Последние дни лета

И вот мы поймали дыхание уходящего лета. Турбаза опустела — казаки, дети, гости — все разъехались. Мы отворили скрипящие ворота, и нас впустил скромный, до боли знакомый двор — как пионерлагерь из детства, где краска на летних домиках выцвела до блеклой акварели. Один из них ждал нас, как скромный подарок к ускользающему сезону.

Нас встретил Владимир, еще не старик. Худощавый, среднего роста, с лицом, на котором жизнь высекла суровые письмена: глубокие складки у рта, словно отпечатки долгого молчания. В глазах у него читалась странная, не к нам обращенная, благодарность. Он молча кивнул и проводил нас к домику. Внутри: две деревянные койки, застеленные лоскутными одеялами — ну что ж, всего на две ночи.

Несмотря на жаркий день, в столовой томилась прохлада. Наши шаги отдавались гулким эхом по огромному залу с длинными столами и лавочками. Я заметил на стёклах детские рисунки, а жена пошла рассмотреть иконы, стоявшие в киотах у длинной стены, в центре. На кухне пахло будто вчерашними кислыми щами, как давным-давно пахло у моей бабушки. Мы оставили припасы — мясо, арбузы, дыни — и пошли к морю. На узком пляже из чёрного песка никого не было. Солнце ласкало кожу. Мы купались в воде, еще хранившей дневное тепло. Мысли отдыхали в тишине и спокойствии. Время остановилось в гулком безмолвии, прерываемом лишь шелестом волн да редким криком чайки. По дороге туда и обратно не встретили ни души. Ощущение легкой заброшенности витало в воздухе, как пыль. Улица к морю была уставлена когда-то яркими, а ныне постепенно ветшающими центрами отдыха, которые, в ожидании следующего сезона, скучающе смотрели на дорогу. Они старели, как стареют люди, не спеша, но неотвратимо. Но главное здесь была не эта рукотворная временная усталость, а вечное — тепло, море, само дыхание лета, смешанное с запахом полыни и нагретых сосен.

Владимир показал нам трёх щенков, которых он приютил, рассказал их историю, разрешил покормить. Двое с визгом набросилась на куски мяса, отталкивая друг друга, а третий жался в стороне, пугливо косясь на нас. Мы пытались подойти к нему, но он убегал. Тогда мы кинули ему кусок издалека, но резкое движение руки испугало его больше голода — он метнулся в кусты. Его долю тут же растащили собратья.

Владимир появлялся иногда и спрашивал нужно ли нам что-нибудь. Он оставлял приятное впечатление: все время был чем-то занят по хозяйству, говорил чисто, как начитанный человек. Голос его хрустел как ковёр из опавших иголок в сосновом лесу. Казалось, он живёт не для себя. Не знаю, почему я это подумал, наверное, потому что другой бы в этой приморской глуши, где осенью наступает безлюдье, — сгорел бы от тоски.

Вечером жарили шашлык. Аромат дымка висел в тихом, темнеющем воздухе, смешиваясь с ароматом полыни. Запах мяса приманил кота, и он получил свою долю. Потом разожгли большой костёр, чтобы запечь картошку. Пришёл Владимир, и мы предложили ему шампур.

«Нельзя мне. Я и так кладбище прогуливаю… Цирроз у меня».

Я посочувствовал ему молча — что тут скажешь, если не можешь по-настоящему помочь.

«Возьмите хоть арбуз», — предложила жена.

Владимир взял. Он присел на дальний край скамейки, отодвинувшись от жара костра, держал арбузную дольку, но не спешил есть. Смотрел на огонь. Его лицо в отблесках пламени казалось вырезанным из тёмного дерева — глубокие тени в глазницах, резкие морщины. Он почти не говорил, лишь изредка кивал в такт нашим разговорам о дороге, о горных походах, о книгах. Посидел так минут двадцать, словно впитывая звук наших голосов, а потом встал так же тихо, как пришёл.

Два дня пролетели в тишине, растворились, как дымок от костра. Мы решили остаться ещё на сутки. Это было похоже на возвращение в детство, где время течет по-иному. Природа замерла на пороге осени, и вместе с ней замерла наша привычная спешка — ни на работу, ни по делам. Настоящий отпуск, не изматывающий, а восстанавливающий душу, как в тихом монастырском саду. Мы просыпались с солнцем, завтракали в прохладной столовой, шли к морю, читали, слушали музыку. Я брал гитару. Особенно волшебно звук лился в пустой столовой. Акустика была потрясающей, ни на что не похожей: струны звенели чисто и долго, эхо подхватывало звук, множило его, превращая простую мелодию в нечто торжественное, почти сакральное. Храм? Нет, всего лишь столовая. Кто пустит с гитарой в храм? А здесь — можно.

Накануне отъезда, уже в сумерках, Владимир постучал.

«Не откажите в любезности, — сказал он, чуть смущенно. — Подбросите за молоком? Тут одна женщина держит коз. Для печени... полезно». Мы, конечно, согласились.

В машине было темно. Лишь приборная панель мерцала тусклым синим светом. Фары выхватывали из темноты куски разбитой дороги, редкие огоньки домов.

«А вы давно здесь?» — спросил я, чтобы разрядить тишину.

«С прошлого года. Батюшка приютил. А вы откуда будете?»

«Мы с Энска».

«Ох...» — протянул он, и в этом звуке была целая бездна времени. «Давно это было... Я там тоже жил. Набедокурил. Пришлось сбежать. Я вообще много в жизни нагрешил».

Он говорил без хвастовства, а как о досадной оплошности:

«Я ведь вышел досрочно. Выгнали меня. Сказали: иди на волю, все равно недолго осталось».

Мы не спросили за что. Я почувствовал, как сжались мышцы спины.

«Долго... там были?» — осторожно выдохнул я, глядя на зеркало заднего вида.

«Двадцать лет», — сказал он ровно, глядя прямо в темноту лобового стекла.

Двадцать лет. За это время ребенок успевает вырасти, разбить скорлупу детства, закончить школу, познать первую любовь и горечь разлук, оторваться от дома. За следующие двадцать — прожить целую жизнь: найти работу, создать семью, растить детей, строить что-то свое... Двадцать лет. Вычеркнуты. Конечно, он совершил что-то страшное. Но сама мысль о двадцати годах за решеткой леденила душу.

«Как же вы... продержались?» — спросила жена.

Он помолчал. В темноте слышалось его ровное дыхание.

«Думал много. Потом попросил, чтобы батюшка приходил. Раз в неделю. Там... все по-другому. Док сказал: выйдешь. А те, кто со мной сидел, смекнули: возьмешь кредит. Все равно платить не придется — мертвецы же не платят». Голос его оставался спокойным. «Взял. Они ждут. А я вот, все никак не сдохну...» Он вдруг резко, сухо рассмеялся. «Да...»

Темнота сгустилась. Ком в горле мешал дышать.

«Смог уйти тогда. Пошел пешком. Не знаю, как меня сюда принесло. Наверное, Он вывел. Может, я Ему еще здесь зачем-то нужен. Я батюшке все рассказал. Он разрешил остаться. Спасибо ему… огромное. А то б… Не знаю…»

Вернулись. Я долго ворочался на жесткой койке. Мысли о Владимире не отпускали. Когда нас выпускают из школы, мы — клубок кинетической энергии, нерастраченный потенциал. Жизнь впереди — длинная, полная возможностей и неизвестности. Никто не знает, когда оборвется нить. Но Владимир-то знает. Как прожить эти последние дни? Что нужно успеть, когда вся жизнь, казалось бы, потеряна, когда потенциал растрачен, когда сил не хватит ни на новую любовь, ни на воспитание ребенка, ни даже на толстую книгу? Что остается человеку, когда коса уже занесена над его шеей, и он лишь ждет её тихого взмаха? Мои двадцать лет — это университет, первая работа, встречи, расставания, переезды, книги, путешествия, ошибки и находки. Его — четыре стены. И теперь — тихая база, собаки, расторопша и козье молоко. И все-таки было у него что-то большее, чем у меня.

Утром Владимир встретил нас у причала. Солнце только поднималось над морем. В мутной воде плескались карпы, караси, блестя чешуёй в косых лучах.

«Обычно всё деткам отправляю. В приют. А сегодня — хороший улов. Возьмёте?» — спросил он, зачерпнув сачком. Рыба билась, сверкая на солнце.

Мы поблагодарили его, взяли пару крупных карасей, завернули в пакет. Они были тяжелые, упругие, пахли тиной.

«Владимир, — сказали мы, стараясь поймать его ускользающий взгляд. — Вы берегите себя. Вы здесь нужны. Кто за собаками присмотрит? Кто детям рыбу наловит?»

Он опустил глаза. Пальцы его сжали край сачка. Наступила пауза. Потом он поднял голову, и я увидел, как его глаза — эти глаза, обычно смотревшие куда-то вдаль или сквозь меня — вдруг ярко блеснули, наполнившись влагой. Он сжал губы, кивнул, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

«Спасибо вам, ребята. Постараюсь. Бог даст». Он произнес это с такой смиренной твердостью, что стало ясно — это не просто слова. Он развернулся и пошел прочь по дорожке к столовой, не оглядываясь, чуть ссутулившись.

Не знаю, встречал ли я еще человека, в котором раскаяние и смирение воплотились бы так зримо. Каким он был — не знаю. Наверное, другим. Но теперь... Теперь он вызывал уважение.

Год прошёл. Отпуска в этом году не задалось. Суета, работа, городская пыль. Никуда не выбрались. И вот снова собрались на море на выходные. Едем. За окном мелькают знакомые поля. Интересно, как там Владимир? Надеюсь, все так же ходит он по тихой турбазе под шелест осенних листьев, ездит на велосипеде за козьим молоком, сидит с удочкой на берегу залива в предрассветной дымке и подбирает брошенных щенков с испуганными глазами.