"Брызги шампанского"...

БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО.

"Новый год, порядки новые,
Колючей проволкой наш лагерь обнесён...
А на меня глядят глаза суровые,
И смерть голодная глядит со всех сторон»...

И в который раз ей приснился все тот же сон:
она в легком платье в мелкий василек, танцует с молодым, отчаянно-красивым офицером. Его погоны золотыми крыльями сияют где-то очень высоко над ее головой. Вся танцплощадка совершенно пуста. Пары почему-то испуганно, а другие - восхищенно смотрят на них, но в круг никто не выходит.

Мелодия танго" Брызги шампанского" звучит все тише и тише, и в такт этой мелодии заканчивается и их полет.
Он встает перед ней на одно колено и целует ей (представляете себе, именно ей, девчушке шестнадцати лет) руку.
Господи, до чего же он красив в этой парадной офицерской форме военного летчика! Все аплодируют им, а он, небрежно кивнув столпившимся по периметру площадки, неожиданно и очень ловко перепрыгивает через ажурный заборчик и растворяется в темноте.
-Василий Сталин! Василий Сталин...- Слышатся со всех сторон восторженные крики, на какое-то мгновение заглушив льющийся из репродуктора чуть хрипловатый голос Утесова, исполняющего свою популярную песенку про самовар.
Танцы продолжились, но Ольгу уже никто не приглашал, словно молодые ребята не смели даже тронуть ее за локоть или талию, так как их только что касался Василий Сталин, да-да, именно он, сын Великого Иосифа Виссарионовича Сталина.

...Холодное и омерзительное, словно железом по стеклу, визжание отодвинутого засова выдергивает Ольгу из спасительного забытья. Перед ней вот уже который день все та же картина, способная свести с ума людей и покрепче духом, чем она.

Неугасимая лампа под беленым, местами облупленным, засиженным мухами куполообразным потолком, плавно переходящим в шершавые стены , большое мятое жестяное ведро, наполовину заполненное человеческими экскрементами - параша.
В женской камере следственного изолятора почти никого нет, человек пять от силы, - почти всех увели еще в прошлую пятницу по этапу.
- Всем встать! - Раздается резкий голос надзирателя.
- Матрасы свернуть! Руки на нары ладонями вверх!
Не ко времени разбуженные обитательницы женской камеры, шепотом чертыхаясь, встают возле нар.
- Воронцова, на выход! Без вещей.

Слышит Ольга и, испуганно оглядываясь на остающихся, идет к высокой двери.

Все отворачиваются, пряча от Ольги глаза. В три часа пополуночи вызывают обычно на расстрел. А сейчас как раз три...
Вертухай , пожилой деревенский мужик с кривоватыми ногами, в мешковатой мятой, залоснившейся на заднице форме, вывел Ольгу в коридор, замкнул за собой дверь камеры и уже более мягко приказал девушке.
- Вперед, болезная.
Они пошли по коридору, крашенному темно-зеленой краской, казалось, безмолвному, но в действительности полному разных звуков, негромких, еле слышных, но вполне реальных, почти осязаемых.

Вот где-то за поворотом звякнуло пустое ведро, а за дверью в соседней камере чуть слышно звучит мужской голос.

- Отче наш, иже еси на небеси...,

Молитва самым бесстыдным образом прерывается глухим журчаньем мочи в переполненную парашу.
Чей-то надрывный кашель постепенно сходит на нет и заканчивается грубым матом.
Длинная, серая, гнусно - линялая крыса, скачками бежит впереди Ольги и надзирателя, противно скребя когтями по выложенному красным кирпичом полу коридора.
- Не молчи, дяденька, скажи хоть что-нибудь.

Не оборачиваясь, жалобно просит Ольга служивого. Она чуть не плачет.
Ей страшно.
Страшно уходить из жизни так рано.
Страшно уходить из жизни, не успев совершить что-нибудь выдающееся, о чем так часто она мечтала над раскрытыми книгами Жуля Верна и Николая Островского.
Страшно умереть такой молодой, когда вокруг столько всего интересного, прекрасного и таинственного, всего того, чего она еще не видела и уже, наверное, и не увидит, кроме этого страшно-бесконечного, крашеного зеленым коридора с его тягостными звуками и холодным, равнодушным, гулким эхо.
А самое страшное, что приводило Ольгу в состояние дикого отчаяния и ужаса, делало ее ноги ватными и безвольными, безобразно горбило ее стройную девичью фигурку: это полное неведение собственного проступка.

За три месяца ее ни разу не вызывали на допрос, не выдвинули против нее никакого обвинения. С ней отчего-то никто не разговаривал, даже уголовницы - сокамерницы.
- Чего уж там...

Подумав, бросил вертухай.

- Умела нашкодить - умей отвечать. Без вины у нас в замок не закрывают...
Он попридержал девушку за плечо, открыл решетчатую дверь и повел Ольгу вверх по бесконечным лестницам.
Минут через десять надзиратель подвел девушку к высокой, обитой коричневой клеенкой двери и, приказав Ольге встать лицом к стене, робко постучал костяшками пальцев по дверной ручке.
...- Товарищ капитан.

Окликнул он следователя. Тот стоял возле окна и курил в распахнутую форточку.

- Разрешите доложить: заключенная Воронцова Ольга, из пятьдесят пятой, на допрос доставлена.
- Да - да, - кивнул тот конвоиру. - Хорошо. Вы свободны. Побудьте пока что в коридоре.
Тот вышел, а Ольга осталась стоять у двери.
- Так вот вы какая, Ольга Воронцова...
Произнес чуть нараспев капитан НКВД и, выдохнув носом сизовато-белое облачко дыма, выбросил окурок в форточку.
- Ну что же вы там возле двери топчетесь? Проходите, садитесь. Разговор у нас, я думаю, долгий будет.-
Он указал ей на табурет, стоящий напротив стола, а сам, прикрыв форточку, сел на широкий серого мрамора подоконник, прочно обосновав ноги в ярко начищенных сапогах на чугунине парового отопления.
Именно то, как он это проделал, ловко и непринужденно, придало Ольге толику смелости, и она, глядя на крепко сбитую фигуру следователя, прошла через кабинет и села на предложенное место.
- Итак, девочка моя…

Капитан в упор разглядывал девушку.

- Я вас слушаю. Я вас очень внимательно слушаю.
- Господи. - Прошептала девушка потеряно.

- Да о чем же мне вам рассказывать? Я же ничего не знаю. Я у вас с сентября, а даже не знаю, в чем меня обвиняют. В чем меня можно вообще обвинить?!
- Ну…

Насмешливо протянул следователь, спрыгнул с подоконника и скрипя сапогами подошел к Ольге.

- Так уж и не знаете? Да если хорошо покопаться, в любом человеке можно найти кучу самых разных грехов и грешков, а уж если человек этот к тому же еще и так молод....

А расскажите-ка мне, Ольга свет Алексеевна, как вы в городском саду якобы танцевали с Василием Сталиным.
- А откуда вы знаете?

Наивно удивилась она. Ее глаза, и без того большие, от удивления еще более расширились.
- Вот-вот, именно это я и хочу услышать от вас, как, каким образом до меня могли дойти слухи, что в наш городок приезжал сын Иосифа Виссарионовича? Ну и все остальное, о чем вы рассказывали своим друзьям и знакомым. Кстати, кому именно вы рассказывали?
Следователь крепко сжал Ольгин подбородок и, приподняв ей голову, внимательно всмотрелся в голубые глаза, припухшие от слез.
- Да никому я ничего не рассказывала.

Лицо её вдруг осунулось, словно погасло.

- Разве что тёте, так она парализованная, не встает и почти не говорит. Да и зачем мне кому-то об этом рассказывать, когда и так половина города все видела: и танцы, и драку, и мальчишку, ну того, что потом в больницу увезли.
- Драку!?

Очень натурально поразился чекист.
- То есть, вы хотите сказать, что сын великого товарища Сталина, подрался на танцах, как самая обыкновенная уличная шантрапа!?
Ольга, потупившись, молчала, нервно теребя край платья.
- Да вы не молчите. Рассказывайте!

Приказал ей следователь, раскрывая коричневатую картонную папку и вкладывая в него первый, пока еще чистый лист бумаги.
-Расскажите, как и откуда вы, именно вы, узнали, что этот человек Василий Сталин?
- Он сам мне сказал,.

Тихо, почти шепотом, проговорила девушка.
- Вам!?- Капитан рассмеялся громко и неприятно.
Значит, он вам лично, несмотря на ваш возраст, так сразу же и представился. Я, мол, Василий Иосифович Сталин. Так что ли, врунья малолетняя? Кстати, сколько вам полных лет?-
Ольга подняла глаза на энкавэдэшника и гордо сказала.
- Я никогда не лгу, Владимир Сергеевич. Разве вы меня не узнали?

Ведь я училась с вашей дочерью, Машей, в одном классе. До тех пор пока она не....

И я, так же, как и она, с тридцать четвертого...
-Ты училась с Машей в одном классе?
Почему-то сразу поверил ей капитан и, захлопнув папку, швырнул ее на край стола. Лицо его потемнело и заострилось, словно от голода.
- Ты училась с Машкой...

Повторил он и, открыв портсигар, выудил из него папиросу, но прикуривать не стал, а просто крутил и мял ее своими длинными и тонкими, как у пианиста пальцами. Сломав папиросу, чекист смахнул табачные крошки и изорванную гильзу на пол и пристально посмотрел на сидящую напротив него девушку, почти девочку.
-Так значит, тебе скоро исполнится шестнадцать?

А Маша, Маша так навсегда и останется четырнадцатилетней... Туберкулез.

Открытая форма. Да ты же все сама знаешь.

Я вспомнил тебя. Ты приходила к нам на ее день рождения и потом, на похороны, тоже приходила...
Ольга кивнула головой и заплакала. Удивительно крупные слезы падали на ее платьице, оставляя на нем темные пятна.
В кабинете повисла тягостная тишина, прерываемая лишь всхлипываниями Воронцовой и поскрипыванием стула под крепким телом капитана.
- Владимир Сергеевич,

Несколько успокоившись, обратилась к нему Ольга.

- Вы бы отпустили меня домой. У меня тетя парализованная. Как она там? Кто ее кормит? Моет? Она же сама ничего делать не может. А я не убегу. Честное слово, не убегу. Да и зачем мне убегать? Я же ни в чем не виновата.
А тот офицер, ну который Василием Сталиным назвался, он, похоже и взаправду его сын.

Когда я с ним поругалась за то, что он без очереди в кассу пролез, да еще и нахалом обозвала, он и друзья его, тоже офицеры, рассмеялись, а потом он достал из кармана портмоне и показал мне фотографию Иосифа Виссарионовича, а на обороте написано фиолетовыми чернилами: СЫНУ ВАСИЛИЮ ОТ ОТЦА. И. В. СТАЛИН. 1945 год. И еще он сказал, что прилетел к нам принимать выпуск курсантов военно-летного училища и пробудет еще в «нашей дыре» никак не меньше, чем две недели.
А дрались они с местными ребятами уже потом, после того, как я с ним под «Брызги шампанского» танцевала.

Я с танцев пораньше ушла, тетю купать надо было, а они в соседнем сквере как раз и дрались.
Василий Иосифович ремнем с пряжкой дрался, а друзья его, штакетник в заборе выломали и палками этими...
А Сережку Давыдова, ну мальчика нашего, местного, когда он упал, то они его начали сапогами бить. Вот и все, в общем-то. А больше я ничего и не видела.
Капитан скривился.
- А ты полагаешь, что этого мало!?

Разве ты не понимаешь, что поведение лже Василия может бросить тень на нашего вождя.

И не без твоей кстати помощи.
Владимир Сергеевич, наконец, закурил и, подойдя к окну, пошире распахнул форточку.
- Пойми, дурочка, тебе пятьдесят восьмая корячится, а ты « отпустите к тете, отпустите к тете'»…

Передразнил он ее мрачно и, подойдя к столу, нажал кнопку, незаметную со стороны Ольги.
- Да и отпущу я тебя, к примеру, так ты же вместо того, чтобы в ту же минуту из города скрыться, пойдешь, небось, к подругам своим, хвастать станешь, что, Сивоконь, Владимир Сергеевич, отпустил тебя на все четыре стороны из жалости, мол, в память о дочери своей, умершей. А? Признайся, станешь хвастать?
Сивоконь уставился в глаза Ольги. Губы его под светлыми усами слегка шевелились, словно он хотел что-то сказать девушке, может быть, даже подсказать. Хотел, но отчего-то не мог.
-Ладно, девочка моя, иди пока к себе в камеру, а я подумаю, как мне с тобой поступить. И в камере никому и ничего не рассказывай, особенно уголовницам - молчи и все. Ступай, Ольга, одноклассница моей Машеньки. Ступай…
Капитан махнул рукой вошедшему вертухаю и вновь полез в портсигар за папиросой.
... Ольгу уже давно увели, в кабинет прокрался вечерний сумрак, а Сивоконь, все еще сидел за столом и словно в забытьи курил папиросу за папиросой, стряхивая пушистый серый пепел на чистый, сложенный треугольником лист бумаги, в правом углу которого чернела всего одна строчка, выписанная красивым крупным почерком. « Протокол допроса Воронцовой Ольги Алексеевны».
- Вот же хрень какая!

Капитан неожиданно и громко выругался и, словно решившись на какой-то очень важный поступок, потянулся к телефону.
- Это кто? Новиков? Сивоконь говорит. Слушай, милый, пришли-ка ты ко мне Коленьку. Ну да, того самого. Хорошо, я подожду. Я у себя.
...Молодой, краснощекий и светловолосый сержант, стоял перед капитаном и отчаянно потел. От него даже исходил запах жуткого страха.
Над пухлыми сочными дрожащими губами, пот выступал крупными мутными каплями, от чего его смазливая, несколько глуповатая физиономия стала капитану отталкивающе неприятной.
- Слушай, Коленька.

Голос Сивоконя звучал вкрадчиво и страшно.
- Ты, говорят, у нас родом из-под Миасса? Из старообрядческого хутора? Да не дрожжи ты так, смотреть противно.
Мне совершенно наплевать, сколько у твоего отца было коров и лошадей, я анкету твою проверять не собираюсь.

То, что мне нужно, я и так знаю. Не для проверки я тебя вызвал. А расскажи-ка ты мне, дружок, как в вашей общине со стариками поступали?
Сержант растерянно развел руками и прошелестел.
- Так, товарищ капитан, я здесь вообще ни при чем, у нас так издавна делали...
- Делали как?

Поднялся со стула капитан и, обойдя стол, подошел с папиросой к окну.
Коленька повернулся всем корпусом к следователю и еще тише ответил.
- В нашей общине стариков подушкой во сне душили. Но, товарищ капитан, старики об этом знали заранее и заранее в чистое переодевались.

... Все было на полном и обоюдном согласии.
- На полном согласии говоришь?- Переспросил его Сивоконь, сплевывая табачную крошку.

- Ну-ну. И сколько душ на твоей совести, Коленька?
- Пять.

Уронил сержант и бухнулся на колени перед следователем.
- Но это убийством у нас не считается. Просто они уже довольно пожили, старики эти и старухи. Чего уж им понапрасну на этом свете мучиться да хлебушек лишний исть? Ведь, правда, товарищ капитан?
Сержант ползал по полу и все норовил обнять начищенные сапоги следователя.
- Да встань ты, бздун противный!

Поморщился энкавэдэшник и почти насильно всунул промеж дрожащих губ сержанта папиросу.
- Ты знаешь старуху Воронцову, что возле костела живет?
- Как не знать, товарищ капитан. Я когда к вам в город приехал, у нее брал уроки русского языка. До этого я - то и читать, если честно, по-хорошему не мог.

А что? Никак натворила она чего? Так я слышал, паралич ее разбил. Обезножила она, сказывают.
- Разбил, разбил…

Успокоил его Владимир Сергеевич и, щелкнув трофейной зажигалкой, дал несколько осмелевшему сержанту прикурить.
- Так вот, Коленька, сегодня ночью ты сделаешь с ней, то же, что и делал у себя на хуторе со своими стариками.

Ты меня, надеюсь, правильно понял?
Сержант отшатнулся от следователя и, прижавшись спиной к стене, округлив глупые, желтоватые, влажные глаза, прошептал, прикрывая рот пухлой ладошкой.
- Да ее - то, Господи, зачем? Он к нашей, старообрядческой вере никаким богом не причастна…
- Надо, товарищ сержант!

Бросил следователь и направился к своему столу.
- Для дела надо!

" Дорогой товарищ Берия.

Пишет вам сержант НКВД, Николай Ступка.
Довожу до вашего сведения, что старший следователь НКВД, капитан Сивоконь В.С., пользуясь своим служебным положением и моей малограмотностью, умертвил парализованную старуху Воронцову Е.Л., родственницу подследственной Воронцовой О.А., и помог последней скрыться от нашего Советского правосудия.
С уважением, сержант Ступка».