Рюмка

На вид он ничем не выделялся. Будто специально старался не выделяться. Как полустёртый ластик в ящике стола: ещё полезен, но уже незаметен. Невысокий. Плотный. Лицо мелким почерком — вроде всё написано, но не разберёшь. Волосы зачёсывал назад, прикрывая макушку. Ему казалось, что он лысеет.

Очки в тонкой оправе сидели чуть криво. Он поправлял их, сам того не замечая. Серый пиджак. Один на все случаи жизни. Все его случаи были похожи. Инженер. Не плохой и не хороший. Средний. Из тех, про кого в характеристике пишут «справляется».

Она — переводчица. Переводила с английского. Говорила, что выбрала этот язык, потому что в нём меньше всего падежей. Ей не нравилось слово «падеж». Потому что на слух от падежа грамматического до падежа скота нет отличий. И вместо грамматики — кладбище.

Худая. Шея длинная. Движения резкие. Мир она воспринимала как плохой перевод. Не то чтобы плохой. Скорее, невычитанный. Ошибки в тексте её злили. Ошибки в жизни — не меньше. А душа была отзывчивой. Везде подбирала мёртвых воробьёв. Заворачивала в большой чистый платок и хоронила в парке. Без слёз и всхлипываний. Выкапывала ямку носком туфли. Опускала в неё платок с воробьём. Закапывала. Приминала ногой. И шла дальше. Платки для мёртвых воробьёв носила с собой.

Парк был её единственным местом силы. Деревья — собеседниками. Тропинки — линиями судьбы: продольные, поперечные. Она ходила то по одной, то по другой. Но ничего не менялось. Ни вообще, ни в частности. Волосы она собирала в узел. Тугой. Одна прядь вечно выбивалась и висела вдоль щеки. Она закалывала. Прядь выбивалась снова. Она закалывала ещё раз. Потом бросила.

Командировки случайно свели их в Саратове. Он — инженер, его прислали проверить расчёты по ограждению промзоны. Металлический забор пошёл волной, подрядчик юлил, пришлось лететь и проверять. Она — переводчица, её взяли на сопровождение делегации из Британии. Показывать город, переводить экскурсовода, сидеть на встречах, где все говорят и никто не слушает.

От аэропорта они добирались в одном автобусе. Сидели рядом. Обменивались улыбками. Поселились в гостинице «Волна», на одном этаже, номера напротив. Комната была обычной. Стены бледно-жёлтые. На кровати колючее покрывало. На столе графин с водой и одна рюмка. С трещиной на ободке.

Он задвинул чемодан под кровать. Побрился. В восемь вечера постучался в номер напротив. Она открыла. В жёлтой кофте поверх блузки. Босиком. Он посмотрел на её ноги — маленькие, с облупившимся лаком на мизинце правой ноги.

— Босиком полезно, — сказала она и убрала правую ногу за левую.

— Я купил коньяк, — сказал он. — В автомате.

— Коньяк в автомате? — удивилась она.

— Да, автомат с коньяком. — Он продолжал врать, уже веря в то, что говорит. — Внизу, в фойе.

Она помолчала.

— Саратов, — сказала она. — Здесь всё возможно.

— У меня сегодня день рождения, — фантазировал он, воспользовавшись её формулой, что «в Саратове всё возможно». А день рождения — это даже больше, чем всё. И неважно, что он был месяц назад.

— Поздравляю, — сказала она, возвращая правую ногу на место. Устала стоять на левой.

— Не составите компанию? — Он весело подкинул бутылку на ладони. — Такой праздник, а тут вдруг командировка. Плохо одному.

— Я понимаю, — отозвалась она, проникаясь ситуацией.

Он немного горбился. Походил на мёртвого воробья. Которого хотелось подобрать и завернуть в большой чистый платок. Она колебалась.

— Всего на пять минут, — врал уже без затруднений, освоился, осмелел. Цель оправдывает средства. Тем более средств и не было. Коньяк он взял из дома. Кто-то подарил на день рождения.

— А босиком пустите? — Застенчиво спросила она. — Я шлёпанцы постирала, они сохнут.

— Велено всех пускать! — Гаркнул он. И необдуманно закончил. — И никого не выпускать!

— Что? — Она чуть попятилась.

— Да я даже дверь закрывать не буду, — Поклялся он, панически отруливая назад, — посидим с открытой дверью. Так даже лучше. Свежее!

Дверь открыта. Они сидели друг напротив друга. Она принесла коробку конфет и спела:

Happy birthday to you,

Happy birthday to you,

Happy birthday, dear... — она чуть запнулась, вспомнив, что не знает его имени, и допела так:

Happy birthday to you.

Он одобрил:

— Голос у тебя тихий, а цепляет. И слова понятные. Давай за сказанное!

Она улыбнулась, кивнула. Он налил. Рюмка одна. Она взяла рюмку, выпила, промокнула губы салфеткой из самолёта, вернула рюмку. Он налил снова. Выпил. Развернул конфету. Протянул. Она приняла.

Просидели до полуночи. Говорили о ерунде. В Саратове хороший хлеб. Лифт пахнет гуталином. Переводчицей она стала случайно — не поступила на филфак, а потом было поздно менять.

— А я мечтал мосты строить, — посетовал он. — А строю заборы.

— Важно не что, а как, — сказала она.

— Ты добрая. Праздник спасла.

Дверь они закрыли. Её уже не пугало. Привыкла.

Рано утром она уехала. Он спал. Проснулся, окликнул. Тишина. На столе её записка с логотипом гостиницы: «Спасибо за коньяк. Рюмку помыла». Буквы мелкие, аккуратные, с наклоном влево.

Рюмку он не сдал портье. Положил в чемодан, между свитером и носками. В поезде читал газету, не вникая в текст. За окном мелькали поля. Столбы. Редкие платформы с тёмными фигурами. Он думал о ней. Думал о кране, который надо починить. О квартальном отчёте, сданном на три четверти. О том, что осень в этом году ранняя. И опять о ней.

Дома было чисто. Жена убралась, пока его не было. Пол вымыт. Окна протёрты. На кухонном столе — скатерть, которую доставали только к его возвращению. Он знал это. И чувствовал неловкость. Праздника возвращения он не заслуживал.

Жена была полной. Лицо мягкое. Руки быстрые. Не сидела на месте — то готовила, то стирала, то гладила. Говорила негромко. Волосы короткие, крашеные, тёмные с рыжеватой полосой, которую она называла «отлив». Она не была некрасива. Она была привычна.

Он распаковал чемодан на кухне. Она стояла рядом, помогала. Достала свитер. Достала носки. Достала рюмку.

Подержала. Повертела. Увидела трещину.

— Откуда?

— Командировка.

— У нас сто рюмок. Зачем ты привёз рюмку с трещиной?

— Из неё можно пить. Трещина не мешает.

Жена посмотрела на него.

— Трещина к несчастью. Везде написано.

— Как хочешь, — отмахнулся он и пошёл чинить кран. Хоть что-то сделать полезное.

Рюмку она не выбросила. Поставила на полку, между босоногой танцовщицей и хрустальной сахарницей. Танцовщица в тюбетейке, с красными монисто, в коротком халатике с наборным пояском. Тонкая талия. И облупившийся лак на мизинце правой ноги. Согнутая в колене и высоко поднятая нога будила желание прикоснуться.

Жена тихо её ненавидела. Протирала раз в месяц и каждый раз чуть сдвигала к краю полки. Бессознательно. Рюмка встала рядом. Тоже на одной ноге, если подумать.

В субботу вечером, когда жена уже спала, он пришёл на кухню. Достал из шкафа коньяк. Налил в рюмку с трещиной. Ровно столько, сколько тогда. На два глотка.

Сел за стол. Трещина почти не видна. Но стоит наклонить — вспыхивает тоненькой царапиной. Душу саднит.

Выпил коньяк. Тот, саратовский, был другой: жёсткий, нетерпеливый, пах дешёвым спиртом и железом. Но от него кружилась голова и хотелось говорить. Этот валил в сон.

Утром жена сказала:

— Ты вчера пил.

— Да.

— Из неё?

— Да.

Жена взяла рюмку. Повертела.

— У каждой трещины, — сказала она, — есть своя история. Где-то в книге вычитала.

Он хотел сказать: «У неё нет истории, она — рюмка». Не сказал. Потому что история была. И не про рюмку. И не про ту женщину. И не про коньяк. А про жизнь, в которой всё, что умеешь, — это строить не мосты, а заборы.

Через месяц опять командировка. Проверить забор из профиля на складском комплексе. Тот же город. Та же гостиница. Он собрал сумку: бельё, свитер, термос, документы. Жена стояла в коридоре.

— Готово, — сказал он.

Она кивнула. Ушла на кухню. Вернулась с рюмкой, завёрнутой в полотенце.

— Возьми.

Он смотрел на неё. Не на рюмку.

— Зачем?

— Пригодится.

— Я не буду пить в номере.

— Не пей.

Она стояла в дверях. В застиранном домашнем платье. Тапки заношенные. Волосы не причёсаны. Лицо без косметики — простое, усталое, терпящее. С протянутой рюмкой.

Он взял.

В купе он был один. Предъявил билет, попросил чаю. Сумку поднял на полку. Сидел и смотрел в окно. Одни чёртовы заборы.

Вышел в коридор. Открыл окно. Высунул руку с рюмкой и разжал пальцы. За окном поля. Бурые, скошенные. Осень пришла рано. Всё вокруг было цвета, которому нет названия. Ни серый, ни жёлтый, ни коричневый. Размытый, как сквозь слёзы.

Он утёр глаза и вернулся в купе.

Да, она не оставила ему номер телефона. Только записку: «Спасибо за коньяк. Рюмку помыла». Буквы мелкие, аккуратные, с наклоном влево. Накинула блузу, кофту. Босиком прошлёпала в свой номер. Собралась быстро. Выписалась из гостиницы.

Утренним поездом — домой. Дома выпила сладкий кофе, обмахнула лицо пуховкой. Достала из гардероба новое пальто: давно ждала повода. Влезла в сапоги и пошла в парк.

Шла по тропинке ровно, не глядя по сторонам. Свернула к знакомой полянке. Носком сапога выкопала ямку — неглубокую. Достала из кармана чистый сложенный платок. Для мёртвых воробьёв. Положила платок в ямку. Закопала. Примяла ногой. Кругом было тихо. Только где-то далеко шумело эхо скорого поезда. Пошумело и стихло.