Домовой: Кожа-да-кости

Лес. Дремучий. Непролазный. Непроглядный. Ни зелёного листочка, ни зелёной былиночки. Только сухие ощетинившиеся деревья тянутся вспороть небу брюхо. Деревья молчат и скрипят, будто гремят костями. Здесь нет места живому. Над лесом не пролетают птицы. Все, кто здесь был, ушли. Или померли. Или вымерли. Или сгинули. Чтобы жить в этом лесу, нужно быть мёртвым. Или стать мёртвым. Или притвориться мёртвым. Никого. Вокруг только ветви и сучья. Ветви и сучья. Во все стороны. Повсюду. Везде. Ветви, сучья и смерть. Лес умер. Умер уже давно.

Под ногами что-то лежит. Оберег. Такой был у Леси, когда они познакомились. Она носила его всегда. Ни разу без него её не видел. Мама ей подарила. Теперь он валяется здесь. На земле. Среди корней и упавших веток. Он есть, а Леси нет.

Он есть.

А Леси нет.

Шаг.

Хруст.

Шаг.

Хруст.

Было тихо, стало громко. Ветки под ногами хрустят оглушительно. От этого звука не по себе. Здесь от любого звука не по себе. Лучше не двигаться… И не дышать… Затаиться… Притвориться мёртвым… Чтобы не потревожить Никого. Вдруг здесь кто-то есть? Не может не быть.

Здесь… кто-то…есть…

Кто-то идёт.

Уже близко.

Уже здесь.

Уже...

***

Солнце нашло лазейку между закрытыми шторами. Разбудило, посветив прямо в глаз. В левый. Зло и настойчиво. Чуть не выжгло. Вроде осень уже, а оно всё светит. Как не в себя. Ненавистное солнце. Был бы это фонарь, разбил бы к чертям.

Утро. Утром всегда хреново. Утром надо вставать. Утром надо… Утром много чего надо. Утро — это зло.

Он встал, поплёлся в душ, потом сделал кофе. Ещё кофе. И ещё кофе. Он ненавидел утро.

Но сегодня его беспокоило что-то ещё. Что-то, о чём забыл и не хотел вспоминать. Чтобы утро не сделалось ещё хуже. Ну вот, стоило только подумать… Леся… Леся уехала и ничего не сказала… Говорят, к отцу. В какую-то деревню. Какую-то… Деревню… За тридевять земель… В Тридевятое царство… Тридесятое государство… Как она сама говорила. Принцесса, блин. Царевна, блин. Надо её искать… Рыцарь, блин. Не… Богатырь, блин! А оно ему надо, искать её?

***

Был Путята воеводой у князя местного. Вызывает как-то князь Путяту и говорит, мол, город процветает, богатеет, люди новые приходят, а поля, что есть, уже не кормят. Коли дела так пойдут, зиму следующую можем не пережить. По миру пойдём али с голоду сдохнем. Да и жить людям негде. Вон, по граду идти — не протолкнуться. Да ты сам недавно пинками всех разгонял. Пройти не дают. А под стенами что творится? Встали лагерем, аки войско какое. Того гляди на приступ пойдут. Людям избы ставить негде, детишек растить! Стыдоба! На полях уже строить пытаются! С местными землю норовят делить! Неровен час поубивают друг друга. Пробовали мы тут у леса земли отвоевать — ну, ты знаешь, у самого ж там надел. Хотели деревья повыкорчёвывать, поля засеять — да только племя, что в лесу этом живёт, мешает. Нелюди! Только наши мужики за работу, а те из леса орут, верещат, стрелы пускают. Хорошо, что не поубивали пока никого. Хотя, что я тебе тут рассказываю…

Ты, воевода, бери дружину свою и давай, разгони этих лесовиков. А то что ж это они на моих землях моих же людей гоняют? Повесь там кого-нибудь, четвертуй для острастки, не мне тебя учить. А не захотят уйти, пали их, жги огнём да каленым железом, дотла! Чтоб не только чужим, но и своим наука была. Чтоб неповадно было князю перечить! Чтобы пепел один от них остался. А земле от той золы только польза. Родить лучше будет.

Ничего не ответил Путята, только кивнул и пошёл приказ исполнять.

Встала дружина перед лесом. Вид грозный, кони копытом бьют, у каждого дружинника в руке факел горит. Выезжает Путята вперёд и передает слова князя: землю освободить, из леса уйти, а не то подожжём вместе с вами — и вся недолга. Дал время на подумать. Стоят, ждут.

Выходит к ним из леса мужичок. Ни стар ни млад, но седой. Ни низок ни высок, но со всеми одного роста. Борода до пупа, волосы по пояс. Одежда чудна, будто из травы и веток сплетена да связана. В руках палка. Длинная, узловатая, вроде посоха.

Подходит к Путяте и в глаза тому смотрит. Разглядеть хочет, что Путята за человек, что у него за помыслы.

Насмотрелся на Путяту, кивнул одобрительно, стал говорить. Поведал, что волхв он, у людей лесных за главного. Стар настолько, что имени своего не помнит. Рассказал, что живут они в лесу этом испокон веков. Князя местного тогда ещё и в помине не было. Да и не люди они вовсе, а народ лесной, на людей только похожи. Предложил жить в мире. Лес, мол, для тех, кто с добром придёт, всегда открыт. Грибов-ягод вдосталь. На всех хватит. Собирай не хочу. Зверя можно добывать. Но не наглемши! Только на пропитание. А ещё торговать и помогать друг другу предложил по-соседски.

Выслушал Путята, понравились ему речи. По сердцу пришлись. Не хочет воевода крови, да только приказ у него другой. Не затем мы здесь, отвечает Путята, чтоб торговать да по грибы-ягоды ходить. Князю земля нужна, людей селить негде, поля сеять. Не хочу я крови. Уходите подобру-поздорову, покуда князь дозволяет. А не то… Вытянул Путята меч из ножен до половины, блеснула сталь на солнце, ослепила волхва. Глаза у того сузились, отвечает: одних прогоняете, чтоб другим место было? Нехорошо это. Не по совести. Воткнул посох в землю и велит Путяте схватиться за посох вместе с ним, ежели тот не трусит. Покажет, мол, ему кое-что.

Поводил желваками Путята, не понравилось, когда им кто-то кроме князя помыкать пытается, но и трусом прослыть не желает. Ухватился за посох вместе с волхвом.

Будто молнией прошибло воеводу. Увидел он в одночасье, как лес гибнет от пожара, от сечи лютой между дружиной и лесовиками. Вместе с лесом гибнет всё живое. Почувствовал горе и боль не только лесовиков, но и животных, травы и деревьев. Всего, что в лесу живёт. Не просто почувствовал. Сам горел в медвежьей шкуре. Своя кожа лопалась от огня, как кора векового древа. Но посох Путяту держит, не даёт разжать руку, а волхв молвит, но не вслух, а в голове у воеводы: «Смотри, к чему всё приведёт, узри, чем всё закончится. Не родит кровавый пепел хлеба, не несёт война счастья». Видит воевода сгоревший, мёртвый город, пустые глазницы изб и княжьего терема. И вокруг ничего живого, лишь выжженная пустошь…

Кончилось видение, разжались руки, отпустили посох. Путята сел на коня, как пришибленный. Приказал скакать в город.

Вернулся он к князю, рассказал, как всё было. Что нельзя лес жечь. Что приведёт это к беде небывалой. Задумался князь и говорит: «Оставайтесь в моём тереме. Ешьте, пейте, отдыхайте. Ну а завтра, на свежую голову, совет держать будем. Утро вечера мудренее».

Захмелел в тот вечер Путята с дружинниками на удивление быстро, хотя пили немного, и повалились спать.

Проснулся воевода от тумаков да тычек. Целятся в него сразу несколько копий. Двинуться не дают. Вокруг суматоха. Осмотрелся как мог — дружинники его верные повязаны да побиты. А кто поздоровее да поопаснее — во сне зарублены.

Ведут Путяту к князю аж шесть человек сразу. Глаз с него не сводят. Оружие держат наготове, но руки потряхивает. Боятся. Знают, на что воевода бывший способен. Некоторые под его взглядом свой взгляд отводят. Совестно им.

Привели к князю, тот и говорит: «Подвёл ты меня, Путята. Город на погибель обрёк. Предатель ты, а за предательство караю нещадно. Да ты уже поплатился. Только цену ещё не ведаешь», — по сигналу князя вышли люди, положили перед Путятой кули непонятные. В ткань что-то завёрнуто и кровью всё пропитано. Открывают, дают самому осмотреть.

А там родные его убитые.

Жена Мирослава…

Дети их…

Ждан…

Злата…

Олег…

Путята дышать на миг разучился. Глаза застило слезами и горем. Что делать, не знает. Увиденное и в глазах и в голове не вмещается. Тут сзади кто-то верёвку на руках у воеводы перерезал.

Вырвался Путята.

Начал рвать всех голыми руками, пока меч у него не оказался.

Рядом — дружинники его. Тоже кем-то освобождённые. Бьются вместе с ним и за него.

Но до князя так и не добрались.

Похватали лошадей — и в лес.

Волхв и лесовики приняли их с радостью. Стал Путята совершать набеги на город. Лютые, жестокие, кровавые. Убивал всех, кто под руку попадётся. Не смотрел, кто перед ним, стар или млад, воин или пастух. Рубил без разбору. Волхв эти перемены видел, не одобрял, но потворствовал. Думал, злоба Путяты поможет лес отстоять, лесовиков защитить, да просчитался.

Когда князь собрал войско и пошёл на лес, случилась такая сеча, что кровью, ненавистью и болью напиталось всё вокруг. Бился Путята и его дружинники как звери, не жалея себя и других. И непонятно, то ли лес защищали, то ли злобу свою тешили да месть вершили. Лес-то они отстояли, но жить в нём стало некому…

Сам Путята лежал на поляне смертельно ранен, истекал кровью.

Умирал, а всё равно окровавленной рукой с яростью сжимал меч — дальше хотел убивать.

Нашёл его волхв, склонился, заплакал горько, сказал: «Прости… Виноват я пред тобой. Показал мне посох тогда, чем для тебя всё обернётся. Не сказал я тебе про семью твою. Не предупредил... Да и потом останавливать не стал. Чужими руками хотел лес уберечь. Ни лес не уберёг, ни тебя… Только одно сейчас могу сделать», — снял волхв с себя зелёный кафтан травяной, укрыл умирающего Путяту, погладил по окровавленным волосам и сказал: «Будь хранителем леса, коли человеком быть не в моготу…»

Волхв исчез, как будто его и не было, а на месте Путяты сначала появился цветущий холм, потом проросло деревце. Со временем оно стало напоминать человека, а когда выросло и окрепло, обернулось лешим и пошло бродить по лесу.

Княжий город так и не выжил. После битвы люди оттуда ушли. Не смогли там жить.

Через века на месте города пророс огромный, непролазный лес. Деревья в нём были сухие и скрюченные, а сам лес рос уже мёртвым.

***

Лёхин поезд приехал рано. Вокруг ни души. Вместо вокзала небольшое деревянное здание с кассой. Неинтересное. Так, дождь переждать. Или снег. Не станция. Захолустье. Хотя вон, дома. Там, вдалеке, даже пятиэтажки есть.

И спросить некого. Куда дальше? Хотя… Одному лучше. Мысли собрать в кучу.

Стоило ли сюда приезжать?

А то припёрся, блин.

Вспомнилась надпись одна на воротах. Видел как-то в детстве.

«Прежде чем заехать, подумай, нужен ли ты здесь?»

И мужик там был ещё нарисован.

Злой такой.

Может, назад повернуть?

Пока не заехал?

Но теперь у Лёхи есть сын!

Есть.

Сын.

Мысль такая большая, даже голова не вмещает.

Андрей Алексеич…

Андрей

Алексеич

Ни хрена ж себе!

Подержать бы…

Посмотреть бы…

А потом решить.

Но тогда будет поздно.

Или уже поздно?

Вот бы кто решил…

За него.

— Вы меня слышите? Гражданин?

— Что? А, здравствуйте!

Перед Лёхой стоял мужик... Ну, как мужик. Мужик — это под сорок. А этот вроде ровесник. Не больше тридцатника. Сапоги. Камуфляж. Штормовка. Рыбак, что ли?

— Здравствуйте, — поздоровался незнакомец. — Ждёте кого-то, заблудились? Может, помочь чем, подсказать?

Он говорил вежливо, официально, но на вид был быковат. И в глазах что-то такое... Опасное. Как будто не смотрел, а всматривался. Лёхе он не понравился. Не любил он таких. Не знал, как с ними себя вести.

— Ну так что, какими судьбами?

— А почему вы спрашиваете?

— Участковый уполномоченный лейтенант Пирогов, — незнакомец показал удостоверение.

Лёха напрягся. Ментам он не доверял. Много нехорошего слышал, но всё равно решил спросить.

— Вы не знаете, как добраться до деревни? Она у леса вроде находится. Забыл название… Странное такое… Холодное какое-то... Или Остывшее…

— Стылое, — подсказал участковый.

Лёха на секунду застыл.

— Точно… Стылое.

— Есть такое. А вам туда зачем? Место глухое. Неприветливое. Делать там нечего. Особенно таким… — участковый окинул Лёху взглядом. — Городским.

— Да ищу тут… Лесника. Может, знаете? Степаном, что ли, зовут…

— Дядь Степан-то? Знаю, конечно. А тебе он зачем? — резко перешёл он на «ты».

— Дочка у него... Леся. К ней я.

— К Леське, говоришь, — задумался участковый, потом шагнул ближе. — Так это ты, что ли? Твой малец у неё?

— Ну… Мой, наверное...

— «Наверное»? — он нехорошо усмехнулся. — То есть ты не один такой?

Лёха аккуратно снял очки. На всякий случай.

— А приехал-то чего? Зачем? Нервы ей трепать?

— Так это… Дров наломал, исправлять приехал.

Участковый подошёл вплотную к Лёхе. Долго смотрел в глаза, потом сплюнул.

— Исправлять он приехал… Ладно. Поехали. В Стылое. Мне тоже туда надо. Не доберёшься ты сам. Сгинешь по дороге.

***

— Э-эх, Стёпка-Стёпка! — Путята склонился над умирающим Степаном. — Вот угораздило… Как же ж так-то, а? Родная дочь! Ойёёёёй! Разодрала! В клочья! Ой, что творится…

Степан лежал на земле поломанный и истерзанный, в крови. Кое-как дышал через раз, захлёбывался. Взгляд помутнел, того гляди уже всё… Опоздал Путята. Через лесное Сердце эту часть леса не видно. Пока сообразил, пока добрался… Э-эх! Леську спугнул — та убежала. Ускакала в Чёрный лес. Совсем одичала девка! Ой, беда-беда! Ещё бы немного — и от Степана совсем ничего не осталось. М-да, напортачил ты, леший. На покой пора. Покуда ещё чего не проглядел.

***

Степану не было больно. Шёл он по полю из золотой ржи. Руками её разводил и шёл, будто по воде плыл. Как тогда, во сне. Только сейчас это не сон, сейчас это по-настоящему. Вон впереди Анюта ждёт. Побежал к ней. Бежать-то как хорошо, как по воздуху! Где-то тут Леся. Маленькая ещё почему-то. Но так даже лучше. Всё как тогда, когда ещё были все вместе. Небо-то какое голубое! Только иногда сквозь него виднеется чудо какое-то деревянное. Бубнит что-то, причитает. Мешает только.

Добежал до Анюты. Обнял, прижался, заплакал. Не хотел, а заплакал. Слёзы сами навернулись, полились. Пускай себе льются. Протянул руку прижать к себе Лесю, обняться всем вместе, втроём — а её нет. Подевалась куда-то. Огляделся, позвал — пропала, не отвечает. Посмотрел на Анюту. Мол, что же ты молчишь, дочку не ищешь, не зовёшь, будто не соскучилась, будто не было разлуки столько лет? Может, ты знаешь, где она? Но Анюта смотрела на Степана молча, как-то грустно, и плакала. Слёзы у неё лились, падали и, как у Степана, исчезали, не долетев до низу. Что же ты плачешь-то, родная? Вот они мы, все вместе, наконец-то! Давай Лесю найдём, а то запропастилась куда-то. Только что здесь была, только что мельтешила — не могла далеко убежать. Наверное, спряталась где-то, играет. Она ж всегда прятки любила! Степан обернулся посмотреть, но Анюта повернула его лицо к себе, поцеловала.

— Стёпа… Как я скучала… вроде рядом всегда была, а скучала. Ни прикоснуться, ни обняться, ни поговорить, хоть и вот они вы, только руку протяни… Стёпа… Столько сказать хочется, а времени нет. Вроде вечность, а всё равно некогда. Не так хотела встретить тебя…

Степан хотел что-то сказать, Анюта перебила:

— Стёпа, с Лесей беда. И с Андрейкой тоже.

Степан внезапно дёрнулся, как от оплеухи, осмотрел себя. На до этого чистой одежде вдруг появились еле заметные, будто застиранные багровые пятна. Степан побелел лицом, в глазах то ли ужас, то ли досада. Вспомнил… Вспомнил, как умер… Вспомнил, как Леся…

— Стёпа, это была не Леся, — Анюта крепко обняла его. — Слышишь?! Это не она! Это не наша девочка! Она бы сама такого никогда… В неё подселилось что-то… Сломало. Забрало Андрейку. Не смогла она бороться…

Степан не понимает ничего, но верит. Анюта никогда не врала.

— Сейчас, после всего, она винит себя, и вернуться назад сама не сможет. Да и не хочет теперь. Смысла не видит.

— …

— Стёпа, сейчас ты на Перепутье. Ты можешь остаться. Уйти сейчас со мной, и мы всегда будем вместе. Но… Ты можешь принять… бремя, которое предложат. И попытаться спасти их.

Степан оживился, закивал, глаза загорелись.

— Но тогда… — Анюта запнулась, голос задрожал, — мы с тобой уже не встретимся. Не сможем быть вместе. У меня и у тебя После будут разными и не пересекутся. Прошу тебя, сделай это ради них. Если мы их оставим, если бросим, если не поможем…

Степан посмотрел на Анюту, по которой тосковал всё это время. Встречи с которой ждал так долго. Подумал о Лесе, об Андрейке, молча кивнул, обнял, поцеловал уже исчезающую Анюту.

— Я всегда буду о тебе помнить, — от Анюты остался только голос.

Так и расстались… Даже не поговорили толком.

***

Домовой — не успел…

Домовой — не сумел…

Домовой — не сберёг…

Домовой — не у дел…

Вековая изба лесников содрогнулась, крыша просела, дом будто бы стал нежилой и заброшенный. Пропал уют и тепло, хотя печь, затопленная Степаном, ещё не остыла. Ещё не остыла — а как много уже изменилось.

Домовой — сирота

Домовой — пустота

Домовой, дай ответ

Домовой — или нет

Домовой…

Домовой…

Недомовой…

Домовой…

Недомовой…

Недомовой, недомовой

Недо-мовой…

Не-до-мо-вой…

Домовой, домовой, домовой

Я — домовой…

Я — домовой…

До-мо-вой…

До… мо… вой…

До

Мо

Вой

Я — домовой!

Вой, домовой… Вой!

***

Ржаное поле стало растворяться, и вместо него проступили очертания леса. Вокруг заухало, будто что-то огромное топочет или стучит… Сердце! Степан почувствовал, что у него снова стучит сердце. Хорошо стучит, ровно, как новое. А перед Степаном стоит кто-то: то ли человек, то ли дерево, похожее на человека. Одет в кафтан замшелого цвета, смотрит прямо на Степана и говорит:

— Вот и встретились мы, Стёпушка. Столько лет бок о бок, а вот чтобы так, с глазу на глаз, ни разу. Путята я, леший здешний. С дедами да прадедами твоими лес этот берегли. Со всего рода выпал тебе жребий кафтан мой примерить, лешим новым стать, — с этими словами снял леший с себя кафтан, протянул Степану. — Согласишься — будет тебе в самый раз. По плечу. Откажешься — пойдёшь дальше своей тропой. Ну что, берёшь?

Степан протянул руку, взял кафтан, но Путята отпустил не сразу.

— Толковать ничего не буду, сам всё поймёшь, как наденешь. Поспеши только, а то дочку с внучком упустишь. Ну а мне дальше пора идти.

После этих слов не то человек, не то дерево застыл, зазеленел и зацвёл.

Давно Путята хотел перестать быть лешим. Давно искал своё После.

Встретился теперь со своими.

Вот они.

Теперь вместе.

Наконец-то!

***

Лёха трясся с участковым в старой «Ниве». Дорога до Стылого была грязной, ухабистой. Машину колбасило и кидало из стороны в сторону.

— Зовут тебя как? — спросил участковый.

— Лёха.

— И всё? — усмехнулся Пирогов. — Без всяких там… Лёха… Владимирович?.. Просто Лёха?

— Да. Просто Лёха, — спокойно ответил Лёха, но внутренне напрягся. Он и правда был Владимирович.

— Просто Лёха… — повторил мент и добавил тихо, после паузы: — Просто Мария…

Помолчали. Лёха смотрел на заброшенные поля и лес у горизонта. Снова подбросило. Лёха ударился головой.

— А вас как? — осмелился спросить Лёха, потирая ушибленное место.

— Федька, — ответил участковый и сбавил немного скорость, чтобы не так сильно трясло.

— Просто Федька, — буркнул Лёха.

— Ага. Чем занимаешься, просто Лёха?

— Преподаю. В институте.

— Ого! Да у нас тут не просто Лёха, — весело продолжил Федька, — у нас тут аж целый профессор!

— Ну, пока не целый…

— Пока только половина! — гоготнул мент. — Да ладно тебе. Чё преподаёшь, полу-Лёха — полупрофессор?

— Да я пока так. Только начал. Здесь подменить, там зачёт принять, на экзамене поассистировать. Сам только недавно этот же универ окончил.

— А направление какое? Чему учите?

— Этнография и фольклор.

— О! — многозначительно сказал Пирогов. — Сказки, что ли, собираете? Уважаю, хорошее дело!

— Ну да. Типа того. Сказки всякие, былички, песни, быт.

— И ты прям сам ездил, собирал, опрашивал, записывал?

— Ну, не сам, — засмущался Лёха, — пока только в составе группы. С научным руководителем. Но да, ездил. Пару раз.

— В составе опергруппы! — заржал Федька и хлопнул Лёху по плечу. — Прям как у нас! Выезд, мордой в пол, допрос, понятые, запись показаний. Всё то же самое. Только без научного руководителя!

Лёха тоже засмеялся и чуть расслабился. Не так страшен мент, как его малюют.

— Как в глушь заехали, будто на месте стоим, — сказал Лёха. — Мне кажется, или мы тут уже проезжали?

— Да, есть такое. Непростое место, капризное. Дорога вихляет. Вот вроде прямая, всё видно, бери да ехай, а всё никак, — ответил Федька, потом помолчал и добавил: — Когда сам, один едешь, или с местным каким — добираешься без проблем. А как чужака везёшь — петлять начинаешь, встрянешь на ровном месте и всё. А если ещё и сломается чего-нибудь, это вообще номер. Ехать будешь до посинения. И то, можешь и не доехать. Пока от чужака не избавишься.

Лёхе стало не по себе.

— А местные тогда как?

— А никак. Они же местные. Только они этой дорогой и пользуются. В основном. Больше некому. Их пускают.

— Кто пускает?

— Да кто ж его знает? Силы.

— Какие силы?

— Итицкие.

— Вы страху нагнать, что ли, решили?

— Да какой там… И давай на «ты» уже. Я — не профессор, со мной можно и по-простому.

— А вы… ты, — поправился Лёха, — получается, местный?

— Можно и так сказать.

— Хрень какая-то. Пускают — не пускают. Местные — не местные. Силы итицкие. Сказки какие-то бабкины.

— Не сказки это. Говорю как есть. Хошь верь, хошь не верь. Сам же такое собираешь, — обиженно ответил участковый и досадливо отмахнулся. — А! Зачем только рассказал?

— Да ладно, байка прикольная. Я вообще такое люблю, — Лёха достал из рюкзака пухлую потрёпанную тетрадь. — Во! Сюда записываю. Смотри, почти всю исписал.

— Ни хрена себе! Не хило! Это ты столько по деревням разным за пару поездок насобирал?

— Не только. Раньше мы с другом ещё ездили по округе. В выходные. По всяким деревням. Покинутым, вымершим или почти вымершим. По домам или усадьбам заброшенным. Одинокие старики любят поговорить, рассказать. Им знания свои передать некому. Они такие же заброшенные, как и деревни их. А там, где рассказать некому, просто описывал как есть, что вижу. Интересно всё это… И как-то грустно…

— А друг твой? Ну, тот с которым ездили. Он тоже на этой теме повёрнут?

— Да не. Не совсем. Ему просто интересно было. Примечал он разное. На что другие и внимания не обратили бы. Суть вещей как будто видел, — голос Лёхи слегка дрогнул. — Андрюха умный был. Хоть и прикидывался дурачком-простачком. А я знал, какой он на самом деле.

— Почему «был»? — осторожно спросил Федька.

— Погиб он…

— Как?

— Страшно. Не доглядел я за ним, — Лёха замолчал, потом сменил тему. — А тебе самому зачем в Стылое?

Пирогов сочувственно глянул на Лёху, захотел что-то спросить, но передумал.

— Пропали тут двое. На выходные поохотиться приехали — и пропали. Думали: забухали, загуляли. Один из них вообще родом отсюда, места хорошо знает. Но что-то уик-энд у них как-то затянулся. Да и леса у нас нехорошие, всякое может случиться. Вот, еду проверить, посмотреть, поспрашивать... Охотнички, мать их!

Впереди на пригорке показались дома. Сквозь туман красиво просвечивало солнце, и Лёхе от этого стало уютно. Ему здесь уже нравилось.

— О! Почти приехали! — по-настоящему удивился участковый. — Хоть и знаю всё вокруг, а всегда неожиданно.

***

В деревню заезжать не стали, остановились на окраине. Участковый взял что-то из бардачка, похлопал себя по карманам, расстегнул штормовку, достал из скрытой кобуры пистолет, проверил.

— Ого! Даже так? — удивился Лёха.

— Надеюсь, не пригодится. Я это, пойду местных обойду, поспрашиваю. Может, узнаю чего. Ты разомнись пока, прогуляйся. Только далеко не уходи. Скоро к дядь Степану поедем.

Вышли из машины. Пирогов с хрустом потянулся и вдруг насторожился.

— Не понял. А где все?

Лёха тоже прислушался. Тишина. Вокруг ни квохтанья, ни меканья, ни даже стрекота. Вообще ничего.

— Блин. Тихо, как в склепе, — заметил Лёха.

— Типун тебе на язык, — Федька сплюнул через левое плечо и ещё раз огляделся. — Неправильно тут как-то. Ладно, я пойду осмотрюсь. Если заблудишься, встречаемся во-он у той берёзы. Видишь, над крышами? Её отовсюду видно. Ладно, не балуй тут.

Федька двинул между заборами и, обогнув сарай, пропал из виду. Через несколько минут послышалось его зычное: «Эй! Хозяева! Есть кто живой?» Ответил ли ему кто, Лёха не услышал.

Оставшись один, Лёха постоял, попинал какой-то камешек и тоже решил осмотреться. Пошёл вдоль заборов, рассматривая всё и примечая. Следов запустения не было. Всё прибрано и ухожено. Как будто жизнь здесь кипела вот только что, но, завидев чужаков, местные всё побросали и попрятались. Вот лопата воткнута в землю — кто-то перекапывал огород под зиму, земля ещё свежая. А вот грабли с аккуратной кучкой опавших листьев. Лёха достал тетрадь, стал в неё записывать.

Прошёл дальше. У одного из домов заметил необычные наличники.

— Эй! Есть кто живой? — позвал Лёха у калитки.

Живых не оказалось. Лёха прошёл во двор. На ступеньках крыльца стоял чайник. Прикоснулся. Чайник был тёплым. Осмотрел наличники. Красивые, интересные. Есть что посмотреть, поразгадывать. Стал зарисовывать их в тетрадь.

В соседнем доме звякнула посуда. Лёха направился туда. Постучал в дверь. Никто не открыл. Хотел уже уйти, как снова послышался звон посуды. Постучал ещё раз, понастойчивее. Подождал. Никого. Лёха развернулся, спустился с крыльца, да дверь вдруг сама со скрипом приоткрылась, будто приглашая войти. «Блин! И внутрь не пускают, и уйти не дают», — с досадой подумал Лёха, тоже сплюнул через левое плечо на всякий случай, осторожно заглянул внутрь.

— Добрый день!

Снова тишина. Будто бы нет никого. Собрался закрыть дверь и уйти, но там опять зазвенели тарелки. Лёха переступил порог и оказался в терраске. Впереди была ещё дверь, и она тоже приоткрылась.

— Не заперто, но и не открыто, — сказал Лёха сам себе и переступил порог ещё раз.

Встал у двери на коврике, дальше проходить не стал.

— Здравствуйте!

Из дальней комнаты выглянула улыбающаяся женщина. Молодая. Красивая.

— Вы проходите, я сейчас домою посуду и подойду! — бодро ответила она и скрылась в дверном проёме.

Лёха стал ждать. Через несколько минут женщина снова выглянула и повторила:

— Вы проходите, я сейчас домою посуду и подойду!

— Хорошо-хорошо, я подожду.

Подождал ещё.

— Да я, собственно, только спросить...

— Вы проходите, я сейчас домою посуду и подойду! — всё в точности повторилось.

Лёха осмотрелся. Он стоял на кухне. Справа был умывальник. Под ним раковина с грязной посудой.

— Я… пожалуй… пойду…

— Вы проходите, я сейчас домою посуду и подойду!

Когда женщина скрылась в очередной раз, Лёха развернулся и переступил порог, выйдя на терраску. Осторожно, чтобы не издать ни звука, прикрыл за собой дверь.

Тут изнутри затопало, будто кто-то бежал к двери, которую он только что прикрыл. Лёха заорал и рванул к выходу, сшибая всё на пути. Увязнув ногами в каких-то ведрах, он вывалился в дверь и кубарем скатился с крыльца. Прямо под ноги Пирогову.

— Ни хрена себе! Ты всегда так по гостям ходишь? — удивился тот и помог Лёхе подняться.

***

«Леся, недавно ты спросила меня, каково это: не иметь возможности говорить? Я тогда растерялся и убежал. Я всегда теряюсь в твоём присутствии. Не могу понять, как себя вести. Сейчас я хочу рассказать тебе об этом, потому что другой возможности может уже не быть.

Не знаю, с чего начать.

Мама любила меня. Это я точно знаю. Она звала меня Дёмушкой или Дёмой. Иногда Дёмкой. Когда с ней всё было нормально, мы много общались. А ещё мама говорила, что я разговариваю во сне. Это странно. Даже не знаю, правда ли это.

Когда я был маленьким, я очень боялся маму. Она могла играть со мной, рассказывать сказки, а потом вдруг менялась, голос становился чужим, и она начинала ругать меня последними словами. Называла выродком чертячьим. Могла гоняться за мной по всему дому с чем-нибудь острым или тяжёлым в руках, пока я от отчаяния и бессилия не забивался в угол. И в ужасе ждал, что она сделает со мной. Эти моменты ей особенно нравились. Она начинала дико и не по-человечески смеяться, делая вид, что сейчас ударит меня. Замахивалась и смеялась, смеялась, смеялась, пока не наскучит. Или пока я не описаюсь. Через какое-то время мама снова становилась нормальной и как будто ничего не помнила. Я не понимал, за что она так со мной. Винил себя. Думал, что сделал не так. А ещё я пытался просчитать и предугадать её перемены. Но какой-то закономерности не нашёл. Это всегда происходило тогда, когда я этого не ждал. Всегда неожиданно, всегда исподтишка. Со временем я научился быть готовым к этому, даже когда был не готов. Уже позднее я понял, что это была не мама.

Я часто вспоминаю наши с ней чаепития зимними вечерами, когда за окном трескучий мороз, а мы дома. Мы пили чай из самовара за столом напротив печки. Мама тогда пекла пирожки, и мы вместе вкусно их уплетали. Было тепло и уютно. Как в сказке.

Но это было нечасто. И поэтому такие моменты были особенно счастливые. Чаще в это время появлялся Этот. И становилось не до пирожков. Особенно когда приходилось бежать полураздетому по морозу из дома куда подальше.

Этот называл себя Волокитой.

Этот… Волокита… Жил в маме ещё до моего рождения.

Маму в деревне боялись.

Как-то, в одно из чаепитий, мама спросила меня, чего я боюсь больше всего. Я постеснялся ей ответить правду и вместо этого рассказал о втором своем страхе.

Зимой в сильные морозы мама просила занести ведра с водой из колодца на ночь в дом. А то их мороз разорвёт. Так вот, вторым моим страхом тогда был Дед Мороз, который ходил ночами и от гнева разрывал ведра. Мама тогда долго смеялась. Очень долго. Во время смеха появился Этот и…

Сколько себя помню, к нам иногда заходил какой-то дядя. Приходил он говорить с Волокитой. Как его зовут, не помню, потому что каждый раз он называл разное имя. И разную, но всегда сдобную фамилию. И представлялся всегда официально, будто приходил в первый раз: жал мне руку и назывался, например, Плюшкин Олег, или Ватрухин Егор…. Про себя я называл его Крендель. Странный человек. Но добрый. Обязательно приносил что-нибудь вкусное или интересное. Часто это были книги — видимо, знал, как я люблю читать. В детстве я думал, что он мой папа.

А ещё за все эти годы он не изменился и не постарел. Мама постарела, а он нет. И ещё странно, что в деревне его все знают, здороваются, уважают, спрашивают, как дела, но не помнят того, что в прошлый раз его звали иначе.

Когда Крендель собирался говорить с Волокитой, он отправлял меня погулять. Но как-то раз я ослушался и спрятался под окном в кустах малины. Малина у нас разросшаяся, ты видела. Там очень удобно прятаться.

Так вот, он призвал Этого каким-то странным звуком. Я не понял, было это какое-то слово, произнесённое неразборчиво, или просто гортанное клокотанье… Или клёкот… Не знаю, как правильно написать… Мама после этого странно изогнулась, сильно раскрыла рот и Этот… Волокита изнутри откликнулся на зов. Я подглядывал. Волокита немного высунулся изо рта мамы…

Это было так… мерзко. Как это… может быть внутри неё? Живое… Ужасное… Осклизлое…

Я услышал его голос. Этим голосом говорила мама, когда была не в себе.

Говорили они долго, иногда переругивались. Я так понял, что Крендель связан с подселением Волокиты в маму. А ещё говорили про мой голос и что он спрятан в старом колодце у заброшенной деревни. Или мне это послышалось? Или что-то не так понял? Не знаю.

Крендель будто бы знал, что я подслушиваю.

Волокита после этого возненавидел меня ещё больше. В последнее время мама быстро уставала и реже оставалась мамой. Иногда мне казалось, что мамы больше нет. Хорошо, что она к тому моменту постарела и сильно сдала — хотя бы гонять меня у него уже не получалось.

ХОРОШО, ЧТО МАМА ПОСТАРЕЛА И СИЛЬНО СДАЛА?

Как ужасно, что я так написал!

Волокита теперь стал давить на меня морально. Угрожал, что сделает маме больно, сломает ей что-нибудь, издевался над ней. А ещё ночами не давал спать. Завывал, орал, а в тёплую погоду высовывался даже в окно, чтобы вся деревня слышала.

Люди в деревне забоялись и стали гонять меня. Вместо Волокиты. Это прямо забавой в деревне стало: устроить на меня облаву, поймать, поколотить, в грязи извалять, в коровью лепёшку покунать…

Жить стало невозможно, да ещё в деревне стало что-то происходить, страх поселился. Все деревенские на ночь запираться стали, после захода солнца на улице ни души, а посреди ночи по деревне разгуливал кто-то нехороший.

Я отчаялся, смысла не видел ни в чём и уже решил, что, когда мама умрёт, я тоже вместе с ней…

Но тут дядь Степан приехал, помог, и легче стало. Я понял, что не один. А потом вы все вместе приехали, и я снова увидел тебя. Спустя несколько лет. Все дурные мысли сразу из головы ушли. Да, мама умерла, но под конец её вообще почти не было, её заменял Этот. А когда была мама, она очень страдала…

Когда она умерла, я почувствовал облегчение. Потому что думал, что Этот ушёл вместе с ней.

От этой мысли очень стыдно.

Вы тогда забрали меня с собой, и с вами я был самым счастливым человеком на свете! Но потом я понял, что Волокита никуда не делся и он здесь, с нами. В ком-то из вас.

Это я его привёл к вам. Я накликал беду. Из-за меня это всё.

Я обязан всё исправить.

Я… спасу тебя, Леся… И Андрейку… Я вас всех спасу…

И верну голос!»

***

Дёмка ещё раз перечитал записку, хотел что-то подправить, да ручка перестала писать. Сложил записку медленно, аккуратно, чтобы всё ровно, сторонка к сторонке. Положил в карман. Посидел ещё немного и пошёл дальше, искать заброшенную деревню.

По слухам, находится она где-то в чаще. Далеко-далеко в лесу. Нужно пройти мимо хозяйства Степана, обойти стороной болото и идти дальше, вглубь. Туда, где деревья самые старые. Кривые, сухие и мёртвые.

Поговаривают, что деревня та заброшена уже много-много лет. Что ходят туда только те, кто хочет научиться колдовать. Что там чудом сохранился и не зарос перекрёсток из трёх дорог. Такой как раз и нужен для обучения колдовству.

Говорят, деревню бросили после того, как колдун извёл всех жителей заговорёнными пирогами.

И что по деревне той бродит всякое. Особенно по ночам.

Дёмка не боялся. Сказки всё это. Страшилки. Брехня. Он, конечно, разного повидал, но здесь-то всё очевидно. Дёмка умел мыслить логически. Такое придумывают, чтобы дети в лес одни не ходили. Не заблудились чтобы. Или не сожрал их кто. Волки, например. Главное — людей там нет. А уж Дёмка знал наверняка: страшнее человека только два человека, а страшнее двух — три…

Дом Степана выглядел брошенным и покосившимся. Дёмка боялся туда смотреть. Он старался как можно быстрее пройти мимо. Проскользнуть, чтобы дом его не заметил. Не уговорил подойти, осмотреть, повспоминать, как хорошо здесь было недавно. Дёмке не до этого. Дёмке некогда. Дёмке нужно спешить. Он вернётся потом и всё расскажет. Но не сейчас.

Краем глаза он заметил, что у крыльца лежит большая чёрная собака. Присмотрелся — показалось. Да и откуда бы ей здесь взяться? Собаку-то дядь Степан не держал. Мать сказывала, что в детстве его сильно покусала какая-то псина. С тех пор дядь Степан с собаками не ладил и сильно их боялся. Эх, где вы там сейчас? Леся… дядь Степан… Андрейка…

***

Когда Пафнутий горевал, он оборачивался чёрной собакой с седым ухом. Сам не знал, почему. Само так получалось. Превратился в собаку. Лежит. Поскуливает. Иногда подвывает. Сил ни на что нет, ничего не хочет.

Сдохнуть бы, а не получается.

С ума бы сойти, да не сходится.

Хозяина он терял второй раз. Не когда хозяин сам помер, своей смертью, и пора идти дальше — тут уж ничего не поделаешь. А вот так, чтобы не уберёг...

Мокша ушла на болото. Горевать. Не могла здесь находиться. Теперь они врозь. Горюют каждый по-своему, в разных местах.

Домовой отлежал лапу. Она занемела, стала колоть иголками, но Пафнутий терпел, не переворачивался. Пусть немеет, пусть болит, пусть отвалится. Сначала лапа, потом ещё что-нибудь. Пусть всё отвалится-развалится. Да побыстрее. Так будет правильно, так будет легче, так…

Лес бухнул. Пафнутий встрепенулся, навострил уши, пошевелил лапой, размял её. Потом бухнуло опять. И опять. Потом этот «бух» превратился в ритм.

Бу-бух

Бу-бух

Бу-бух

Что это? Как сердце… Ба! Да это ж сердце! Большое, громкое, сильное. Живое!

Сердце хозяина! Жив! Жив, родной! Но жив как-то странно, не по-человечьи…

Домовой подскочил на всех четырёх лапах. Тявкнул радостно, забегал кругами и завыл от счастья. Заметался по двору туда-сюда. Калитка-дом-калитка-дом. К хозяину! Нет, к Мокше! Нет, к хозяину! Или к Мокше? Решил к хозяину. Но через Мокшу. Болото всё равно по пути.

***

— Так чего ты из дома-то вывалился, если нет там никого? — снова спросил Федька, когда они садились в машину. — Да ещё меня не пускал. Вцепился в руки, как припадошный: не ходи да не ходи. Вот, не пошёл, теперь рассказывай.

— Да нечего там рассказывать. Дом пустой. Нет никого. Оступился просто… Запутался ногами в барахле всяком. Вёдра ещё эти на полу…

— Вот ты чудной… А меня-то чего не пускал, будто чёрта увидел?

— Не по себе просто стало. Целая деревня, а никого нет, — Лёху передёрнуло. — Жутко, неприятно. Захотелось уйти побыстрее.

— Допустим. Что есть, то есть… Я тоже никого не нашёл. Столько домов осмотрел. Ни души. Куда все подевались? Даже почта пустая, представляешь? Хотя дверь открыта. Чертовщина какая-то. Надо разбираться, — Федька завёл машину. — Но сначала к дядь Степану, может, он чего знает.

— Далеко до него?

— Да не. Можно напрямки пешком, через огороды. Только овраг там небольшой и лес такой, что ты ноги с непривычки переломаешь. Оно вроде недалеко, но и не сказать, что близко. Легче через поле на машине, — Федька показал пальцем. — Так крюк, конечно, давать придётся, но зато там колея укатанная. Дядь Степан сам там ездит. Если после дождей не размыло, через полчаса у него будем. Хотя не должно размыть, сюда же доехали.

— А если размыло?

— Тогда пешком пойдём. А чё делать? Тебе же всё равно туда надо. Или передумал? Не надо уже? — Пирогов глянул на Лёху.

— …

— Вот и мне надо. Жопой чую, туда надо.

— В смысле?

— В коромысле. Хлебнём мы тут ещё, говорю. Хрень здесь какая-то творится. Нехорошая.

— Так это… Может, вызвать кого?

— Кого тут вызвать? — отмахнулся Федька. — Охотников за привидениями? Не поедет сюда никто, пока конкретное чего не случится. Да и связи тут нет. И не было никогда. Поехали!

Машина заглохла, едва они подъехали к полю. Встала как вкопанная. Федька долго матерился, ковыряясь под капотом, потом постоял, подумал и сказал: «Манал я это поле… Крюк давать. Мы так к вечеру только дойдем. Давай через овраг, я тропу знаю, нормально всё будет». Лёха доверился. А куда ему было деваться?

***

— Не думал отсюда куда-нибудь в город перевестись или переехать? — спросил Лёха, еле поспевая за Пироговым.

— Думал…

— И чего?

— А ничего… Места тут богом забытые. И люди тоже. Чё у них тут, только почту да продукты иногда завозят. Остальное сами всё. Я хоть какая-то связь у них. Видимость, что не плевать. Езжу туда-сюда, присматриваю, помогаю чем смогу. А если и я уйду? Кому они будут нужны? — помолчал немного и добавил: — Не… Я так не могу.

Лёха больше не спрашивал, не до того стало. Подошли к оврагу. Нужно было спуститься по скользкой траве, перебраться через небольшую речушку внизу и выбраться на ту сторону. Федька преодолел всё это играючи. Ему хорошо, он привычный. А вот Лёха помучался. Изгваздался весь, упал, а потом по склону лез на карачках, цепляясь за всё подряд. Хорошо хоть Федька руку сверху подал. Подал молча. Не смеялся. Не подтрунивал. Лёха был ему благодарен.

Вскоре после оврага они вышли к хозяйству Степана. Калитку искать не пришлось — часть забора повалена, заходи не хочу. Огород истоптан, а на дом вообще без слёз не взглянешь. Осунулся, накренился, окна побиты, ступеньки поломаны, дверь висит на одной петле и крыша набекрень. Всё вокруг было каким-то забытым, заброшенным, как будто не было тут никого лет десять.

— Ё-малина… — охреневшим голосом сказал Федька. — Ну а здесь-то что стряслось?

Находиться здесь было не по себе. Нет, не так. Находиться тут не хотелось вообще. У Лёхи даже загривок похолодел. Нехорошее место. Гиблое. Чужое. Не до человека здесь.

— Это точно тот дом? — спросил Лёха.

Федька не ответил, только перекрестился зачем-то и достал пистолет. Лёха огляделся и пошёл было в дом, но участковый его остановил.

— Сначала я. Жди здесь. И не лезь никуда, пока не скажу, — сказал он и осторожно переступил порог.

Лёха не стал ждать. Он вслед за Федькой тоже переступил порог.

— Твою мать, Лёх… Я же просил…

— Извини…

Дом был небольшой, всего пара комнат. Внутри такая же разруха, что и снаружи. В одной из комнат валялась перевёрнутая подвесная колыбелька. Из неё торчало детское бельё с нарисованными медвежатами. Зыбка — вспомнилось Лёхе. Такая люлька называется зыбкой. И к чему он сейчас это вспомнил?

— Что… Что у вас тут творится? — спросил он дрожащим голосом.

— Хрен его знает. Напал, что ли, кто? — Федька посмотрел на Лёху. — Эй! Ты не кисни там раньше времени. Если их нет здесь, значит, они просто в другом месте и их можно найти.

Лёха закивал, вытер лицо рукавом и повесил зыбку на крюк в матице. Взял детское одеялко, вдохнул его запах. Нашёл какую-то игрушку, повертел в руках, прижал к себе, как драгоценность, и убрал в самый надёжный карман. Федька к тому времени уже бегло осмотрел дом и ждал, пока он закончит.

— Так. Сейчас выходим, осматриваем двор, баню, сарай. Тихо, без суеты. Не орём, не шумим, никого не зовём. И не лезем вперёд меня. Понял? — Лёха послушно кивнул. — Тот, кто это сделал, может быть ещё рядом. Идём.

Осмотрели хозяйство. В бане погром, во дворе тоже. Только сарай не тронут, в котором была живая, но напуганная скотина. Да куры закудахтали в курятнике, почуяв человека. Лёхе немного полегчало. Хоть кто-то рядом живой, кроме них двоих.

Федька увидел примятую траву со следами крови, будто кто-то ушёл дальше в лес. В самую чащу. Там Федька ещё не был. Показывать Лёхе он это не стал. По этим следам и пошли.

***

До заброшенной деревни Дёмка добрался на удивление быстро и легко. Будто кто-то вёл всю дорогу, оберегал. Раз чуть не свалился в яму. В последний момент, когда уже всё — схватили рукой, удержали. Обернулся — а он всего лишь одеждой за сук зацепился. Но всё равно промычал и показал жестами: «Спасибо!»

Деревня была не только заброшенной, но и очень древней. Настолько, что часть домов развалилась, а часть ушла по самую крышу вниз под землю, к корням. Сквозь какие-то дома проросли деревья — сухие, скособоченные. А в некоторых ещё зияли наполовину торчавшие из земли дверные проёмы. Дёмка подумал, что дома захотели спрятаться от него, да не успели, и теперь некоторые из них опасливо выглядывали оконными дырами из земли: заметит, не заметит? Те, от которых осталась только крыша, продолжали прятаться, как дети: если я не вижу, то и меня не видно. Дёмку это даже развеселило. Страшно ему не было. Чего бояться старой рухляди?

Вот и перекрёсток — тот самый, из трёх дорог. На который якобы колдовству ходят учиться. Чистый, незаросший, будто метлой метут и окашивают до сих пор. Странно. Но интересно. А вот колодца не видать. Может, завалило чем? Или тоже провалился? Сквозь землю?

Осмотрелся ещё раз, повнимательнее — ничего. Заметил, правда, что не только деревня заброшена, но и сам лес вокруг тоже заброшенный. Сухой, выцветший и мёртвый. Ни листочка на деревьях, ни травинки под ними. А ещё птицы не поют и насекомых нет. И так Дёмке вдруг стало горько, так обидно, так тоскливо, хоть в петлю лезь. Что делать неизвестно, куда идти — тоже. Аж выть охота.

От бессилия он и завыл, а потом как закричал что есть силы: «А-а-а-а!» На всю деревню, на весь лес. Даже сам испугался. А вдруг он не один? Вдруг наблюдают за ним из тех домов? Захотелось спрятаться, да теперь уже поздно. Потому что ему ответили. Не эхом в лесу, а откуда-то из-под земли тоже завыли, а потом закричали, как он: «А-а-а-а!» Но глухо, еле слышно, как в валенки орать. Дёмка это скорее почувствовал, чем услышал. Притих, обратился в слух. Так прислушался, что уши почти зашевелились. Снова тихо. «Да чтоб меня!» — промелькнуло в голове. И вдруг слышит откуда-то: «Да чтоб меня!» Думает: «Ну дела!» И в ответ тоже: «Ну дела!» Пошёл на голос, хоть самому и страшно уже, невесело. Сосредоточился так, что даже думать перестал. И голос тоже молчок. Дёмка это заметил, призадумался. Решил попробовать: сработает, нет? Захотел спросить: «Ты где?» Сработало. За него сказали: «Ты где?» Дёмке понравилось. Подумал: «Я — дурачок!» — голос: «Я — дурачок!» Дёмка продолжает: «Сунул голову в толчок!» — а там за него говорят. И пошло-поехало. Вспомнил всё, что в детстве не выговорил.

«Вы что, за меня ещё и есть будете?»

— Вы что, за меня ещё и есть будете?

«Ага»

— Ага

«Баба Яга»

— Баба Яга

«В нашем туалете»

— В нашем туалете

«Поселились Йети»

— Поселились Йети

«И у этих Йети»

— И у этих Йети

«Были свои дети»

— Были свои дети

Много глупостей Дёмка наговорил, но при этом шёл на голос, пока не набрёл на единственное зелёное и цветущее здесь место: небольшой холмик, заваленный всякими досками и другим хламом. Стал разгребать, а под этим мусором колодец, закрытый крышкой. У Дёмки аж глаза загорелись — нашёл-таки! Открыл, смотрит в него, а там темень такая, что кажется, будто не ты в неё смотришь, а она в тебя. А если прислушаться, звенит что-то внизу, как колокольчик. Или это только кажется? Дёмка случайно выругался про себя очень нехорошим словом, а из колодца повторили. Голос повторил нехорошее, но уже не приглушённо, а звонко, громко, оглушительно. И такой он родной, такой свой, так скучал, так его не хватало, так без него было плохо. Дёмка расплакался.

Но как его достать? Как спуститься и шею не свернуть? Тут Дёмку ветерок лёгкий в спину подтолкнул, мол, давай, не трусь, помогу. Дёмка присмотрелся. Вроде внизу есть за что уцепиться. А потом непонятно, не разглядеть.

— Ну ладно.

— Была не была.

— Нырять так нырять.

***

Лёха с Федькой шли дальше по чаще. Вечерело уже, подустали, целый день на ногах — а шлось как-то легко. Намного легче, чем до этого. Лёхе даже казалось, что ветви перед ними немного раздвигаются, чтобы не мешать и дать пройти, но подумал, что это от усталости и свежего воздуха голову у него немного повело. Лес вокруг становился всё более сухой и безжизненный, живых деревьев с листвой попадалось всё меньше. Федька заприметил что-то и направился туда.

Впереди на поваленном дереве сидел мужик лет шестидесяти, кормил воздух с ложечки и приговаривал: «Ешь, Машенька, а то остынет. Давай, ещё ложечку. Паровозик чух-чух-чух, ту-ту-у-у! Давай за маму. Открывай ворота. Вот молодец! А давай теперь ложечку за папу?»

— Это Кирилл Алексеич, — негромко пояснил Федька. — Из Стылого он. Врачом был. Внучка у него лет пять назад пропала, сбрендил он после этого немного. Эй, Кирилл Алексеевич, вы чё сюда забрели?

Кирилл Алексеевич не реагировал. Федька потормошил его за плечо, тот отмахнулся и продолжил заниматься своим делом. Тут из-за деревьев вышла бабулька. Босая, в домашнем халате, ноги в кровь исцарапаны. Вышла — и сразу к Лёхе:

— Сынок! Сынок! Помяни! — и упала перед Лёхой на колени.

— Что помянуть, бабуль? — оторопел Лёха. — Да встаньте вы с колен-то! Кого помянуть? Вы о чём?

— Имя моё помяни! Ну помяни! Жалко, что ли? Я же на колени уже встала, мало тебе? Помяни, ну пожалуйста! Помяни! Прошу!

Лёха попытался поднять её с колен, но та упиралась, а когда попытался отойти, так и поползла за ним. Тут откуда-то вышел юркий бородатый старичок в фуражке и, завидев Федьку, устремился к нему:

— Эй, парень, девчонку не видел? Юльку! Вот, — старик протянул пустую руку. — Вот! Вот! Это её! Передать ей надо. Потеряла она. Без этого ей никак! Нет! Отдашь, когда встретишь?

— Кузьмич, ты чего? — Федька стал трясти старика за плечи. — Какая девчонка? Какая Юлька? Чё ты здесь делаешь? У тебя там почта открыта, ты чего здесь ошиваешься?

Кузьмич посмотрел на Федьку, как будто только что увидел, и с потерянным видом сел на землю. Пирогов и Лёха переглянулись. Чуть дальше среди деревьев бесцельно блуждали ещё несколько человек, потом ещё, и все стенали, плакали, просили о чём-то.

— Чистилище, блин…

— Ты смотри, — ответил Федька. — Вся деревня тут собралась, а мы их искали. Что у них тут за сходка? Грибов, что ли, каких нехороших обожрались? Как их возвращать-то? Каждого под ручку вести? Тут дурку надо вызывать.

— Давай сына и Лесю сначала найдём, а потом я лично хоть каждого до деревни доведу.

— Да как я их оставлю? Тут же старики одни. Посмотри на них. Я не знаю, как они сюда дошли, но назад они сами точно вернуться не смогут. Скоро ночь. Помёрзнут, заблудятся. Да и звери тут дикие. Сожрут же! Не, Лёх. Как их оставить?

Тут к ним подошёл Кирилл Алексеевич и говорит Федьке:

— Иди. Мы тут останемся. Не пойдём никуда, вас ждать будем.

— Сынок, тебе идти надо. Спасёшь их, спасёшь и нас, — загомонили деревенские, которые уже, оказывается, собрались вокруг них.

Деревенские расступились. Между ними образовался проход, в конце которого стоял Кузьмич и показывал пальцем куда-то в лес.

— Туда вам надо, — сказал он, а когда Лёха с Федькой проходили мимо, снова протянул к ним пустую ладонь. — Передай Юльке, ей нужнее.

Федька только кивнул Кузьмичу в ответ, сделал вид, что забрал и пошёл за Лёхой. Теперь Лёха был впереди.

***

Дёмка спускался в колодец осторожно и очень медленно. Да и как по-другому? Тут либо так, либо очень быстро. Очень быстро не хотелось. Кто знает, что там внизу — вода, камни, ветки, колья? Вниз он смотреть боялся и представлял себе всякое, даже инопланетян — воображение у него было хорошее. Всё, что Дёмка подумал или хотел сказать, голос повторял. С ним было легче: казалось, что он не один.

Интересным было вот что. Куда бы он не протянул руку или не опустил ногу, везде было за что ухватиться и на что опереться. Как будто специально для него. Как будто только что выросло, прям под рукой или ногой.

А ещё, чем ниже Дёмка опускался, тем теплее было. Стенки у колодца были сухие и сыростью совсем не пахло.

Как в Ад спускаешься. А внизу котёл. Специально для Дёмки. И он туда упадёт. И сварится. За то, что хотел иногда, чтобы мамка побыстрее всё…

Но это же колодец…

Здесь должно быть сыро…

Или нет?

Дёмка научился думать тихо, чтобы голос не повторял.

Вот и добрался до низа, встал на дно наконец-то. Ноги тряслись, руки отнимались, спину сводило. Выругался про себя. Голос повторил. Присмотрелся — а в стенке проход. Нормальный такой, в человеческий рост. А в конце дверь деревянная. И свет из-под неё. Голос оттуда вроде говорил.

Дверь открыта, внутри комнатка небольшая, стены из сруба. Как в избе, только окон нет. И печка стоит — тёплая, видно, недавно топили. «Во дела!» — повторил за Дёмкой голос из печки. Дёмка снял заслонку, посмотрел внутрь — не видно ничего, пошарил рукой — пусто. Изнутри печи голос выругался вслед за Дёмкой. Придётся внутрь лезть.

Влез. Внутри темно и просторно, до стен не дотянуться. Снаружи так и не скажешь. Полз, полз, ориентировался на голос, наконец нащупал что-то. Похоже на чугунок с крышкой. Схватить и быстрее назад! Осмотрелся, а выхода не видно. Темно, хоть глаз коли. Откуда полз, не помнит.

Заблудился!

В печи!

Да чтоб тебя!

Заелозил — голос из чугунка заорал от страха вместе с Дёмкой, оглушил, раскатился эхом. Тут за ногу ухватил кто-то и потянул сильно, Дёмка чуть чугунок там не оставил.

Вытянули Дёмку из печи наполовину и оставили. Вылез, осмотрелся — нет никого. Только дверь за печкой ещё одну обнаружил. Дверь приоткрыта, а за дверью свет такой уютный, такой домашний, так туда захотелось, что сил нет. Попытался Дёмка зайти без спроса, да дверь с обратной стороны с силой захлопнули прямо перед носом и не пустили на порог.

— Не надо тебе сюда, парень, — сказал из-за двери знакомый, но непонятно чей мужской голос. — Взял, что дозволено, и ступай себе. Не твой черёд сейчас.

Дёмка пожал плечами, уселся на полу и достал из чугунка небольшую, пошарпаную жестяную баночку «Леденцы Монпансье». Внутри был красный леденец. Один. На вид неприятный, словно его уже кто-то рассасывал.

Леденец был мягковатым, подтаявшим. Раскусил. Внутри что-то лопнуло. Вытекло солоноватое и густое, стало отдавать железом. Под сладкой оболочкой было что-то склизкое, волокнистое, с прожилками. На вкус как сырое мясо. Дёмку чуть не вывернуло. Если бы вовремя не прикрыл рот рукой, выплюнул бы, и собирай тогда всё по полу. Попробовал проглотить — встряло в горле. Ни туда, ни сюда. Ни протолкнуть, ни вытолкнуть. Дёмка стал задыхаться, хвататься за горло, глаза на выкате — и вдруг чувствует: леденец в глотке стал расползаться, врастать, будто корни пустил, а потом втянулся и пропал. Дёмка отдышался и сам сказал: «Мама…»

***

Пафнутий так и не решил, к кому вперёд бежать. К Степану или к Мокше. Вспомнил вдруг, что скотина не кормлена да не хожена. И хозяйство требует внимания. Всё же вокруг поломано, исковеркано после борьбы с икоткой. Что-то подправить, что-то починить и на место поставить. Запустил ты своё хозяйство, домовой! Тудыть твою растудить! Был бы здесь старый Кузьма, он бы тебя розгами за такое попотчевал по одному месту!

Дождался, пока два пришлых уйдут, подкормил скотину, причесал, погулять выпустил, подоил кого надо. За забор взялся — границы подправить, а тут и Мокша подоспела. Сама явилась. Даже бегать за ней не пришлось. Правильно говорят: суета для домового — последнее дело. Не надо ни за кем бегать. Сами придут.

Кикимора принесла вестей. Слышала она в лесу, якобы Путяты больше нет. Будто поменялся он со Степаном. Степан теперь леший, а Путята всё, ушёл дальше.

Вот те на!

Вот это да!

Никогда о таком не слышал.

Эх, спасибо тебе, леший…

Хозяйство они с Мокшей в порядок быстро привели. Вдвоём-то оно завсегда легче, сподручней. Тем паче, что от людей скрываться больше не нужно было и под ногами никто не мешал. Попыхтели, поколдовали и управились.

Сели, помянули Путяту чаем, всплакнули, закусили вареньем, повспоминали. Кикимора спросила: что теперь дальше? Домовой не знал. Знал только, что Степан им доволен и торопиться к нему не надо. Занят хозяин. Не нужно ему мешать, в нужный час сам позовёт. Велел домовому готовиться. Домовой теперь не только в доме домовой, а всему лесу домовой. Хозяин-то его теперь всему лесу хозяином стал.

***

Леся пришла в себя не пойми где. Холодно, всё тело ломит, саднит. А ещё голова раскалывается, и не помнит ничего. Из одежды только ночнушка. Леся лежала где-то. Пол деревянный, стена из сруба, с торца небольшое окошко пустое. Изба? Похоже. Потолка нет, сразу крыша двускатная. Низко, только руку протяни. Что-то длинное, узкое, невысокое, тесное. Нет, не изба… Что-то другое.

Рядом лежит что-то. Холодное, неприятное. Нет. Не холодное. Стылое. Сумрачно, без света не разглядеть. Да и взгляд ещё не фокусируется. Что-то светит в ногах. Свеча в какой-то плошке догорает. Как только ногой не опрокинула. Не спалила сама себя. Получилось сесть. Высоты хватило, но ударилась макушкой прямо в скат крыши. Блин! Больно! Потёрла ушибленное, кое-как дотянулась до свечи. Осветила. Заорала.

Мертвец! Рядом. Очень рядом. В обнимку почти. Не сгнивший, не истлевший. Иссохший. Как мумия. Почерневший весь. Рот открыт, глаз нет, на голове волосы клоками. Лежит, руки на груди сложены.

Мёртвый…

Всего лишь мёртвый…

Мёртвые ведь не кусаются, правда?

Это же гроб!

Точно, гроб!

Надо выбираться. В противоположном от окна торце дверца. Вся в царапинах, словно кто-то выбраться уже пытался. С лёгкостью выбилась ногой. Вылезла. Спрыгнула. Изба-гроб оказалась на длинных ногах из брёвен. Как на сваях. Избушка на курьих ножках… А ещё день, оказывается. Кругом лес. И такие же избушки повсюду стоят. Много. Осмотрела себя. Вся грязная, изгвазданная, волосы спутаны. Ночнушка вся в пятнах каких-то бурых…

В пятнах…

Бурых…

…

Андрейка!..

…

Папочка!..

…

Где искать?

Как исправить?

…

Не найти и не исправить…

***

Когда Дёмка вернулся в колодец, всё исчезло. Не осталось ни двери, ни коридора, ни комнаты. Только подгнившая, осклизлая, плесневая стена. Слишком скользкая и не ухватистая, чтобы по ней карабкаться вверх. Как Дёмка ни пытался, вылезти из колодца не получалось. Он застрял. Застрял насовсем. До конца.

Сначала он орал. Не звал на помощь, просто орал от отчаяния. От понимания того, что ему отсюда никогда не выбраться и никто его здесь не найдёт. Он даже поплакал немного. Всё равно никто не видит и не слышит. Но орать ему понравилось намного больше. Так здорово было больше ничего не держать в себе, услышать вслух то, что никогда не мог сказать. И как же хорошо было ругаться. Громко, смачно, с оттяжечкой. Это освобождало. Все слова, которые раньше как камни летели в него, теперь он мог бросить обратно.

А когда он устал орать и ругаться, он сел на землю и стал петь. Хорошо, что колодец давно высох. Петь было так же приятно, как и ругаться. Дёмка спел всё, что вспомнил хотя бы наполовину. От детских песен из мультиков и фильмов до хриплых, пьяных песен, которые иногда орали соседи. Он пел неумело, но громко, красиво и долго. Пел, пока сверху не свесилась верёвка.

— Эй! — закричали сверху. — Пацан! Ты как там? Упал, что ли? Хватайся за верёвку, мы вытянем.

— Да это же Дёмка! Он это… Говорить не может. Немой он.

Дёмка сначала не мог понять, на самом деле это происходит или только кажется. Посмотрел вверх. В колодец смотрели двое. «Страшнее человека только два человека», — подумал Дёмка. Встал. Потрогал верёвку. Настоящая. Вцепился. Подняли. Выбрался.

— Ты как?

— Я же говорил, Лёх, немой он.

— Нормально... Спасибо…

Дёмка не знал, чего от них ждать. Тем более от Пирогова. Лучше бы и дальше изображать немого. Но теперь уже поздно. Язык мой — враг мой.

— Ты… говорить теперь можешь?..

— Теперь могу…

— А мы тут шли по лесу. Слышим, горлопанит кто-то, потом песни поёт посреди леса. Думаем, странно… Пошли на голос, а тут деревня какая-то старая и ты в колодце.

Федька говорил дружелюбно, даже заботливо, но взгляд при этом у него был цепкий и внимательный. Лёхе было интересно за ним наблюдать. Он уже и забыл, что Пирогов участковый.

— Не знаешь, что случилось? Где Леся, ребёнок, отец её? — вмешался в разговор Лёха.

— Дядя Степан… Он… —

Дёмка, запинаясь, рассказал, что случилось у Степана. Лёха понял не всё, но главное, что Леся и ребенок живы. А ещё Лёхе показалось, что парень побаивается Федьку… В чаще закричали.

— Леся! — узнал голос Лёха.

— Леся! — повторил Дёмка.

***

Верёвка.

Ей нужна верёвка.

Срочно.

Вряд ли здесь что-то найдётся.

Но вдруг.

Нужно всё осмотреть.

Мертвец.

В каждой этой погребальной избе мертвец.

Почерневший.

Иссохший.

Одинокий.

Никому не нужный.

Хорошо им.

Ничего не чувствуют.

Их здесь целое кладбище.

И охота же было кому-то городить.

А потом хоронить.

Столько усилий.

Ради пустого, безжизненного тела.

Я будто хожу по гостям.

По гостям.

По костям.

Я здесь незваный гость.

Мне здесь не место.

Теперь мне нигде нет места.

Здесь мне самое место.

Главное найти верёвку.

Вот она.

Лежит рядом с покойником.

Всё ещё крепкая на вид.

Словно меня ждала.

Её положили для меня?

Сколько лет назад?

Да хоть сколько.

Это уже неважно.

Уже ничего не важно.

Верёвка должна выдержать.

Она выдержит.

Иначе зачем она здесь?

…

…

…

Интересно, быть пустым и безжизненным телом…

…

Им правда так спокойно?

***

Они бежали на Лесин крик что есть силы, а лес словно уступал дорогу. Лёха бежал впереди и мог поклясться, что видел, как всякие ветки и другой лесной мусор буквально раздвигались перед ними, образуя чистую дорожку. Чертовщина какая-то!

Лёха пытался заставить себя думать о Лесе, но мысли постоянно менялись и шли вразброд. Вспомнил странную женщину, моющую посуду. От которой он едва унёс ноги. А человек ли вообще это был? Или кто-то пытался быть похожим на человека? А зачем? А что тогда это было? Да какая к чёрту сейчас разница! О другом надо думать. Вспомнился друг Андрюха, недавно погибший. Странные какие-то обстоятельства. Блин! Да не о том ты думаешь опять! Какие странные вещи творятся в этом лесу и этой треклятой деревне.

Нет!

Не то!

Не то!

Не то!

Леся!

Леся!

Леся!

Леся!

Лёху мучила совесть за то, что он думает сейчас о чём угодно, только не о Лесе. Но как их заставить, эти мысли? Они как будто сами по себе…

Внезапно выбежали к каким-то домикам на бревенчатых сваях. Их было около десятка, а может, и больше. Среди деревьев не разглядеть.

— Домовины… — произнёс Лёха.

— Чего? — ответили Дёмка и Федька разом.

— Захоронения такие.

— А на хрена на ногах?

— Чтобы животные не…

— Что это? — перебил Дёмка, показывая вперёд.

— Твою ж мать… — выругался Федька и ломанулся, куда показал Дёмка. — Чё стоим! Быстрее!

Лёха только сейчас заметил, что между деревьев что-то болталось.

На верёвке…

Человек…

Леся!

Лёха сорвался с места и не заметил, как оказался впереди Федьки. Подбежав, ухватил Лесю за ноги, приподнял, как мог, и стал держать.

— Снимай! Снимай! — заорал он.

Верёвку перерезали, Лесю сняли, осторожно положили на землю. Федька проверил дыхание.

— Не дышит! Дёмка, голову держи! Лёха! На меня смотри! Лёха! Соберись! Отставить сопли! Реанимируем! Тридцать нажатий — ты ей два вдоха. Понял? Поехали!

Федька делал массаж сердца, Лёха — искусственное дыхание, и так несколько раз, пока не послышался хриплый, неуверенный вдох.

— Откачали, — выдохнул Федька.

Дёмка накрыл Лесю своей ветровкой. Вид у него был пришибленный, глаза на мокром месте, но держался он лучше Лёхи.

Лёха как будто впал в прострацию. Сидел неподвижно, ничего не говорил, руки заметно тряслись. А ещё он, кажется, плакал. И боялся смотреть на Лесю и на след от верёвки у неё на шее.

— Почему… Почему она не приходит в себя? — вдруг спросил он.

— Не знаю, — ответил Федька. — Ждём.

— Надо что-то делать, — обратился Дёмка к Пирогову.

— А что тут сделаешь, Дём? Я не врач. Только нести до машины, а там в больницу. Нести далеко, до больницы ехать тоже…

Посидели-подождали, Лёху отпускало, он начал поправлять кофту под головой у Леси, накрыл ещё и своей ветровкой.

— Странное тут место, — начал Дёмка. — Эти, как ты сказал? Домовины тут… кладбище целое. Про деревню заброшенную слышал, а про это — нет.

— Ты как вообще в колодце оказался? — спросил у него Лёха. — И каким боком ты с Лесей связан?

Дёмка отчего-то растерялся, начал было отвечать, но сказать так ничего и не смог.

— Брат он ей. Троюродный, — ответил за него Федька и продолжил осторожно: — Слушай, Лёх, ты же понимаешь, что она это… — он запнулся. — Ну… Сама это с собой сделала?

— Фе-едь… Ты о чем сейчас? — напрягся Лёха и сжал кулаки.

— Дед мой, колдун, говорил, что тот, кто от жизни отказался, сам назад не захочет. За ним идти надо, уговаривать вернуться.

— Ты к чему это?

— К тому, что идти тебе за ней надо. Назад возвращать.

— Куда идти?..

— Прямо туда…

— Что значит: прямо туда? Ты чего несёшь?

— Дед мой за такими на тот свет ходил. Назад возвращал. Сам видел. И меня учил.

— Подожди… То есть ты…

— Лёх! Дослушай. Просто дослушай.

— Ты чё… Смеёшься, что ли? — стал закипать Лёха.

— Я бы такими вещами шутить не стал.

— Как ты себе это представляешь?

— Дед говорил, что живым туда дороги нет…

— Ну вообще зашибись! Твой дед что, помирал каждый раз?

— Нет. Притворялся мёртвым.

— Притвориться мёртвым? Вы серьёзно? Как в детстве, что ли? Тратата, ты убит?

— Я расскажу как…

— Да что за бред?

— У тебя есть другие варианты?

— Да блин! Дём, ты-то чего молчишь?

— Лучше сделать, чем не сделать и потом жалеть, — ответил тот.

— И ты туда же? А-а-а! Ладно! Что делать?

***

Стемнело. Лёха лежал на кладбище среди домовин прямо на земле и пытался притвориться мёртвым. Для убедительности его ещё и слегка присыпали землёй. Федька сказал, нужно убедить себя, что ты умер, не двигаться, сконцентрироваться на дыхании и совсем ни о чём не думать. Совсем. Ни о чём. Тишина в голове.

Лёха думал, будет легко.

Самым сложным было лежать неподвижно. Постоянно хотелось повернуться, поелозить, что-то поправить, здесь зачесалось, там кто-то пополз, руку отлежал, ногу свело… Едва сдерживался. Лёха попытался не думать и сосредоточиться на дыхании, но в животе заурчало.

Вряд ли у покойников урчит в животе.

Блин, как хочется есть.

И пить.

Последний раз они перекусили перед тем, как войти в лес.

…

Надо было в туалет сходить.

Лежи теперь.

Терпи.

Думай об этом.

Ладно

Поехали

Ещё раз

Вдох

Ни о чём не думать

Выдох

Тишина

Вдох

…

Выдох

Что там шуршит?

Что скрипит?

Кто ходит?

Вдох

…

Выдох

Жутко, блин!

Вдох

…

Выдох

…

Вход

…

Выход

…

***

Лес. Дремучий. Непролазный. Непроглядный. Ни зелёного листочка, ни зелёной былиночки. Только сухие ощетинившиеся деревья. Они тянутся вспороть небу брюхо. Деревья молчат и скрипят, будто гремят костями. Здесь нет места живому. Над лесом не пролетают птицы. Все, кто здесь был, ушли. Или померли. Или вымерли. Или сгинули. Чтобы жить в этом лесу, нужно быть мёртвым. Или стать мёртвым. Или притвориться мёртвым. Никого. Вокруг только ветви и сучья. Ветви и сучья. Во все стороны. Повсюду. Везде. Ветви, сучья и смерть. Лес умер. Умер уже давно.

Под ногами что-то лежит. Оберег. Такой был у Леси, когда они познакомились. Она носила его всегда. Ни разу без него её не видел. Мама ей подарила. Теперь он валяется здесь. На земле. Среди корней и упавших веток. Он есть, а Леси нет.

Он есть.

А Леси нет.

Шаг.

Хруст.

Шаг.

Хруст.

Было тихо, стало громко. Ветки под ногами хрустят оглушительно. От этого звука не по себе. Здесь от любого звука не по себе. Лучше не двигаться… И не дышать… Затаиться… Притвориться мёртвым… Чтобы не потревожить Никого. Вдруг здесь кто-то есть? Не может не быть.

Здесь… кто-то…есть…

Кто-то идёт.

Уже близко.

Уже здесь.

Уже...

Лёха поднял Лесин оберег. Недалеко снова захрустели ветки. Лёха притаился. В этом месте постоянно кажется, что за тобой кто-то идёт, преследует. Странное место, нехорошее. С виду обычный лес, такой же, как тот, но нет. Этот слишком мёртвый. Слишком нездешний. Слишком тамошний.

Прислушался. Тихо. Лёха уже понял. Этот кто-то передвигается всегда на шаг позже Лёхи. Как эхо. Но это не эхо. Здесь вообще нет эха. Звук сразу пропадает, как только появляется. Куда бы Лёха ни пошёл, куда бы ни свернул, кто-то всегда был позади. Сколько бы не оборачивался, сзади никого. Лёха про себя так его и назвал — Никого. Вроде нет никого, а Никого есть.

Сюда-то Лёха попал, а вот где Лесю искать и куда идти, он не знал. Он даже не знал, как назад вернуться и как он сюда попал. Просто — бац, и обнаружил себя здесь. Ни Федьки, ни Дёмки, ни кладбища из домовин. И спросить некого. Но есть Никого! Может, удастся договориться с ним? Только как его поймать. А если поймаю, не сожрал бы…

Подумал Лёха немного и решил попробовать. Взял и пошёл задом наперёд. Только сделал шаг, как из-за дерева выглянул кто-то. Маленький. Бородатый. Увидел, что Лёха смотрит прямо на него, и застыл. Потом спохватился и снова юркнул за дерево.

— Что, обманул меня? — растерянно спросил Никого, выглядывая из-за дерева.

Голос у него был высокий, смешной и немного мультяшный.

— Немножко, — улыбнулся в ответ Лёха. — Выходи, разговор есть.

— Ага! Нашёл дурака! Фигушки! — в ответ Никого показал Лёхе фигу. — Я сейчас выйду, а ты меня колотить начнёшь! Знаю я вашего брата. Бьёте больно и меры не знаете. Говори так.

— Так, значит так, — пожал плечами Лёха. — Ты кто, как тебя зовут?

— Я… Сейчас… Меня… Как же ж меня зовут… Я не помню… — скуксился Никого и на глазах у него навернулись слёзы.

— Как не помнишь? Разве может такое быть?

— Я здесь так давно, что и не помню… Слушай, а дай мне имя! Хоть человеком опять побыть.

— Имя?

— Ага!

— Какое?

— Любое.

— Любое-любое?

— Да!

— Ну, тогда я буду называть тебя… Никого.

— Никого? Издеваешься? — он вышел из-за дерева.

Никого был одет в шапку-ушанку и какай-то подпоясанный тулуп. Лёха припоминал, что такой тулуп назывался вроде зипун. Вся одежда на Никого была одета шиворот-навыворот, шапка задом наперёд, левый сапог на правой ноге, а правый на левой.

— Никого — это же когда нет никого, а я есть! — с гордостью сказал он, ударил себя в грудь, а потом вдруг задумался. — Или я опять что-то путаю…

— Так тебя и не было, пока я тебя не обхитрил, а ты был.

— Хм… Твоя правда… Никого… Никого… Никого! А что, ладно звучит! По душе мне! — Он вдруг рассмеялся, чисто, по-настоящему, а потом ответил: — А ты парень с выдумкой. Давненько я не смеялся. Даже забыл, что так можно. Только ты своё имя здесь не говори.

— Почему?

— Опасно это здесь. Только назовёшь — и накличешь сразу, кого тебе не надо. Не отдавай своё имя!

— А ты здесь живешь? — спросил Лёха.

— Здесь.

— Прямо в лесу?

— Ты что, — отмахнулся Никого. — Дурачок? Я что, зверь, что ли, какой, прямо в лесу жить? Дом у меня есть. Пойдём покажу.

Он схватил Лёху за руку и потащил за собой. Рука у него была холодная и одеревеневшая. Немного погодя они вышли на то самое место с домовинами, где Федька с Дёмкой прикопали Лёху и где он притворялся мёртвым. Никого подбежал к одной домовине, открыл дверцу и ловко туда залез, потом выглянул и сказал:

— Ну, чё стоишь? Давай, заходи, гостем будешь.

Лёха сначала оторопел, потом забрался и заглянул внутрь. Там лежал иссохший покойник. Никого лег рядом с ним и стал таким же как он. Лёха даже перестал понимать, где покойник, а где Никого.

— Так это ты, что ли, здесь захоронен? — догадался Лёха.

— Ну да.

— …

— А я тут не один. Тут вся деревня наша похоронена. А ты как думал? Это Перепутье. Сюда после смерти попадают. Перед тем, как идти дальше. Только мы застряли здесь. Вот так и живём — не живём. Привыкли уже. Только холодно здесь. И согреться не получается…

— А остальные деревенские твои где?

— А-а… У себя все лежат. Не выходят. Забыли они уже, кто они, как их зовут и почему здесь оказались. Только я почему-то продолжаю помнить…

Лёха посмотрел на домовины. Их было много и в каждой кто-то лежал.

— А я знаю, зачем ты пришёл, — внезапно сказал Никого. — Ты за ней пришёл. За женой.

— Она не жена мне.

— Жена, жена, — лукаво хихикнул старичок. — Уж поверь мне. Это ты пока не знаешь, а я знаю.

— Где она, как найти?

— Не-е… Я так просто не скажу…

— Да чтоб тебя… Чего тебе надо?

— Давай так: я говорю, где искать, а ты меня погреться пустишь?

— Погреться?

— Да! Пока ты ходишь, я в теле твоём посижу. Погреюсь.

— Нет! Не пущу я тебя в тело. Слышал я про таких: пока спишь, в тело залезают, а тебе потом вернуться некуда. Ты охренел, дед?

— Ну, пожалуйста, ну что тебе стоит?

— Нет, я сказал. Я думал, он поможет, а он торгаш хренов.

— Я уйду, как только вернёшься! Ты знаешь, как тут холодно? Столько лет уже пальцев не чую… — заканючил Никого.

— Нет!

— А Леся без тебя плачет горько. Я сам видел. Сидит, колыбельку качает. Горюет…

— И не проси, тело не отдам.

— Так не насовсем же, я верну. Погреюсь только. Тут знаешь какие живут, до пустых тел охочи, а я посторожу заодно. Они ещё самоубивцев ловить любят. Поймают Лесю — вовек покоя не найдёт. Женой рискуешь!

— Нет! Сам найду, спасибо! — Лёха развернулся и собрался уходить.

— Так ты же не знаешь, куда идти-то!

— Сам найду!

— И сынишку своего не найдёшь. А я знаю, где он.

— Говори, живо! — схватил Лёха за грудки Никого.

— А вот вернётесь, я и расскажу.

— Да блин! — Лёха чуть не расплакался. — Ты же обманешь. Тело не вернёшь! Засядешь и не вылезешь!

— Мёртвые врать не могут, — обиделся Никого. — Это вы, живые, врать горазды. А мы не умеем.

— Ладно, грейся, — сдался Лёха.

— Вот это разговор. И тебе интерес, и мне. Ну что, по рукам?

— По рукам. Говори, что делать.

— Иди в ту сторону, куда домовины дверцами смотрят. Дойдёшь до избы, там Леся твоя будет. И смотри, чтобы деревья самой кривой стороной вперёд смотрели. А ежели позовёт кто, не оборачивайся. Обернёшься или заплутаешь — всё. И не помянет никто. Некому будет.

— А вернуться-то как?

— Как возвращаться пора будет, сам всё поймёшь.

— Ты это, не хулигань в моём теле.

— Да я тихо полежу, мне ж только погреться. Твои друзья даже не заметят. Что ж я, не понимаю, что в гостях. Ступай, не кручинься. Пока я там греюсь, никто в твоё тело больше не влезет.

— Главное, чтобы ты сам съехать не забыл… — на прощание сказал Лёха и отправился в путь.

***

Лёха шёл так, как говорил Никого. В сторону самых кривых деревьев. Едва он углубился в чащу, за спиной послышались голоса. Они шептались, хихикали и будто бы обсуждали Лёху. Слов было не разобрать. Очень хотелось обернуться. Потом шаги. Лёха сначала подумал, что это Никого, но тот шёл по-другому — осторожно, ровно на шаг позже, и пытался быть незаметным. А эти шумели, хрустели ветками и делали вид, что бегом нагоняют Лёху. Иногда сзади рычал зверь, который того гляди схватит за жопу. Чуть погодя в стороне послышалось пение. Голос был как Лесин, но чужой, ненастоящий. Как синтезатор. Лёха чуть не свернул, но впереди показался дом. Дом Степана. Лесин дом. Только целый. Подошёл к калитке и заметил неподалеку Лесю. Она выглядывала из-за дерева и звала его: «Эй, иди сюда. Я здесь. Не надо туда, там опасно! Быстрее! Пока не увидели! Эй, ну что стоишь?» Лёха сделал шаг, но подумалось: что за «Эй»? Почему не по имени? Присмотрелся. Похожа на Лесю. Очень. Но смотрит не она. Твари! Хотите, чтобы обернулся или свернул? Сожрать хотите? Или что похуже? Да вот хрен вам! Лёха показал лесу средний палец.

Подойдя к дому, он услышал колыбельную. Её пела Леся:

Баю-бай да люли,

Хоть сегодня умри.

Сколочу тебе гробок

Из дубовых досок.

Завтра мороз,

Снесут на погост.

Бабушка-старушка,

Отрежь полотенце,

Накрыть младенца.

Мы поплачем, повоем,

В могилу зароем^[1].

Лёха не раз слышал эту колыбельную в деревнях, но внутри всё равно похолодело. Леся продолжала:

Спи, дитя моё мило,

Будет к осени друго,

К именинам третьё,

Сёдни Андрейка помрёт,

Завтра похороны,

Будем Андрюшку хоронить,

В большой колокол звонить.

— П-привет, — слегка запнувшись от волнения, поздоровался Лёха.

Леся замерла на мгновение и, даже не обернувшись, снова продолжила качать зыбку.

— Как дела? — спросил Лёха, стоя на пороге.

Она обернулась и с удивлением на него посмотрела. Только Лёха мог задать такой тупой вопрос.

— Ты?

— А что, не видно? — он дебильно улыбнулся и развёл руки.

— Ты уже приходил, — Леся ответила не сразу. — Но это был не ты.

— Ну, теперь это я.

— Тот тоже так говорил, но тупых вопросов не задавал.

— Лесь… Это правда я, — подошёл ближе.

— Тот начинал с извинений, но по имени не называл, — грустно улыбнулась Леся. — Представляешь, тут нельзя плакать. Не получается.

Лёха попытался её обнять. Она отстранилась.

— Не надо… Как ты сюда попал? Зачем пришёл? — Леся испуганно прикрыла рот рукой. — Ты… что… умер?

— Нет, со мной всё нормально. Долго рассказывать. Я за тобой пришёл.

— За мной? — Леся вдруг рассмеялась. — Я всё, Лёш. Меня нет. Ты знаешь, что я сделала?

— Да…

— Ты не знаешь, Лёш! Хочешь, я тебе расскажу? Хочешь?

— Идем! Нам нужно торо…

— Лёша, я сына потеряла. Просто шла по лесу и потеряла! Вместо него у меня в руках оказалось это, — она вернулась к зыбке и снова стала качать. — Вот, теперь полено баюкаю. Хоть какой-то сынишка. Ему-то уж точно не навредить…

— Лесь…

— А потом, я отца убила!

— …

— Просто убила. Растерзала этими руками! — она подняла руки перед собой. — А он даже не сопротивлялся. Я не соображала ничего. Даже не понимаю, как это... Как кино смотрела. Со стороны. Но руки-то мои!

Лёха не знал, что сказать.

— Лёш, я опасна. Не надо меня забирать… Мало ли я ещё кого…

— Лесь, не неси чушь. Ничего ты не опасна. Пойдём.

— Чушь? Не опасна, говоришь? Хочешь, про мамку расскажу? Она тоже из-за меня…

— Подожди, какая мамка, ты о чём? Она же от пневмонии…

— А знаешь, как это случилось? Мамка приболела тогда. Зима. А мне играть приспичило. Я ей: «Поиграй, ну поиграй!» А она не хочет, нехорошо ей. Я обиделась, убежала. К речке. И в прорубь провалилась. Дура! — Леся стала сама себя бить по голове. — Она меня вытащила. Укутала в своё. А сама раздетая домой шла… И всё. Совсем слегла… Папка мне ни слова об этом не сказал. Ни разу! Но я-то знаю!

— Лесь, ты чего? Ты же ребёнком совсем была…

— Ой, забыла! Я же ещё повесилась! Представляешь? Думала, папку здесь встречу… А его здесь нет… Я искала, всё обошла… Уходи, Лёш! Не меня тебе спасать надо, а себя от меня.

— Лесь…

— Уходи! Уходи! Уходи! — она кинулась на Лёху, оттолкнула его, потом ещё раз, ещё, потом стала его колотить.

Он поймал её руки, крепко обнял и держал, пока не успокоилась.

— Лесь, я знаю, как найти Андрейку! Идём? — он протянул ей руку.

Леся посмотрела ему в глаза, кивнула и взяла за руку. Лес вокруг дома изменился. Знакомой тропы больше не было, деревья были кривыми во все стороны, двор будто перевернулся: двери сверху, забор наперекосяк, на калитке петли с обеих сторон. Не изменился только дом. Лёха смотрел и не мог понять, откуда он пришёл. Куда теперь идти? Лес застонал, затрещал, повсюду захрустели ветки, словно бежала целая толпа. Бежала откуда-то оттуда сюда, к дому, к ним. Из леса спросили хором:

Как зовут?

Как зовут?

Как зовут?

Как зовут?

Имя!

Имя!

Говори!

Говори!

Говори!

Как зовут?

Говори!

Как зовут?

Имя!

Не пущу!

Не пущу!

Говори!

***

Пафнутий и Мокша места себе не находили. Если со Степаном всё было понятно, то куда запропастились Леся и Андрейка, они понять не могли. Всю голову себе поломали, где их искать. Оставалось только ждать, а ждать без дела было тяжко. Даже руки занять больше нечем: дом прибран, во дворе порядок, скотина накормлена, а чай с вареньем в глотку не лезет — так переживали. Домовой ходил из угла в угол и бормотал что-то себе под нос. Не сиделось ему на месте. Мокша даже ругаться на него устала, чтобы не маячил и не мельтешил. Без толку. Вдруг в комнате что-то скрипнуло. Домовой встрепенулся, побежал смотреть. Нет никого. Только колыбелька Андрейкина слегка качнулась. Сквозняк, поди. Домовой остановил её, вздохнул и поплёлся уже к выходу, как люлька опять кач-кач, кач-кач из стороны в сторону. И снова кач-кач, кач-кач, кач-кач. Нет, точно не сквозняк. Качает кто-то. Пафнутий подошёл ближе, замер, прислушался. В доме был кто-то, но не здесь. Где-то там, но в доме.

— Мокшенька, что-то я в толк не возьму, кто люльку качает? Пойди посмотри!

— Да кто тебе там что качает? — поругалась кикимора, но подошла. — Так ты же сам её и качаешь, пентюх. Совсем из ума выжил? Отпусти, не тереби душу. Без тебя тошно.

— Не, ты что! Это не я! Вот, смотри!

Домовой остановил зыбку и отошёл подальше. Та не двигалась.

— Ну! Что я тебе говорила? Идём, нечего тут сопли разводить.

Вышли, а из комнаты опять: кач-кач, кач-кач. Кикимора аж подпрыгнула. Вернулась к люльке, осмотрела вокруг, под неё заглянула, потом легла, ухо к полу приложила, насторожилась, слушает. Теперь домовой смотрел на неё, как на полоумную, а Мокша приложила палец к губам и машет ему рукой.

— Чего? — спросил домовой.

— Да не шуми ты, — прошипела Мокша. — Ложись.

— Зачем?

— Ложись, говорю.

Что поделать, прилёг рядом. Лежат, слушают, а над ними люлька качается, поскрипывает. Голоса какие-то говорят. Глухо, как через подушку, будто издалека. Один Пафнутий узнал почти сразу. Лесин.

— … забыла… я же… представляешь… искала… спасать…

— … Лесь…

— … уходи…

— … знаю… найти Андрейку…

Пафнутий и Мокша подскочили, посмотрели друг на друга с надеждой. Не успели порадоваться, что всё ещё можно исправить и всех спасти, как дом затрясло, будто мимо табун лошадей пробегал. Мебель закачалась, что могло упасть, то упало, что могло разбиться, то разбилось.

— Опять убирать! — топнул ногой Пафнутий.

— Не о том думаешь! — зло ответила Мокша.

— Я — домовой, не могу по-другому.

Откуда-то не отсюда, из глубины послышался хор голосов:

… имя…

… говори…

… не пущу…

Дом начал хрустеть, по стене пошла трещина, крыша заскрипела, словно вот-вот обвалится. Дом будто сдавливали со всех сторон и пытались скомкать, разломать. Пафнутий вдруг засуетился и стал расставлять всё на место. Кикимора начала было ругаться, что не вовремя затеял уборку, но домовой приказал ей заткнуться и собирать по полу осколки и обломыши. Ослушаться Мокша не посмела. Домовой тем временем вернул в комод выпавшие ящики, и трещина на стене пропала, поставил в угол шкаф — и тут же залаталась дыра в стене, а собранные кикиморой осколки сами собой возвращались на место.

Лёха и Леся спрятались в доме и не понимали, что происходит. Только что сломанное тут же чинилось, разбитое само собиралось назад. Нужно было уходить. Лёха открыл дверь на улицу, а там вокруг дома сплошной вихрь из пыли, листьев и веток. Ни выйти, ни рассмотреть. Сделал шаг вперёд, проверить. Лицо тут же исполосовало, ветер легко подхватил его и понёс за собой, будто он кукла, а не человек. Лёха пытался зацепиться за что-нибудь, но вихрь вращал его так быстро, что он потерял, где верх, где низ, где дом, а где лес. Вдруг его схватили, вытянули назад. Леся! Успела в последний момент.

Дом разваливался быстрее, чем Пафнутий наводил порядок. Двух рук уже не хватало, а больше не было. Он поймал вырванный кусок стены, только примерил на место, как тут же провалился пол. Взялся за пол — треснула печка. Дом ломался, а того, кто ломает, здесь даже не было видно.

— Да что ж это… Будет этому конец когда-нибудь? Попробуй ребят увести отсюда! — сквозь рёв прокричал Пафнутий Мокше.

Кикимора подумала немного, потом скукожилась, вся покрылась водой, вышла на улицу и пошла по тропинке, которая появлялась прямо перед её ногами. Мокше даже подумалось, может, это Степан помогает?

Вихрь перед Лесей и Лёхой расступился, и в образовавшемся коридоре появились мокрые босые следы, ведущие вперёд.

— Идём! — прокричала Леся и потянула за собой растерявшегося Лёху.

Они поспешили по следам и как только вышли за пределы вихря, всё тут же затихло. Следы вывели их прямо к домовинам.

Первым делом Лёха побежал к своему телу. Боялся, что Никого обманет и уйдёт куда-нибудь, но Лёха лежал там, где сам себя оставил. Лёха склонился над собой. Со стороны видеть себя таким было жутко, будто смотришь на себя мёртвого со стороны. Бледный, неподвижный, местами синюшный и какой-то дряблый. Черты лица заострились, казались хищными, а щёки и глаза словно провалились внутрь, в пустоту. Как на похороны свои пришёл. Ничего не скажешь, хорошо притворился…

— Эй, Никого, ты здесь? — с надеждой в голосе позвал Лёха.

Изнутри никто не ответил, Лёха оставался лежать неподвижно. Похоже, внутри Никого не было.

— Ты чего? — с недоумением спросила Леся, склонившись над Лёхой и в ужасе отскочила. — Ой… Страшно-то как! Бр-р-р! Будто хоронить тебя пришла…

— Да… Я то же самое подумал.

— Я так же выгляжу?

— Немножко получше. Только со следами петли на шее. Иди, посмотри. Ты во-он там лежишь, — Лёха показал направление. — Под тем здоровым деревом. Ты на нём как раз того… Ну…

— Да поняла я. Можешь не продолжать. Ты сказал, что знаешь, как Андрейку найти.

— Да, я как раз пытаюсь… Я тут дедка одного встретил… Он сказал, что знает, где его искать…

— Ну и где он?

— Должен быть здесь. Я его в своё тело пустил. Погреться… Блин! Звучит, как…

— Лёша! Ты дурак?

— Серьёзно! Так и было! Клянусь! — чуть не расплакался Лёха.

— Да верю я тебе. Я теперь во что хочешь поверю…

— Но…

— Ты дурак, что в своё тело его пустил? А если он его тебе не вернёт? Ты здесь вместо него останешься?

— Но он сказал, что расскажет, как тебя найти и Андрейку, если его пущу. Вот! Тебя нашёл — не обманул, значит. Он сказал, что мёртвые врать не умеют.

— Бли-ин… — Леся схватилась за голову. — Лёша… Ты же взрослый человек… Сказать можно что угодно!

— А что мне было делать? Без него я бы тебя не нашёл…

— Откуда ты знаешь? Может, и нашёл бы.

— Нет тут никого. Ушёл, что ли? Как мы теперь про Андрейку узнаем?

— Быстро-то как, — Лёхино тело проморгалось и посмотрело на Лёху. — Только пригрелся, а уже уходить. Думал, ты подольше побродишь, а ты вона как быстро обернулся.

— Блин! Ты здесь, оказывается? А чего молчал? — разозлился Лёха.

— Полежать хотел ещё пять минуточек. А то опять на холод не пойми на сколько.

— Вылезай давай, договаривались же…

— Сейчас-сейчас… Ты шибко-то не серчай. Уговор есть уговор. Я своё слово держу. Только… Небыстро это. И лучше не смотреть тебе… Отвернись.

— Вот ещё… Давай-давай, вылазь!

— Хозяин — барин…

Никого начал покидать тело. Получалось у него это не сразу и шло очень тяжело. Сначала он изнутри раззявил руками Лёхе рот, затем высунул из него руку по локоть и попытался упереться в плечо, но не вышло — рука соскальзывала. Тогда он попробовал вытащить и вторую руку, но она не пролезала, было чересчур тесно. Тело Лёхи подошло к дереву, рука вытянулась вверх, уцепилась за сук и стала подтягиваться. Дело пошло веселей. А когда Никого удалось с хрустом расшиперить Лёхину голову ещё шире, получилось высунуть и вторую руку. Теперь изо рта Лёхи торчало две руки, которые повисли на суку и пытались стряхнуть с себя тело. Лёха скривился и подумал: «Не поломал бы чего…» Никого будто прочитал его мысли и сказал охрипшим от натуги голосом: «Не боись, здесь только оболочка, само тело там лежит нетронутое. Погодь, маленько осталось». Леся не выдержала и ушла посмотреть своё тело. Вскоре не выдержал и Лёха. Стало подташнивать, но тошнить было нечем, и он просто отвернулся к лесу — и оторопел. Из леса за ними наблюдали Леся и Лёха. Смотрели пристально, не мигая. Очень похожи на них настоящих, но было в них что-то такое, что их выдавало. Что-то неуловимое и непонятное. Смотришь на них и понимаешь — это не они. Это кто-то очень хочет быть на них похожими. Лёха не знал куда деваться: и здесь страшно, и там неприятно. Он подумал подойти к Лесе, но не стал. Не хотел больше видеть её безжизненное тело со следами удавки на шее. Глянул на Никого: тот уже свисал из Лёхи по пояс, потом вылез по колена, затем вытащил полностью правую ногу, а со второй стягивал Лёху, как какой-то чулок. Под конец вовсе его стряхнул, будто это было не Лёхино тело, а прилипшая к подошве грязь.

— Фу-у-ух… — протянул Никого, вытирая лоб. — Умаялся. Ты чего такой смурной? А-а… Я предупреждал… Ну ладно, спасибо! Погрелся!

— Не благодари, — процедил Лёха.

— Вовек не забуду. До тебя никто не соглашался. Теперь косточки их в лесу белеют.

Лёха осторожно глянул на своё тело. Оно теперь лежало, как Лёха его и оставил. Словно и не снимал Никого его с себя только что. Лёхе полегчало.

Подошла Леся. Вид у неё был пришибленный.

— Всё, как договаривались. Я тебе — где искать, ты мне — где погреться. Ты вернулся — и я возвращаю.

— Говори уже, где Андрейка? — не вытерпела Леся.

— С тобой уговора не было, — Никого кивнул на Лёху. — С ним был.

— Говори уже, ты обещал, — сказал Лёха.

— Давай новый уговор? — лукаво спросил Никого.

— Ты издеваешься? — в один голос спросили Лёха и Леся.

— Где сын?

— Говори давай!

— Я скажу, где он, но вы туда не доберётесь.

— Говори!

— В Загашнике он. Но вам туда пути нет. Ежели вы только насовсем помереть не хотите.

— Так он умер, что ли… — у Леси подкосились ноги.

— Детки, они завсегда ни живы, ни мертвы, и дозволено им туда ходить, куда обычным живым ходу нет.

— …

— Согласитесь — расскажу, как отсюда выбраться.

— Ты сказал, сам пойму, как выбраться, когда время придёт?

— Ты да, она нет. Она другим путём пришла, нежели ты. Поможете мне — ребетёнка вам сам принесу. Живого, невредимого.

— Что-то ты мутишь, Никого.

— Ты знаешь, моё слово — могила. Надёжнее не бывает. Мёртвые врать не умеют. А вот ты живой… Ну что, по рукам?

— Да чтоб тебя… По рукам! Говори, чего надо!

— Когда-то деревня наша прогнала колдуна одного.

— О-ой! Давай без предисловий, сразу к делу!

— Нет! Мне рассказать нужно! Чтобы люди знали! — Никого зло топнул ногой. — Не перечь и не перебивай, али старших не учили уважать? Это часть уговора!

— Ладно, ладно...

— Так о чём это я? А! Прогнали мы колдуна. За дело прогнали — бедокурил прямо в своей деревне. Зло чинил близким людям. Обозлился он, наколдовал себе пирогов каких-то гиблых и извёл нас этими пирогами. Всю деревню, подчистую. Даже деток не пожалел. А для тел наших вот энти самые гробы понаставил. Схоронил он, значит, тела наши в домовинах и запретное слово в каждой написал. Чтобы мы в телах своих мёртвых заперты остались и дальше Перепутья уйти не смогли. Заточил нас здесь, как в остроге. Вот мы и мыкаемся здесь уже сколько лет. Ни назад вернуться, ни вперёд пойти. Так и лежим в гробах энтих. Остальные уже и память о себе потеряли. Забыли, что такое радость, что хорошо, что плохо. Мучаемся здесь только и в землю родную уйти не можем. Помоги нам, мил человек, — Никого вдруг упал перед Лёхой на колени и продолжил в слезах: — Молю, не оставь в беде…

— Да встань ты, — Лёха с Лесей стали его поднимать, — что ты, в самом деле.

— Сил никаких нет здесь оставаться, — не унимался Никого. — Холодно, одиноко, тоскливо… А так к предкам своим охота!

— Сделать-то что нужно?

— Вернётесь отсюда, найдите запретное слово в домовинах. Уничтожьте его и гробы эти проклятущие. Разломайте, чтоб к земле мы вернулись. Не за себя прошу. За деревню всю. За деток, которые жизни не видели… Чтоб нечисть сюда не приходила больше и людям местным спокойно жилось.

— Хорошо-хорошо, успокойся. А что за слово-то? Как выглядит? Где искать? — уточнил Лёха.

— Не знаю, — Никого с мольбой посмотрел на Лёху. — Не знаю, итить его, колдуна проклятого. Скрыл от нас. Поискать надо. Но в каждом гробу оно точно есть!

— Хорошо…

— А откуда тебе знать, где Андрейка? — внезапно спросила Леся.

— Так это… Это же я его и забрал тогда на болоте, ночью. Попугал тебя и забрал… — Никого внезапно стал говорить всё тише и тише. — Каюсь! Перестарался… Не знал, что так всё оберн…

— Ах ты ж сука! — Леся не дала договорить и врезала кулаком ему в челюсть, как папка учил. Никого грохнулся на землю прямо головой о бревно. — Да уж, перестарался, мать твою! — заорала на него Леся, захлёбываясь от гнева. — Помочь ему… Сопли тут распустил… В ножки падает… Скотина! Я отца из-за тебя… Я себя из-за тебя…

— Ребёнка зачем забрал? — спросил Лёха, удерживая Лесю.

— Помощи хотел попросить через него у живых, — Никого отполз подальше от Леси и теперь потирал челюсть. — Детки же, они и здесь и там. И с живыми и с мёртвыми. Через него связь с живыми появилась. А то мы зовём-зовём, зовём-зовём, а на зов только нечисть одна приходит да леший местный с ума сбрендил. А живые не слышат, стороной обходят. Чуют, что место нехорошее. А вот забрал его — и сразу вон сколько вас пришло. Простите! Не желал зла… Совсем забывать стал, что можно, а что нет…

— Да отпусти ты меня! — Леся вырвалась, но бросаться на Никого больше не стала. — С ним точно всё в порядке? Точно отдашь?

— Точно! Точно! Вот чем хошь поклянусь!

— Ладно, будь по-твоему. Обманешь, я ещё раз удавлюсь, но тебя, тварь, из-под земли достану!

— Говори, как к живым выбраться? — спросил Лёха. — Закончим всё побыстрее.

— А как пришёл, так и уйти надо. Ложись в тело и всё. А тебе вот… — Никого с опаской посмотрел на Лесю и протянул верёвку. — Все заново придётся сделать.

Леся зло и с подозрением посмотрела на Никого.

— Всё-то у тебя есть. Всё-то у тебя при себе. Всё-то у тебя найдётся. Не верю я, что мёртвые врать не могут, да выхода нет.

— Я с тобой… — неуверенно сказал Лёха.

— Что ты со мной? Вешаться мне поможешь? Петлю на шее затянешь? Лёша, херню не неси. В первый раз справилась и сейчас без тебя обойдусь. Я вообще давно без тебя обхожусь. Иди… Там меня встретишь.

Лёха с облегчением выдохнул, улёгся в тело и исчез, а Леся направилась к телу, на ходу расправляя верёвку.

— Леся, — позвал Никого.

— Чего тебе? — остановилась она, но оборачиваться не стала.

— Ты тогда с испугу имя своё вслух назвала. Там, на болоте, с ребёнком. Нельзя так…

— И?..

— Когда имя свое при мёртвых называешь, это для них как приглашение. Все погреться хотят. Холодно здесь. Очень.

— Мне не холодно. Мне нормально.

— Ты не до конца мёртвая. А холод постепенно забирает. По чуть-чуть. Год за годом. Вместе с именем.

— Говори уже, не тяни. Что сказать-то хотел? — Леся слегка повернулась в его сторону.

— Не ты отца убила…

Леся перестала дышать.

— Это другие мёртвые. Деревенские. Колдун которых того… Они из ума уже выжили. Только злоба и обида на живых осталась. Больше не помнят ничего. Ты имя назвала, дверь и открылась. Кто успел, тот залез погреться. А потом папку твого и разодрал.

— Ты тоже?

— Не, я без спроса не греюсь. Я только ребёночка забрал и всё. И попугал ещё. Но я вернуть его хотел, честное слово! Не знал, что так выйдет.

— Только и всего…

— От зла добра не ищут. Мы от зла сгинули и сами поэтому злом становимся. Освободите нас, когда вернётесь. Не для нас. Чтобы другим зла не чинили. Я вон тоже из ума стал выживать. Скоро сам таким стану. Злым и без памяти.

Леся отвечать ничего не стала. Просто пошла и сделала, что нужно.

***

Леся пришла в себя кашлем и рвотой. Кто-то повернул её на бок, чтобы не захлебнулась, кто-то подал бутылку с водой.

Прополоскала рот… Глотать-то как больно… Выплюнула.

Она не понимала, кто эти люди вокруг. Ей показалось, их так много. И вообще, где она, почему так холодно? Аж трясёт!

Холодно…

Прямо как Никого говорил. Никого…

Вспомнила…

Мысли собрались.

Поняла, кто вокруг.

Лёшка…

Дёмка…

Федька…

Федька?

Со школы же не виделись!

Хотела спросить, какого ляда он здесь забыл, но получилось только невнятно просипеть.

Ну да, он же у нас теперь участковый.

Шею-то как саднит!

Попыталась встать.

— Эй, ты куда? Тебе бы полежать ещё, — по голосу Лёша.

«Какой лежать? Ты охренел? Андрейку надо вернуть!»

— Лесь… он прав, — встрял Федька. — Тебе в себя прийти нужно.

— Пришла уже, — просипелось с трудом.

— Давай я ребятам расскажу, что нам сделать нужно, а ты пока передохни.

Леся еле дождалась, пока Лёха расскажет про домовины, запертых деревенских и запретное слово. Федька с Дёмкой выслушали всё спокойно, будто каждый день мертвецов из Перепутья вызволяли. Она снова попыталась встать. На этот раз Лёха подал руку, помог подняться.

— Ну что, осматриваем домовины, ищем непонятные и странные надписи. Они могут быть вырезаны внутри, на столбах или… — Лёха осёкся. Он и сам не знал, как может выглядеть запретное слово. Никогда о таком не слышал. — Или… это может быть что угодно. Короче, ищем что-нибудь странное и неуместное.

— Тут всё, мать его, странное и неуместное, — справедливо заметил Федька.

— Разделимся по одному, чтобы время не терять. Я пойду с Лесей, вдруг помочь надо будет…

— Себе помоги. Сама справлюсь, — закашлялась. — Не маленькая.

Домовин было много. Стояли тесно, одна возле другой. Все разные, грубо сколоченные, но ещё крепкие. Какие-то были на четырёх столбах, как на сваях, какие-то на трёх или на двух, а некоторые вообще на пне от дерева. Избушки, блин, на курьих ножках. Было их штук двадцать, а то и тридцать. В голове не укладывалось, как один человек мог нагородить такое посреди леса.

Хоть и рассвело, а в лесу всё равно было темновато. Хорошо, что у Лёхи с Федькой в рюкзаках фонари нашлись — запаслись на всякий случай. Как раз на всех хватило. Осматривали всё внимательно, чтобы не пропустить ничего. Находиться здесь было неприятно. Особенно внутри домовин, рядом с телом — оно ведь когда-то было живое. Ходило, разговаривало, думало, любило, ненавидело. Делало хорошее и плохое. И его кто-то любил, ненавидел, ждал. Возможно, этот кто-то лежит где-то рядом, по соседству, и ждёт до сих пор. А его ждёт кто-то ещё, а того кто-то ещё и ещё... И все они ждут друг друга и никак не дождутся. Обитель скорби, блин.

В ногах тела Лёха нашёл что-то процарапанное на дереве. Надпись. Процарапана тщательно, глубоко, почерневшая от времени и от въевшейся грязи. Старался кто-то, когда писал. Посветил, присмотрелся, еле прочитал: «Тарас», имя перечёркнуто. Странно… Кто-то пытался так лишить его имени? Может, это и есть запрет? Если Лёха правильно помнил, умереть без имени значит, что твои родичи не найдут тебя Там. Не дозовутся. Останешься тогда навеки один. Лёха крикнул остальным, чтобы проверили. Так и есть: в каждой домовине выцарапано и перечёркнуто имя. Оказалось, всё не так уж и сложно. Осталось только придумать, как вернуть всем имена.

— Лёх! Иди сюда! — позвал Федька.

Лёха подошёл к Федькиной домовине.

— Во! Ещё нашёл что-то! — Федька пустил Лёху вместо себя в домовину. — Видишь?

— Нет.

— Изо рта между зубов торчит что-то.

— Вижу, — Лёха присмотрелся внимательнее. — Что это?

— Я думал, ты мне расскажешь. Вытаскивай, посмотрим…

— Я… — Лёха стушевался, осторожно потянул торчавшее, едва коснувшись двумя пальчиками. Весь скривился, будто накормили чем нехорошим.

— Боишься, что ли? Ну-ка, дай я, — Федька залез внутрь вместо Лёхи. — Мне по службе и не таким заниматься приходилось.

Федька потянул, а оно не тянулось. Тогда он попробовал раскрыть мертвецу рот, потянув за подбородок. Не получилось. Попробовал раздвинуть зубы. С трудом, но пошло. Засунул между ними пальцы, чтобы раскрыть пошире, и порезался обо что-то. Отдёрнул руку. Губы мертвеца окрасились красным, и челюсть вдруг сама с хрустом отвалилась.

— Ой! Прости… не хотел… — замерев, извинился перед мертвецом Федька. — Ох, кровищи-то сколько. Ни хрена себе, располосовал…

Во рту у мертвеца оказалась длинная полоска ткани. Не истлевшая. Не раскисшая. Целая. Словно вчера положили. Федька вытащил, вылез наружу и протянул Лёхе.

— Кажись, написано что-то…

— Да ладно!

— Не разобрать… Подсвети. — Лёха совсем близко поднес тряпку к глазам и пытался рассмотреть надпись. — Вроде разглядел…

На ткани чем-то бурым было написано:

СЛОВО МОѤ ЗАМЪКЪ

ИМѦ ТВОѤ ПѢСЪКЪ

ЛЕЖИ ВЪ КОСТЬХЪ

ПѪТИ НЕ ИМѢИ

— Вижу, — Федька обмотал носовым платком порезанный палец и заглянул Лёхе через плечо. — Не по-нашенски что-то. Но буквы на наши похожи. Понимаешь что-нибудь?

— Примерно. Заговор какой-то. Как же растолковать… Ага… Так… Тут написано… Что-то вроде…

Слово моё — замóк

…

Имя твоё — песок

…

Лежи в кости

…

Не имей пути?

— Хрена! Вас и такому в институте учат?

— Может, это запрет? — Лёха ещё раз осмотрел тряпку. — Нужно проверить, у каждого ли такая тряпка в зубах.

— Пока Лёха думает, — обратился Федька к остальным, — надо зарисовать схему расположения этих домовин, пройтись по ним и записать имена, чтобы не забыть и не попутать. Есть у кого лист бумаги и ручка?

Лёха полез в рюкзак, достал свою тетрадь с записями и ручку с карандашом, полистал, снова порылся в рюкзаке.

— Свободных листов не осталось. Может, завалялся у кого клочок бумажки?

— У меня туалетная только, но писать и рисовать на ней вряд ли получится, — то ли сострил, то ли взаправду сказал Федька.

Дёмка нашарил в кармане записку, которую писал для Леси, задумался.

— У меня есть, — решился он. — Только ручка не пишет.

— Ручкой на весу всё равно писать неудобно. Вот, возьми карандаш.

— Ты… говоришь? — не с первого просипела Леся. — Как? Всегда, что ли, умел? Или…

— Нет, — после долгой паузы ответил Дёмка. — Не умел… Вот.

Дёмка протянул записку и отошёл подальше. Леся принялась читать.

— Может, потом всё это… — вмешался Федька.

— Пусть читает, — прервал его Лёха. — Федь, нужно с остальных покойников собрать тряпки с запретом и имена зачёркнутые затереть или заскоблить как-то. Поможешь?

— Ну а чё, нормально. Пальцев-то у меня ещё много. Столбняком меньше, столбняком больше… Давай, Федя, тебя не жалко!

— Брось, Федь…

— Ладно, — Федька сплюнул, — займусь. Кому тут ещё по трупакам лазить, если не мне! Не вам же, малохольным.

— Спасибо. Я костёр пока разведу. Думаю, тряпки эти с заговором сжечь нужно. Может, огонь снимет запрет?

— Тебе виднее, ты — профессор. Дёмк, идём.

Леся дочитала записку и прежде, чем Дёмка ушёл, подошла и крепко-крепко его обняла.

Справились они на удивление быстро. Дёмка нарисовал, как располагаются домовины, и переписал все имена. Федька наловчился разжимать челюсти мертвецам и доставать лоскуты с заговором так, чтобы ничего не ломать. Отменённые имена он зацарапал кое-как ножом, чтобы стало невозможно прочитать. Лёха тем временем развёл костёр, полистал свои записи и придумал отговор, которым хотел попробовать снять запрет.

Все собрались у костра. Лёха забрал у Федьки лоскуты и по одному стал бросать их в огонь, приговаривая:

Слово моё — ключ,

Имя твоё — луч,

Выходи из кости,

Открыты пути.

Для каждого лоскута отдельно: бросил в огонь — сказал, бросил — сказал. Руки и голос у Лёхи тряслись от волнения, а тряпки падали в огонь, и ничего не происходило. Ни чёрного дыма, ни хлопка, как от петарды, — ничего. Они просто падали и сгорали, падали и сгорали

Падали и сгорали

Падали и сгорали

Падали

Сгорали

Падали

Скрип

Сгорали

Стук

Падали

Скрип

Сгорали

Стук

Внутри домовин зашуршало, заскрипело, задвигалось.

Лёха бросил в огонь последний лоскут, последний раз произнес:

Слово моё — ключ,

Имя твое — луч,

Выходи из кости,

Открыты пути.

Поднялся ветер, да такой силы, что дверцы в домовинах захлопали, деревья заскрипели, а у всех сбилось дыхание. Костёр погас, но дым от него, несмотря на ветер, улетал далеко-далеко ввысь.

Снова стало тихо.

— Ох и ни хрена ж себе! Это чё такое было? — Федька с дикими глазами очумело оглядывался. — Чуть чай по ляжкам не потёк!

— Пора имена возвращать, — невозмутимо сказал Лёха.

Выглядел он не лучше Федьки. А вот Дёмка и Леся были спокойны, словно ничего не случилось.

— Над дверью домовины пишем имя и выкрикиваем его, будто гулять зовём.

— И всё? — спросил Федька.

— Да, — пожал плечами Лёха. — Записей на эту тему у меня нет, о таком никто не рассказывал. Это всё, что я смог придумать, но, по логике, должно сработать.

— По логике? Во всей этой херне ещё и логика есть? — деланно удивился Федька.

Пошли по Дёмкиному списку. Подошли к первой. Федька залез, наковырял ножом над дверцей имя.

— Матрё-ёна-а! — прокричал Лёха громко, будто в лесу аукал.

Подождали. Ничего. Пошли к следующей.

— Федо-от!

Тишина.

— Козьма-а!

…

— Ерё-ёма-а!

…

— Авдо-отья-я!

…

— Марья-я!

Всех прошли, все имена написали, всех позвали — и ничего. Тишина.

— В этот раз пугать не будут? — спросил Федька.

— Если в прошлый раз пугали, то и сейчас должны, — заметил Дёмка.

— Да, в этот раз что-то не так.

— И Андрейку не вернули, — просипела Леся и вытерла слезу. — Может, обманул всё-таки? Не верю я ему.

— Я не знаю, что делать, — выдохся Лёха. — Вот прям совсем не знаю.

— Не знает он, — Леся вырвала у него список. — Ты читал не так. Заново давай!

Леся подошла к первой попавшейся домовине и попыталась прокричать имя. Не получилось. Заливаясь слезами, она пыталась ещё и ещё, но голос совсем пропал. Тогда подошёл Дёмка, взял у неё список и прокричал:

— ДЕМИ-И-И-ИД!

Его голос прозвучал так громко и звонко, что и на Перепутье могли услышать.

— Ты так мёртвого подымешь, — заткнул уши Федька.

И тут в домовине что-то заскреблось, захрустело и заворочалось, как будто кто-то проснулся, кого-то побеспокоили. Все замерли и уставились туда, но внутри опять стало тихо.

— Нехорошие звуки какие-то, но вроде работает. Мой-то голос чем был плох? — недоумевал Лёха.

Дёмка пожал плечами и продолжил ходить и звать мёртвых. И после каждого зова внутри домовин что-то происходило.

— Тоже мне, волшебный голос Джельсомино, — Федька уже не зажимал уши, а только кривился при каждом имени. — Дай я попробую!

Дёмка протянул ему список, но Федька отказался.

— И так помню, кто здесь. Я же имена-то писал. Тара-а-ас! — попробовал он так же громко. — … У меня, по ходу, тоже не работает. Давай дальше… Паваротти.

Позвали почти всех, осталась последняя. Все затаили дыхание, Леся незаметно скрестила пальцы, а Лёха запричитал про себя: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

— ЯРОСЛА-АВА-А-А!

Внутри снова заворочалось, захрустело костями и затихло.

И вдруг дверцы всех домовин разом открылись, как от сквозняка, и наружу стали вываливаться мёртвые. Засохшие, закостеневшие от времени, они падали на землю, словно мешки с костями. Кто-то ломал себе что-то, от кого-то что-то отваливалось, кто-то приземлялся целым. Мертвецы поползли к центру этого кладбища и закопошились там, как жуки. Заползали друг на друга, сплетались и зацеплялись ногами, руками, зубами, пока не собрались в одно целое. Многорукое, многоголовое, многоногое нечто. Тут и там из него выпирали обтянутые кожей ребра, пальцы, ноги, локти, колени, всё это постоянно менялось местами, вылезало и убиралось. Это месиво из тел выдавило из себя вверх чью-то голову, поводило ей, словно принюхиваясь, поменяло голову на другую, потом на третью, потом сразу на несколько голов. Они повернулись в сторону живых и заныли хором, в один голос:

Холод

Холодно

Греться

Тепло

И поползло прямо на них, перебирая тем, что вылезло наружу: ногами, руками, головами, грудной клеткой, торчащим позвоночником. Если что-то ломалось и отваливалось, тут же вместо этого вылезало что-то другое.

Живые попятились назад, а кожа-да-кости всё приближалась и приближалась.

— Лёх! Такого уговора не было! Это что за хренотень? Чё делать-то? — Федька достал пистолет и не знал, куда целиться.

— Я откуда знаю?

Выстрел. Одна из голов разлетелась вдребезги. Хренотень даже не думала останавливаться, только без умолку ныла и ныла:

Греться

Холодно

Тепло

Леся оступилась, упала, и кожа-да-кости тут же приблизилась, протянула из себя костлявую руку, но Федька вовремя её отстрелил. Лёха кинулся поднимать Лесю, но другая рука уже схватила её за лодыжку. Леся хрипло взвизгнула и забилась, пытаясь зацепиться за что-нибудь. Лёха ухватил её за руки, потянул на себя, но ещё одна костяная рука схватила Лесю за другую ногу и потащила к себе. Дёмка бросился было помогать, но тварь подтянула к себе и его, изнутри высунулась голова и, вонзив зубы Дёмке в плечо, стала втягивать его внутрь себя. Вдруг сверху упал здоровенный сук и обломал руки, державшие Лесю. Федька поднял какую-то дубину и стал колотить по хренотени, вызволяя Дёмку. Тот вырвался, отломав пару крепко державших его рук, и все побежали прочь. Из-под земли между ними и тварью вырвался огромный корень. Кожа-да-кости споткнулась, рассыпалась частями тел, но сразу же собралась снова.

— Врассыпную! — заорал Федька.

У-у-у-у

Будто плача от обиды, завыла хренотень, не зная, за кем ползти дальше.

— Домовины! Он говорил сломать домовины!

— Ну так займись! — Федька снял платок с порезанного пальца, раскровил его снова, поднял руку вверх. — Эй! Сюда! Я самый тёплый! Подползай! Побегаем, погреемся!

А-а-а-а

Тепло

И поползло за Федькой. Он запетлял по лесу, ловко перепрыгивая через валявшиеся деревья, уводил хренотень подальше и бежал, бежал, пока не споткнулся и не подвернул ногу. Упал, заматерился от досады. Кожа-да-кости тут же настигла его, схватила, притянула совсем близко и почти обняла. Откуда-то изнутри высунулось мёртвое лицо и спросило Федьку:

Имя

Лёха, Леся и Дёмка подбежали к домовине, стали толкать её, пинать, но она лишь пошатнулась.

— Бесполезно! Чё делать-то? Как ломать? Поджигать, что ли? Сгорит же всё к хренам!

— Отойди! — оттолкнул Дёмка Лёху от падающего дерева.

Дерево упало и раздавило пару стоящих рядом домовин. Какая-то домовина провалилась под землю, какую-то раскололо внезапно выросшим деревом. Одна за другой домовины сыпались, разваливались, проваливались под землю, полностью сгнивали прямо на глазах, пока ни одной не осталось.

Федьку наполовину уже затянуло в ожившую груду, сил оставалось только вяло сопротивляться, как вдруг держащие его руки разжались и куда-то подевались. Кожа-да-кости выдохнула, замерла и стала разваливаться на части. Федька грохнулся на землю и отполз подальше. Мёртвые отваливались от хренотени, с хрустом падали и тут же разлагались, впитываясь в землю.

***

У Леси не было сил даже расплакаться. Так устала, так всё болело… И всё зря. Столько всего случилось за сутки, столько всего сделано…

И ничего.

Ни-че-го!

Ничегошеньки!

Совсем!

Всё зря!

Зря!

Натворила всякого, потом такая надежда…

И ничегошеньки!

Зря вернулась.

Зря поддалась на Лёхины уговоры.

Он всегда умел уговаривать.

Но мало что выполнял.

Обманул-таки этот чёрт полумёртвый.

Нечего здесь делать.

Назад надо.

Там ей самое место.

Пока остальные искали Федьку, она незаметно ушла, чтобы сделать всё по-тихому.

Нет Андрейки,

Нет и её.

Вот, вроде место тихое, подходящее.

Когда уже решилась покончить со всем, в лицо подул лёгкий тёплый ветерок. Не ветерок, а дыхание. Тёплое и уютное.

Домашнее.

Будто шепнуло: не надо.

Леся остановилась и сразу всё поняла.

— Папка! — прошептала она сквозь слёзы. — Папулечка!

Где-то недалеко захныкал и заплакал Андрейка.

Нашёлся!

***

Сколько лет прошло — год, два, или десять — Степан уже и не помнил. Бросил считать. Не бросил, а забыл, как считать. Забыл, что когда-то был человеком. Сейчас он леший. Просто леший. И имя своё забыл. Но иногда вспоминал, что можно грустить, а потом вспоминал, почему он грустит, и тогда в памяти появлялись имена. Анюта… Леся… Андрейка… Он почти забыл, как они выглядят.

Сейчас он как раз вспомнил и грустил. Вот бы кто не дал забыть…

В лес кто-то пришёл.

Чужой.

Не из этих мест.

Или из этих?

Молодой.

Идёт осторожно.

Уважительно.

Всё осматривает.

Всем интересуется.

И вдруг спрашивает у леса:

— Деда, ты здесь?

Найдено в записях Лёхи

***

По деревне ночами шастать кто-то стал.

Тяжёлый. Дышит громко. Топочет и грохает.

Ходит, в окна смотрит.

Если сбоку затаиться, чтоб с улицы не видно было, и осторожно глянуть — видно, как от его дыхания стекло потеет.

В деревне у нас почти все старики. По ночам и так из домов не выходили, а тут совсем затихарились.

Сначала думали — медведь. В лесу нашем водится. Глубоко, к деревне раньше и не подходил никогда. Ну, а тут мало ли какая потребность возникла, кто ж его знает…

Может, жрать нечего. Хотя… Летом в лесу — и жрать нечего?

Да и не стучит медведь в двери-то. А этот стучать стал. Будто в гости напрашивается.

Никто не открывал. Дураков нет.

Но как-то утром Ильинична пропала.

Семёныч, сосед её по половине дома, говорил, стучались к ней ночью. Она и открыла. Племянника весь день ждала, а тот не приехал. Видать, решила, что он припозднился.

Больше не видел её никто.

А потом ко мне постучали.

Долго стучали. Потом голосом Юлькиным звать стали. Тихо так.

Юлька на лето из города к Ваське и Галке приехала. Внучка ихняя. Они на другом конце деревни живут.

Стою я у двери, а за ней шёпотом:

— Дядь Кузьмич… Дядь Кузьмич… открой, пожалуйста! Оно идёт. Открой. Рядом уже. Ну открой же…

Потом стук сильнее стал.

Не открыл.

Не поверил.

Не Юлька это.

А утром на крыльце цепочку нашёл.

Такую на ней раньше видел.

Про цепочку не сказал никому.

Спрятал у себя на почте.

Чтоб не подумали чего.

***

Иногда поздно вечером во дворах слышен детский плач.

Не истерика, не крик, а ровный, заунывный плач.

Он может повторяться несколько вечеров подряд.

Поговаривают, что это не всегда дети.

Поговаривают, что те, кто выходил проверить, не всегда возвращались.

***

Шёл домой вечером. Зашёл в подъезд, поднимаюсь по лестнице. Живу на последнем, пятом. Где-то на третьем слышу снизу, с первого, голос жены: постой, кричит мне, увидела на улице, еле догнала, подожди, вместе пойдём.

А дверь-то подъездная не хлопала.

И домофон не пищал.

Не заходил в подъезд никто.

Странно это. Да и жена дома должна быть.

Вон, свет в окне видел, когда к дому подходил.

Не по себе стало.

Смотрю осторожно вниз, в прогал между пролётами. Свет тусклый, как всегда в подъезде. Ничего не разглядеть. Но чую загривком: смотрит оттуда кто-то. Смотрит и не шевелится. Тишина.

И вдруг шаги снизу по лестнице.

Бегут.

Ко мне.

Быстро.

Вжался в стену. Двинуться не могу. Вдруг слышу — сверху на пятом дверь открывается. Моя. И жена сверху сквозь перила смотрит. Ну где ты там застрял, говорит, всё никак не поднимешься? В окно тебя видела. Давай быстрей, ужин на столе.

Как теперь с утра идти по этому подъезду…

Страшна изба пирогами

Научился дурачок колдовству на болоте и давай людям вредить. То урожай загубит, то на скотину порчу наведёт.

Осерчали люди, побили, дом подожгли. Колдуна из соседней деревни позвали, чтобы насовсем прогнать негодника. Колдун дурачка прогнал, да так, что тот в деревню войти не мог — запрет для него поставил. Только тот к деревне подходит, как его корёжить да ломать начинает. Изогнётся весь, как человек не может, и давай на дороге кувыркаться, ломаться, пока не отползёт подальше.

Обиделся дурачок на деревню, поселился в лесу поглубже. Чтобы не заходил туда никто.

Отстроил себе хижину, назвал её «Моровый дом», чтоб самому страшно было. Стал для деревни козни выдумывать.

Придумал страшное — тесто месить и пироги печь. Да не простые, а с подковыкою. В тесто он слюну и злобу замешивал, а заместо начинки голод свой клал.

Вот как он делал.

Замесит тесто и несёт его на старое кладбище. Чтоб за ночь поднялось, настоялось. Пока с тестом возится и ждёт, чтоб оно на погосте дозрело, не ест и не пьет.

Голод и жажду копит.

Для начинки бережёт.

Чтоб понажористей было.

Принесёт тесто с кладбища, начинает пироги лепить, голод и жажду из себя доставать, в них засовывать. К ночи обычно всё готово бывает. Тогда он их в печь, а в печи огонь жаркий, на старых костях растопленный.

Пироги у дурачка со злобы да голода выходили некрасивые, даром что на смертушке настоянные. Бугристые, осклизлые и с комочками.

Некрасивые, зато живые.

Лежат в кадке, копошатся.

Начинку требуют.

Дурачок взял пироги и отнёс ночью к деревне, насколько запрет позволил. Выпустил их, и поползли они в деревню — холодные, голодные да плотоядные, начинку себе наедать.

Дневник Андрюхи

28.10

Дарова.

Я Андрюха.

Увидел тут в кино, как дневники ведут. Решил попробовать.

Теперь я как эти… как их… тинейджеры.

Ну, из американских городков.

Короче, фигня какая-то.

Не знаю, чё писать.

Не понравилось.

Не буду вести дневник.

15.11

Ладно. Решил ещё раз попробовать.

Всё равно делать нечего.

Не люблю своё имя.

Андрюха.

Вроде нормально звучит. Но у нас в городе стоит назвать — сразу:

“Андрюха, закинь за ухо”.

И ржут.

Каждый раз одно и то же.

Дебилы.

Ладно. Хватит.

В жопу этот дневник.

17.11

Есть у меня друг.

Лёха.

Типа лучший.

Учились вместе.

Он в институт потом пошёл.

После окончания так и остался там работать.

Преподом.

Но я бы на его месте не остался.

Чё я, лох что ли — учителем быть.

Меня бы зачморили.

И так все ржут, что очки ношу.

А Лёха согласился.

Но это он потому что там девок много учится, а не почему-то ещё.

Уж я-то знаю.

18.11

Тут подумал. Почему многоточие есть, а многозапятия нет? Когда три запятых сразу. Ну, чтоб глубокую задумчивость показать?

Многозапятие… странное слово-то какое.

Придёт же в башку…

21.11

Любим мы с Лёхой по заброшкам всяким лазить.

Домам недостроенным.

Или оставленным.

По деревням всяким ездим, где уже не живёт никто.

Не знаю зачем.

Прикольно. Нравится.

Ходишь по домам старым и думаешь, как там все жили. Поколения! Десятки лет! А то и сотни.

Любили, детей растили, о будущем думали.

А тут бац!

Случилось что-то. И дом заброшен.

Никто в нём не живёт, никому не нужен.

Вещи кто-то оставил.

Бывает, даже посуда грязная в раковине.

Или газета недочитанная с очками на столе.

Игрушки.

Книги.

Календарь отрывной, наполовину целый.

Фотки семейные разбросаны.

Будто люди просто вышли на минуту.

И не вернулись.

Как так происходит?

В голове не укладывается…

22.11

У Лёхи на заброшках другой интерес.

Он по своим институтским делам.

Ходит, всё что-то записывает.

Рисует в блокноте.

Говорит — быт собирает.

Типа чтобы потомки знали, как мы жили.

Хрень, конечно.

Кому это на хрен нужно.

Но с ним всё равно интересно.

29.11

Лёха бабу себе нашёл.

Ну как бабу. Девушку.

Леськой зовут.

Из деревни какой-то глухой.

А батя у неё вообще типа лесник.

Не знал, что лесники ещё существуют.

Думал только в сказках они остались.

И в кино.

Ну Леська ничего такая.

Симпотная.

И жопа зачётная.

Лёха сказал — он ей зачёт только за жопу и поставил.

По ходу и правда жопа зачётная.

03.12

Мать говорит, мучного надо меньше есть.

Подумал тут.

Мучное и мучиться — похожие слова.

Мука.

Муки.

Может родственные?

Типа «принять муки» — это нажраться мучного?

Гы.

Интересно, откуда вообще всё это берётся.

10.12

Лёха достал.

Всё со своей Леськой лазает.

Совсем пропал.

Не появляется.

Мы тут как раз в старую пятиэтаху собирались.

В ней не живёт уже никто.

Даже бомжи туда ходить боятся. Там прикольно.

Говорят, оттуда ночью подвывает кто-то и звенит чем-то.

Поглазеть хотели.

А теперь всё.

Лёха слился по ходу.

Забил.

Не до этого ему.

10.12

Ну и хрен с ним. Один полезу.

12.12

Лучше бы не ходил туда.

Странное место.

Стрёмное.

Ходишь по подъезду, вроде нет никого.

А ощущение, как будто кто-то знает, куда ты пойдёшь.

И ждёт.

Походил немного и ушёл.

Даже по квартирам не лазил.

На лестнице показалось,

что кто-то сверху спускается.

Подождал.

Никто не вышёл.

13.12

Фу.

Какой-то хрущёвки заброшенной испугался.

Сдриснул, как щенок.

С Лёхой и не по таким местам лазили.

Как-то в деревню приехали.

Тоже заброшенную.

Интересно там было.

А потом бандюки приехали.

Чуть нас не спалили.

Оказалось, схрон у них там.

Еле свалили.

Вот это стрёмно было.

Не то что подъезд какой-то.

Обоссаный.

Завтра опять полезу.

Посмотрю, кто там ходит.

14.12

Лазил сегодня опять по этой заброшке.

Ничего особенного.

Шагов никаких, никого не слышал.

Привиделось тогда что-то.

В прошлый раз.

Бомжами тут почему-то не пахнет.

Только сыростью.

В квартирах даже мебель осталась.

И вещи.

Не поломано, не разбито.

Только пылью покрылось.

И подгнило немного.

Хочется там остаться.

16.12

Сходил к Лёхе, а у него Леська.

Харчи мечет.

Пьяная.

Раскорячилась и толчок пугает.

Жопу свою отклячила.

Вежливая.

Хоть и блевала, но поздоровалась.

Лёха сказал, на дискотеке девахе какой-то морду набила.

Потом они помирились и нажрались вместе в общаге.

Короче, Леську из общаги выгнали.

Теперь она у Лёхи.

Теперь ему точно не до меня.

Хотел ему заброшку показать.

А вот хрен ему!!!

Друг называется.

Может так оно и лучше.

Одному туда ходить.

Хорошо там.

Уютно.

И делиться не надо.

16.12

Надо тоже себе девчонку найти.

Завидую немного Лёхе.

Прикольно, когда подруга к тебе блевать приходит.

Доверяет значит.

20.12

Стал много времени проводить в этой хрущёвке.

Но понимаешь это только потом.

Пока ты там, это незаметно.

Как-то просидел в одной из квартир почти до утра.

Казалось, только присел, а смотрю, уже светает и на работу пора.

Это ппц как странно.

Не ходить туда не могу.

Остался неосмотренным последний подъезд.

Центральный.

Почему-то отложил его на потом.

21.12

Добрался наконец до последнего подъезда.

Аж дух захватило.

Встал перед ним и какое-то время не решался войти

Потом решил вбежать с разбега.

Как в холодную воду.

Переволновался, блин.

Отчего-то.

На первом этаже ничего особенного.

Такие же квартиры.

Брошенная мебель.

Пыль.

Плесень.

Сырость.

22.12

Поднялся до второго.

На площадке между этажами нашёл монетку.

Забавно.

Присмотрелся.

По монетке было на каждой ступеньке.

Странно.

Собрал.

Монетки все разные.

И наши, и не наши, и странные какие-то, кривые.

Собрал, положил стопкой на подоконник в подъезде.

Вдруг, кто искать будет.

23.12

Вернулся сегодня туда.

Монеток на подоконнике не было.

Но нашёл их снова на полу разбросанными.

Ветер?

Да ну, бред.

Собрал снова.

Присмотрелся.

В пыли и грязи, кроме моих следов других не было.

Не приходил никто.

Следы изучаю.

Ппц

Чингачгук, блин

Большой змей, блин

Зверобой, блин

Следопыт, блин

Стрёмно, блин

Сбежал оттуда.

23.12

Монетки с собой забрал.

24.12

Интересно, а слово прислонить от слова слон?

Прислониться — это типа прилуниться, только на слона.

А слезть — это отслонится?

Отслонился от слона.

Гы

24.12

Надо подумать о слове облокотиться.

Интересное.

Блин, монеты рассыпались.

25.12

На третьем этаже внезапно была запертая квартира.

Блин.

Ни хрена себе!

Все открыты настежь или без дверей.

А эта не заставлена, не заклинена, не завалена.

Заперта.

На ключ.

25.12

Монеты в подъезде опять оставил.

Ну их.

Стрёмные они.

То рассыпаются.

То находишь их не там, где оставил.

26.12

Отпросился с работы.

Типа заболел.

Просидел у заброшки весь день.

Замёрз, как цуцик.

Смотрел.

Может кто с работы вернётся в эту квартиру.

Домой типа.

Не зря же она закрыта.

Хотя следов, кроме моих там не было.

Никто не пришёл.

Монеты я не проверял.

Стараюсь не думать о них.

Не получается.

29.12

Пока у заброшки просидел, простудился.

Слёг с температурой.

Щас вроде отлегло немного.

Странные сны под температурой снятся.

Будто говорит со мной кто-то.

Через монеты.

Зовёт в ту квартиру.

Или не сны это?

29.12

Выбросил к хренам эти монеты с балкона.

Достали.

Что-то шепчут, бубнят, буробят.

30.12

Проснулся, а они на столе.

Монеты эти.

Как будто не выбрасывал.

Или выбрасывал?

Опять сон что ли?

30.12

Блин, завтра же Новый год.

Надо отоспаться.

В себя прийти.

А то совсем.

Как чумуродный.

Мать уже странно смотрит.

Надо с ней встретить.

А то давно не разговаривали.

Хоть и живём в одной квартире.

31.12

Не усидел на месте.

Чуть отлегло и решил перед Новым годом квартирку ту запертую глянуть.

Не отпускала она меня.

Не отпускает.

Загадка эта.

Попёрся, блин.

Прям с утра.

Прям не терпелось.

Всё в подъезде было, как и прежде.

Никого не было.

Дверь в эту грёбаную квартиру закрыта.

Подёргал дверь.

Думаю, взломать что ли?

Выбить?

И тут понимаю.

Точнее не понимаю.

Моя это мысль про взломать.

Или нет.

Вроде и мыслил я.

И думал я.

А в голове будто кто посторонний.

Влез.

Спрятался.

Сидит наблюдает.

И науськивает.

Давай, поднажми.

Дверь хлипкая.

Подгнила поди.

Плесенью разъета.

А за дверью.

Как будто есть кто-то.

Я ухо к двери прислонил.

Прислушался.

Внутри что ли ходят?

Кастрюлями гремят.

Разговаривают.

Телик смотрят.

Есть там кто?

Страшно стало до усрачки.

Но это головой.

А тело в это время дверь плечом поддавило.

Она и открылась.

Внутри всё как и везде в этом доме.

Кроме одного.

Комната одна закрыта.

На замок навесной.

И дверь сама по краям усилена.

Железом обита.

Перед дверью на полу монет насыпано.

А ещё показалось, что в щель под дверью из комнаты на меня что-то смотрит.

Пошёл он в жопу!

Этот дом!

Плюнул.

Развернулся и ушёл.

И ещё дверью хлопнул.

Новый год скоро.

А я хренью всякой занимаюсь.

31.12

Вернулся я значит домой оттуда.

Время вечер уже.

Пойду, думаю, мать с наступающим поздравлю.

Посидим, поговорим, салатов помогу наделать.

Захожу к ней, а она мне:

Ты где скотина пропадал?

Мать на Новый год одну бросил. Третье число уже, а ты только объявился!

31.12 … 03.01?

По телику третье!

В газетах третье!

Везде третье!

А в голове у меня 31!

Какого?

05.01

Постоянно в кармане нахожу монетки.

Выбрасываю.

Не глядя.

Они снова появляются.

07.01

Ночами снится, что меня кто-то зовёт в дом.

Иду туда.

А дом заселён.

И новый.

Как будто только построенный.

И в каждой квартире праздник.

Люди веселятся.

Новоселье что ли отмечают?

И все зовут меня к себе.

В гости.

И страшно.

И хочется туда к ним.

08.01

Сходил к Лёхе.

В этот раз нашёл на меня время.

Посидели, поговорили.

Леська у него кашеварит.

Меня накормила.

Вкусно.

Да и Лёха немного раздобрел.

Спросил у него про заброшку.

Полезем туда или нет?

Не сказал, что был там уже.

А он мне, какая заброшка? Андрюх, не помню такого.

Я ему объясняю.

Какая

Где

А он — нет там никакой заброшки.

Пустырь же там всю жизнь был, ты чё, Андрюх, помнишь, в детстве там играли?

И помню

И не помню

Издевается?

Или правда?

И где я тогда был?

09.01

Больше не ходил туда.

Спросил про заброшку мать.

Она тоже сказала, что не понимает о чём я.

А ещё сказала, чтобы хоть раз занялся делом.

И не забивал голову всякой…

Но я вижу заброшку, когда хожу по городу.

Обхожу за километр.

Но вижу.

Она есть.

А ещё ночью приснился звон монет под дверью.

Умирающая мать.

И люди.

Зовущие в гости.

С балконов заброшки.

10.01

Монеты

Монеты

Монеты

Нахожу в кармане каждый день.

И выбрасываю.

Когда слышу в магазине на кассе их звон, вздрагиваю.

Позвонил Лёхе.

Какое мерзкое слово «позвонил».

Идти к нему постеснялся.

Я вообще стал себя стесняться.

На улице на меня таращатся.

Обходят стороной.

Как я заброшку.

Может я и есть заброшка?

13.01

Спросил у Лёхи, что могут значить монеты, перегораживающие выход запертой комнаты.

Он сказал, что не знает.

Но, якобы, в старину, всяких заложных покойников, которые могли стать нечистью, хоронили лицом вниз, с завязанными за спиной руками.

Чтобы если оживут в гробу, стали откапываться не наружу, а внутрь.

А ещё в гроб насыпали пшено.

Или ещё какую крупу.

Чтобы мертвяк, очнувшись ночью, начал её пересчитывать.

Стрёмная тема.

Пробрало.

Лёха обо мне побеспокоился.

Всё ли со мной в порядке.

Беспокоится!

Друг!

14.01

Снилась какая-то жуть.

Будто на балконе заброшки стоит мать и орёт.

Андрюха, а ну домой!

Быстрее!

Пока жопу не надрала!

Проснулся от шума из матерной комнаты.

Мать лежала на полу.

Хваталась за горло.

Не могла вздохнуть.

Задыхалась.

Стало страшно.

Но от того, что замешкался и подумал — а может?..

Вызвал скорую.

Обошлось.

Справились сами.

До её приезда.

Мать подавилась.

Монеткой!

Монеткой, блин!

15.01

Что за хрень сидит в этом доме?

Как домой меня загоняет.

Хочет, чтобы вернулся.

Так хочет, что матери моей…

Чё ей надо?

Выбраться хочет?

Монеты мешают?

16.01

Сходил туда ещё раз.

Через силу.

Все квартиры заперты.

На ключ.

Все.

Кроме той самой.

Переступил монеты.

Подошёл к двери.

Постучал.

Оттуда постучали в ответ.

Чего тебе надо?

Чего пристало?

Внутри кто-то заклокотал.

Страшно не было.

Только злость.

Отвали от меня!

И мать не трожь!

В ответ как шандарахнуло.

Дверь хрустнула.

Я отскочил.

На жопу сел.

Монеты разлетелись.

Оттуда захрипело.

Захотелось убежать.

Но

Нельзя

Собрал монеты.

Разложил на место.

Ушёл.

18.01

Вчера умерла мама.

В этот раз сами не справились.

А скорая не успела.

Эта тварь не отстанет.

19.01

Надо что-то делать

20.01

На столе в матерной комнате нашёл стопку монет.

Возместили ущерб, блин

Блин!

Блин!

21.01

Лёха как-то говорил, что в старину от большинства нечисти избавлялись огнём.

Очищение, блин.

22.01

Всё подготовил.

Пойду ночью.

Покончу с этим.

Сходил к Лёхе.

Попрощаться что ли.

Его не было.

Открыла Леся.

Посмотрела на меня.

Пригласила пообедать.

Отказываться не стал.

Несколько раз спросила, в порядке ли я.

Хорошая девчонка.

Была бы у меня такая…

Но тогда бы эта тварь добралась и до неё

23.01

Скоро полночь

Всё готово

Несколько коробков спичек

Пара зажигалок

На всякий случай

Канистра с бензином в сарае

Бутылка водки

Чтобы заднюю не дал

Ну всё

Я пошёл

Жди, тварь