1619

1619

Пот. Горячий пот – в глаза. Мокрая майка прилипла к телу – жжёт. Дыхание сбилось. Небо почернело, выросли глыбы. В тот же момент они вытянулись каменными острыми перьями, словно из-под земли выросло крыло гигантской птицы. Ущелье, он в ущелье. Тропа, словно живая, извивается змеёй, ведёт вверх, вверх. Вдруг мощный ветер ударил в грудь, он упал навзничь. Встал, сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Он идёт, идёт вперёд и вперёд. Тяжело. Невыносимо тяжело. Оглянулся – огромный железный ключ привязан к его ногам. Молния вонзилась в скалу. Разверзлась трещина, и ключ провалился в неё. Тянет за собой, тянет. Он хватается руками за спасительные камни, но те сминаются, словно тесто. Чёрный зев трещины всё ближе, ближе...

– А-а-а, мама, помоги! – писклявым голосом заорал Санёк. – Спаси Лёшу от чудовища!

Лёха вздрогнул всем телом и проснулся. Через москитную сетку палатки на него уставилась морда ржущего Санька. Лёха облизнул сухие губы:

– Да иди ты! Что припёрся?

Сашка опять гыгыкнул:

– Тебя спасать, разумеется. От голодной смерти. Пошли жрать, кушать подано.

Лёха полежал немного, унял бьющееся сердце и выбрался из палатки. Чёрт, приснится же такое. Он выпрямился, потянулся, сунул ноги в ботинки и посмотрел вдаль. На фоне закатного неба высилась стена Тельпосиза. Завтра он мог бы гордиться коронацией, но, видимо, не судьба.

От костра тянуло дымом и ароматом гречки с тушёнкой.

– Подставляйте чашки, – Диман засуетился, снял с костра котелок с гречей, подвесил над огнём старый, чёрный от копоти чайник.

Санёк потирал руки от удовольствия:

– Эх, пожрём щас от пуза. Можно не экономить. Давай ещё бутеры с икрой сварганим.

– Сами, господа хорошие, сами. Бутеры в моё дежурство не входят. Лёха, где посуда?

Лёха сел на бревно, поковырял палкой в костре.

– Я не голодный. Если что, потом подогрею.

Диман сел рядом, помешал ложкой горячую гречку, чтобы подостыла:

– Лёшка, ну ты чего раскис? Реально, что ли, так расстроился?

– Ты это брось, – Санёк говорил с набитым ртом. – Корона Урала по-любому почти наша. Остался только Тельпосиз. Но ты сам тут недавно ликбез проводил. Как переводится название у этих, как их, у манси, что ли?

– У зырян.

– Во-во, у них. Тельпосиз – гнездо ветров! Это ж целое гнездо, братан. А в нём, может, два, а то и четыре ветра. А это уже буря! Фу, блин, тушёнка какая-то поганая, словно шнурки жуёшь.

Санёк сплюнул на землю жилы.

– В бурю только отбитые на всю башку ходят, а горы любят умных, – Диман облизнул ложку. – Инфа верная. Все каналы предупреждают, что сюда идёт мощный циклон. Завтра после обеда начнётся светопреставление.

– Без антрактов, заметь, – Санёк налил себе чай, подул, остужая. – Да я уже и вертолёт вызвал.

Лёха задумчиво смотрел на костерок и крутил в руке зажигалку. Он всегда брал её в походы – старую латунную отцовскую зажигалку. Отец разбился на параплане, когда Лёха был ещё пацаном. Не справился с внезапно налетевшим ветром. Вот так, вдруг откуда ни возьмись шквал и ... «Человек – венец природы! – любил повторять отец. – Нечего её бояться, её надо гнуть под себя».

– Человек – венец природы, – повторил Лёха, – а мы на вертолёте в горы, как какие-то матрасники. Вы же хотели прочувствовать первобытность бытия, испытать пределы возможностей. Вот шанс.

Первые две вершины «Короны Урала» они одолели как полагается – пёхом, по двадцать км делали за сутки, а три последние ...

– Ой, хва моросить на эту тему, надоел уже! – вспылил Санёк.

Диман подхватил:

– Какой шанс, Лёха? Сломать шею на скользких курумах? Заблудиться в тумане?

– Победить. Шанс победить смерть, преодолеть, узнать, чего ты сам стоишь.

– Знаешь, синоптоиды часто ошибаются со временем начала апокалипсиса. Вот если буря начнётся утром и Щугор за час вздуется, выйдет из берегов, вот тогда и познаешь, чего ты стоишь, пока будешь реку форсировать. Потому что на этот берег вертолёт не сядет. Понял? А хочешь испытать себя, так вали один на свой Тельпос, я пас, у меня кукушка ещё не кукарекнула.

Санёк брякнул ложкой о котелок, стряхивая остатки гречки, и пошёл к реке мыть чашку.

– Он прав, Лёха, не зарывайся. Мы, в конце концов, вместе уже столько лет на маршрутах. И профукать корону ради твоего романтического бреда – такая себе идея. А Сашка, ты же знаешь, свой в доску, отойдёт через пару минут.

Ребята пошли паковать рюкзаки, чтобы с утра быстро собраться. Лёха в одиночестве бродил по берегу. Всё как-то не так, не то. Всегда не то, а сейчас особенно. Он опять оглянулся на Тельпосиз, который угадывался в сумерках, закрывал своей громадой звёзды.

После Кавказа и Тянь-Шаня для ребят Урал вообще ничто. Там была заброска к подножью, шерпы, квадрики, батальон поддержки. А здесь мы одни. Ха, так они просто трусят? Плюс у них в тренде пафос. Им не важно как, им важно просто пополнить копилку, поставить на полку корону, показать фотки.

Лёха поднял камень и с силой швырнул его в реку. Потом ещё и ещё. Тельпосиз – самый высокий на Приполярном Урале. Он-то никуда не денется, а мы – покорители природы, сбегаем от простого циклона. Ну пусть даже и не простого, а мощного. Ну, а как же Чегодаев, Рундквист, Каржаев? Они несколько месяцев шли по Уралу, несмотря на непогоду. А Галкина? Больше ста дней одна в походе. Без вертолётов и забросок, ещё и лодку тащила! А что есть я? А фиг знает, что я есть! Говорят, что каждый поход – это ещё одна прожитая жизнь, выходит, я даже и второй не прожил. Чтобы найти себя, надо себя сначала потерять. Лёха бросил последний камень в Щугор и пошёл в палатку.

Ещё до рассвета он, стараясь не шуметь, собрал палатку и спальник, оставил друзьям записку и ушёл в направлении точки на карте «Тельпосиз 1619 м.».

Лес в долине реки был заполнен туманом. Он, словно липкая паутина, укутал всё вокруг, сглаживая в сумерках до неузнаваемости очертания елей и сосен. Он сверился с треком – идёт верно. Потом подумал, скинул рюкзак и убрал навигатор. Вынул из кармана зажигалку. Щёлк. Отец говорил: «В лесу учитель – лес, он учит внимательности, вдумчивости. Река – реакции, равновесию. Гора – упорству, выносливости». Проклятый туман. Постоял, опять достал навигатор.

Через три часа, когда уже стало совсем светло, лес кончился и Лёха вышел в предгольцовый пояс, заросший стлаником. Солнце большим оранжевым диском встало из-за спины Тельпосиза, хребта Ууты и ещё каких-то вершин. Гора стояла чёткой стеной, изрезанной кулуарами, рассечённой снежниками. И вдруг он почувствовал себя невыносимо маленьким и ничтожным, ужасно одиноким. Вокруг тишина – страшная, пугающая. На много десятков, а может, и сотен километров он совершенно один. Случись что... Лёха судорожно сглотнул, поправил лямки рюкзака и пошёл вверх.

Подъём начался довольно круто, и скоро Лёха совсем взмок. Приходилось всё время смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Когда он остановился перевести дух и взглянул на вершину, то увидел, что за неё зацепилось плотное облако. Нет времени отдыхать, надо двигать, может, успею. Тяжело дыша, продолжил подъём.

Через два часа он вышел на плоский уступ, края которого обрывались отвесными карами. Двигаться стало легче. Петляя между разбросанными временем древними моренами, он дошёл до бирюзового озера, по которому плавали льдины. Выше начинался ледник, подниматься по плотному фирну опасно, придётся обходить.

А начавшийся было день будто кто-то резко свернул. Потемнело, подул ветер. Он решил поставить палатку и дальше уже идти налегке. Выбрал место у озера, растянул палатку и придавил её по периметру камнями. Начал накрапывать дождь. Ветер крепко рванул жёлтые нейлоновые стенки.

Лёха взял всё нужное для непростого восхождения: запас воды и еды, фонарик, аптечку, навигатор. Проверил шнурки на ботинках и вышел на осыпной склон с выходами курумов, пошёл по нему вдоль ледника. Немного поднялся, оглянулся. У озера сиротливо стояла палатка. Жёлтое хорошо – будет видно при спуске. Это его порадовало. Тут шкал ветра вырвался из ущелья и налетел на палатку, она накренилась, но устояла. Лёха перевёл взгляд на вершину. Над тем местом, где она должна быть, висела тяжёлая серо-синяя туча, словно сотни тонн свинца. Нет, она не просто висела, а была живой – она двигалась, закручивалась, поглощала небо, то покрывалась сединой, то становилась чернильной.

Лишайник на курумах напитался влагой, стал скользким. Лёха шёл, старался держать равновесие под порывами ветра, но всё же дважды упал, хорошо ушиб колено, ободрал ладонь.

Щёлк. Вверх и только вверх. В горах учитель гора, она учит упорству и выносливости. Он справится, покорит её. Чем выше он поднимался, тем сильнее становился ураган. Вскоре ветер стал таким мощным, что встать во весь рост Лёха уже не решался. Вдруг – вспышка молнии, и почти сразу оглушающий треск разорвал небо. От неожиданности он почти лёг, забился в трещину между глыбами. Вокруг было ничего не видно, кроме тумана и дождя. Туча осела ниже и накрыла его. Сердце колотилось где-то в горле – вот-вот разорвёт его.

Щёлк. Гора учит смелости и упорству. Страшно было оторваться от камней, но он сделал рывок, приподнялся и продолжил карабкаться вверх. Тут сверху, едва не задев голову и сильно ударив в плечо, скатился увесистый камень. Камнепад? Не может быть. Он прополз вверх ещё пару метров, как прямо на него из тумана выскочил медведь. Они оба замерли. В этот миг грохот сотряс гору, и медведь рванул вниз. Лёха отпрыгнул в сторону с его пути, упал, нога попала в щель, он дёрнулся и почувствовал острую боль в щиколотке. Аккуратно вытащив ступню, с облегчением вздохнул – просто подвернул, но наступать было больно. Сел, достал навигатор. Ещё метров триста до западной вершины. Он пополз.

Если внизу путь подъёма ещё слабо читался, то теперь он шёл наугад. Окончательно выбившись из сил, он всё же вышел на плечо Тельпосиза. Здесь скала превратилась в разрушенный лабиринт с тупиками, живыми глыбами, обрывами. И тут гнездо ветров окончательно ожило. Лёха заполз в небольшую пещерку и сжался. Щёлк, зажигалка молчала. Кончился бензин.

А Тельпосиз взревел, ветер заиграл на нём, как на гигантском органе. Он выл, стонал, рычал и пел. Пел величественно и мощно. И тут Лёха осознал, что тоже пел, точнее, в его голове звучало адажио Альбинони. А ведь он закончил когда-то музыкальную школу, подавал надежды, но родители настояли, чтобы он стал инженером. Притворился, что рад. На работе бросил проект, побоялся не справиться, отдал его другому. Он плывёт по течению, куда вынесет, туда вынесет. Он даже Даше не решается сделать предложение, а вдруг она... И постоянное это «а вдруг». Щёлк, щёлк, щёлк. Пусто. «Боялся ли умереть отец? Наверное, нет. А я боюсь. Да, я боюсь умереть внезапно, глупо. Хотя бывает ли умная смерть? Жизнь – это состояние без уверенности. Я могу хоть тысячу восхождений совершить, но надо ли?». Он долго рассказывал себе о своей жизни, а может быть, не себе, а горе или буре? Всё, что он годами утрамбовывал, вырвалось наружу.

Буря бушевала сутки, и только потом Лёха увидел над головой звёзды. Утром второго дня он оглядел себя: нога распухла, синяки и ушибы болели, ладони и даже лицо порезаны о камни. «Покоритель хренов», – Лёха вдруг рассмеялся от души и пошёл на спуск.

Шаг, ещё шаг, обойти, выбрать путь. И тут он осознал, что ни о чём не думает. Состояние чистейшей пустоты, безмыслия – полнейшего покоя. Ему казалось, он впервые заметил, как причудливо лишайники разукрасили курумы, как величественно парит орёл, как пахнет северное лето.

К вечеру Лёха доковылял до леса, присел отдохнуть. Он знал, что ребята оставили ему запасы продуктов, но сами ушли, что ему ещё три дня одному добираться до посёлка вахтовиков, что лес полон опасностей – но он проживал в моменте ту самую чистую жизнь, без фильтров, без оценок, без прошлого и будущего. «Венец природы, – опять рассмеялся. – Нет! Он ничто, но часть всего».

Солнце окрасило мир золотом, и Тельпосиз словно утонул в капле янтаря. Лёха встал, сделал пару шагов к лесу, потом ещё раз оглянулся. «На горе – учитель гора, она учит смирению и честности», – и Лёха вдруг поклонился Тельпосизу.