Серебряный ангел
Кевин Вудс умер в сочельник. Словно смерть сковырнула созревший прыщ. Я не грущу. Это лучший подарок, который он только мог мне преподнести.
Всё началось с сыпи, сувенира, привезённого из семейной поездки в Конго. Своеобразное место для отдыха, но такие уж мистер и миссис Вудс люди. Миссионеры хреновы. Сам Кевин был очень недоволен тем, что они отправляются в эту дыру, и все мозги мне проел про малярию, бешеных горилл и людоедские племена. Я ему отвечала, мол, а что, лучше всю жизнь провести, как я, не выезжая за пределы Техаса? А он такой, Марта, да у тебя всё ещё впереди. У нас. А я понимала, что это бред, что ничего "у нас" не будет. Нет, тогда ещё ничто не предвещало его скорую кончину, просто я собиралась с ним расстаться.
Топчусь у шкафа и представляю, как мамаша Кевина будет пучить на меня свои рыбьи глаза. А может, вообще не стоит идти? Они же меня терпеть не могут, выдумали, будто употребляю что-то. А Кевин бы пришёл на мои похороны? Пришёл бы. Так ведь моя мама в нём души не чаяла, всё понять не могла, за что непутёвой дочери такое счастье. Он в нашем доме был постоянным гостем, а я у Вудсов была раз-два и обчёлся, и первые симптомы заметила как раз во время визита к ним.
Мы сидели на кровати, Кевин лез с поцелуями, но мне не хотелось. Смотрели фото из Африки. Он показывал мне распятия и надписи "Ave Maria", чешуйчатую базилику с лазурным шпилем, и как река Конго разделяет две страны с одним именем. Ехать он не хотел, но в итоге остался доволен, только вот еда там дрянная, да комары замучили, всё тело из-за них в маленьких красных прыщиках, которые Кевин расчесал почти до крови. Я ему говорю, это же ненормально, может, тебе к врачу сходить, а он лишь огрызнулся, что с ним всё в порядке.
Смотрю на свою одежду, и она вся такая пёстрая, кислотный секонд и рукодельная вышивка, в общем, ничего, в чём можно было бы прийти на тихие христианские похороны. Иногда задумываюсь, как мы с Кевином вообще сошлись. Я вот постоянно что-то переделываю в себе, крашу волосы во все цвета радуги, сама их стригу, а на прошлый день рождения даже проколола пупок, но у меня пошло отторжение. Кевин же – олицетворение простоты, как и его комната – стерильная, как операционная, пустая, как палата в психушке. Пойду посмотрю что-нибудь из маминых вещей. Она крупная женщина, и все её платья болтаются на мне, как на вешалке, но что делать, если выбора нет?
Мы с Кевином собирались встретиться в субботу, но он не пришёл. Я не стала звонить и спрашивать, что случилось. Это я должна была всё закончить, но этот олух меня опередил, и каким способом? Просто не явился. Вот так вот. На следующий день он позвонил мне сам. Голос у него был с хрипотцой. Марта, извини меня, пожалуйста, я заболел и не смог прийти вчера, мне очень хреново, походу, ветрянка, говорил Кевин. Жесть – вот всё, что я ответила. Наслышана, как тяжело ветрянку переносят взрослые, так что Кевину могла только посочувствовать и отложить наше расставание на неопределённый срок, который уже никогда не наступит.
Соседи основательно подготовились к Рождеству, все деревья опутаны гирляндами – белыми, красными, или зелёными, как моя шевелюра. Люди щеголяли перед друг другом, как могли, кто-то даже выставил во двор манекены и одел их как волхвов. Я глянула на двор Вудсов – лишь одинокая фигура ангела с трубой, излучающая серебристое свечение.
Я хотела купить Кевину апельсины, или цветы, или что там ещё покупают больным, но передумала. Вдруг пыльца окажется ядовитой для его ослабленного организма, вдруг у него аллергия на цитрусы? Я поняла, что даже не знаю, на что у него аллергия. Пришла с пустыми руками. Выглядел он паршиво. Всё лицо покрыли воспалённые гнойники, словно эпоха его полового созревания только началась. Кевин сказал, что врачи дали ему какое-то лекарство, от которого его самочувствие улучшилось, и он надеется на быстрое выздоровление. Я сказала, что тоже на это надеюсь.
Кевина хоронили в закрытом гробу. Я воображала, будто он открыт, и родственники один за другим подходят и целуют его в лоб через повязку, пропитанную красной кровью и жёлтым гноем, которая стала оранжевой, как лепестки тигровой лилии или апельсиновый сок. Я бы тоже поцеловала, сорвала бы её и в последний раз поцеловала обнажённое изуродованное лицо. Краем глаза заметила, что его мать смотрит на меня, прямо-таки сверлит взглядом. Ну я ведь тоже не пальцем деланная, смотрю в ответ. А она подошла, да взяла меня за руку! Вот те раз. Такого я уж точно никак не ожидала, в отличие от смерти Кевина. Откройте гроб, дайте на него взглянуть, говорю, а голос у меня настолько тонкий и дрожащий, что вряд ли кто-нибудь понял, что я сказала.
Я часто к нему приходила. В последнюю нашу встречу я вошла в палату, а он отвернулся к окну. Кевин, посмотри на меня, и голова на подушке поворачивается в мою сторону. Жуткое зрелище: куда же делись веснушки? Покоятся под холмами вздувшейся кожи. Он почесал щёку, и несколько пупырышек лопнули, словно его лицо обмотано пузырчатой плёнкой. Сукровица затекла под ногти. В этот момент я поняла, что если он выживет, я просто не смогу с ним расстаться. Только не после того, что он пережил. И он не бросит меня, ту, что видела его самую омерзительную ипостась и осталась. По крайней мере, я верила в это. Я не боюсь заразиться – идея сгнить вместе казалась мне довольно романтичной, ну, или пусть он сгниёт, а я, как порядочная барышня, буду оплакивать потерю возлюбленного и красить ногти в траурный чёрный. Я умру, сказал Кевин. Не неси чушь, ответила я.
Иду домой, чувствую себя странно. Его мать, она же ненавидит меня, считает наркоманкой спидозной, а я ведь всю жизнь ни-ни – не то чтобы против, просто не предлагал никто – зачем ей брать мою руку, и зачем я сжала её, как сжимает ребёнок, переходящий дорогу вместе со взрослым? Но точно ли Вудсы меня ненавидят? Наверное, нет, и это стало для меня откровением. Словно буклеты "Иисус любит тебя", что-то, во что мне так трудно поверить. Но ещё труднее было поверить в то, что я сама их тоже не ненавижу. Раньше я презирала их, смеялась над их набожностью, бывало, тайком переворачивала крест в гостиной, но сейчас мне самой нужен кто-то, кому я смогу доверить свои тайны, и пусть это будет невидимый бородатый мужик, я нуждаюсь в нём, ведь Кевин умер.
Перед глазами всё плывёт, дома тонут в алом свете. Дует ветер, кутаюсь в мамино безразмерное пальто. Я же южанка, зной мне не страшен, но мертвецкий холод невыносим.
