно, отчего муха перестала дергаться. Почему прекратила любые попытки освободиться и сдалась. Он чувствовал, как злость накрывает его. Он злился на это маленькое беззащитное существо, на его беспомощность. Думал, что ведь не было у нее выхода. Бог создал ее такой ничтожной, и судьба ее была предрешена. И мысль эта лишь усиливала его гнев.

Он думал о том, что на планете миллиарды мух, и каждая из них несчастна. Каждая в итоге попадет в паутину, утонет в кружке дешевого чая, сгниет в клейкой ленте. И нет ни у одной из них никакой надежды на счастливый мушиный конец. Но злило его более всего не это. Сводило его с ума понимание того, что и сам он, Николай, и есть эта самая муха. И что не было в его жизни никогда ни счастья, ни радости, ни банального самоуважения. И что все было заранее предрешено без его ведома. И что каждый день его — это лишь очередная попытка не угодить в паутину.

На лестничной площадке хлопнула дверь. Это Нина Степановна отправилась по делам, от которых ее отвлек Коля. Когда она вернется, его уже не будет. И останется на весь дом вновь полтора мужика.