Констанция. Часть 2
Преодолев страх, я разделась. Я намочила платье в раковине и, как могла, обтёрла себя, стерев чёрную пыль, следы рвоты, липкие разводы от шампанского и ликёров. Пенной слизи в унитазе, казалось, стало больше, но другого места справлять нужду не было. В пластиковых мешках около матраса оказалась одежда: старые поношенные вещи. Я нашла протёртые между ног джинсы, приличную мужскую рубашку и засаленную тёплую куртку. Из обуви были только мужские старые кроссовки и резиновые сапоги — единственные, которые я могла бы решиться носить. Но с ними я решила подождать.
С самого пробуждения у меня болела голова и сильно хотелось пить. Глаза постоянно приходилось фокусировать и прогонять белёсую муть. Понять, то ли это от похмелья, то ли от обезвоживания, было сложно. Я сидела на подоконнике и смотрела в окно, выходящее во двор, в надежде увидеть кого-нибудь из жильцов. Но двор по-прежнему был пуст и безлюден. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался отдельным звуком.
Я несколько раз ходила на кухню, из окна которой было немного видно шоссе — Арамильский тракт. По нему изредка проносились машины, и я подумала, что можно попробовать остановить кого-нибудь, попросить довезти до города. Но я пока не могла себя заставить покинуть квартиру.
Всё чаще мне приходилось полоскать рот противной ржавой водой с песком, и всё настойчивее в голове свербила мысль выпить эту воду. Слизь в унитазе почти уже достала до верха, и покрывающая её пена грозилась перелиться через край. От размышлений, куда ещё можно ходить в туалет, меня отвлёк посторонний и очень знакомый звук. Это был звук с силой захлопнутой двери автомобиля.
Я устремилась в свою комнату и прильнула к окну. Во дворе стояли два странных транспортных средства. На больших, широко расставленных колёсах был установлен чёрный, идеально гладкий обтекаемый корпус, похожий на большую полированную гальку из обсидиана — ни швов, ни стыков, ни единой детали, нарушающей плавность линий. Около первой машины стояли трое людей в чёрных комбинезонах и непроницаемых мотоциклетных шлемах с зеркальными забралами. В руках у них было какое-то оружие — коренастые, приземистые стволы с утолщениями на концах. По крайней мере держали они его как оружие, опустив более узкую часть вниз. Из второй машины вышли ещё двое таких же, а следом за ними — человек в обычном деловом костюме: тёмно-синий пиджак, белая рубашка, никакого галстука. Наклонившись обратно в салон, он что-то схватил и рывком вытащил наружу. Это оказалась девушка.
Первое, что сделал мужчина в костюме, — наотмашь ударил её по лицу тыльной стороной ладони. Его эскорт — или солдаты — спокойно стояли и смотрели, встав вокруг полукольцом. Я не видела лица девушки, но на ней был только белый топ, такой же, как у Лидии. Страх тонкими струйками начал собираться во мне и скапливаться в запутанный плотный комок внизу живота. «Костюм» что-то спрашивал у девушки и снова бил. Я не слышала, что он говорил, но один раз он крикнул: «Где?» Девушка ему что-то ответила, он, видимо, не расслышал и наклонился ниже. После этого резко распрямился и ударил её уже ногой. Стоявшая всё это время на коленях девушка повалилась на бок и сжалась в комок.
«Костюм» что-то приказал своим людям, и те заспешили к моему подъезду. Один из них неосторожно наступил мимо асфальта и резко отпрыгнул, брезгливо вытирая сапог о бордюр. Видимо, он что-то сказал, потому что четверо его товарищей остановились, замешкав, но человек в костюме прикрикнул на них, и они скрылись в подъезде.
Меня одолевали смешанные чувства. Надежда на то, что это какой-то спасательный отряд, быстро развеялась, когда «костюм» начал избивать девушку, похожую на Лидию. Эти люди, если и приехали за мной, то не спасать, а забрать. Или убить. Оставалось надеяться, что мне удастся с ними хотя бы поговорить, узнать, что происходит. Может, это всё просто какое-то недоразумение, ошибка.
Я ждала. За входной дверью с лестничной клетки послышался топот тяжёлых сапог, затем, неожиданно, последовали выстрелы, крики, два гулких хлопка, потом раздался грохот, и всё затихло. В мою дверь стучать не стали. Я услышала нарастающий свист на грани ультразвука, и когда терпеть уже было невмоготу, что-то хлопнуло, и по коридору, распространяя пыль, пронеслась стальная входная дверь. Она влетела в туалет, снесла всё, что там было, и с металлическим гулом врезалась в стену. Я не представляла, что делать, да и что вообще я могла сделать. В квартиру вошли двое в шлемах, оставляя кровавые отпечатки на пыльном бетоне пола. Я пыталась им что-то сказать, начала кричать, когда они стали заламывать мне руки и связывать их чем-то — пластиковыми стяжками, впивающимися в запястья. Они были невообразимо сильные. Я не смогла даже отпихнуть их от себя. Это было всё равно что толкать столб.
Взяв под руки, меня потащили к выходу. Втроём по лестнице спускаться было неудобно, поэтому один из «шлемов» пошёл вперёд, выставив перед собой своё странное оружие. Когда мы спустились на этаж ниже, я увидела пол, обильно залитый кровью. Кровь вытекала из седьмой квартиры, текла по ступеням, переливалась через край и капала вниз — густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Края дверного проёма были обуглены, бетон раскрошился и пошёл трещинами. В глубине, в тусклом дневном свете, проникающем внутрь, я заметила разорванные тела двух других солдат и ещё больше крови.
Меня выволокли во двор и потащили к машинам. Девушки нигде не было. Человек в костюме стоял спиной к нам и смотрел на что-то на земле. Я пригляделась и увидела тело Лидии с красной, расплывшейся точкой на лбу. Тело девушки медленно погружалось в чёрную грязь — сначала ноги, потом бёдра, живот. Оно уходило в эту жижу, как в болото, и никто не пытался его вытащить.
В ровере — как его называл человек в костюме — мне связали и ноги толстыми пластиковыми ремнями. Меня усадили напротив «костюма», двое его вооружённых солдат сидели рядом со мной. Они молчали. Лишь один раз, когда меня грузили, «костюм» сказал, что поедет со мной в первом ровере.
— Можно воды? — попросила я, обращаясь к человеку в костюме.
Тот поначалу никак не реагировал, даже смотрел не на меня, а куда-то мимо — в стену, в пол, в пустоту. Но потом, в конце концов, кивнул одному из своих людей, и тот поднёс к моим губам небольшую пластиковую бутылку. Я жадно сделала несколько больших глотков, но вода оказалась газированной; она начала пениться, попала мне в нос. Я подавилась, закашлялась и вся облилась. Но мне стало лучше.
Мы ехали долго. Я не ощущала вообще никакого движения — ни тряски, ни поворотов, — хотя вид за тонированными окнами говорил мне, что мы всё-таки куда-то едем. Мои попытки снова заговорить, узнать хоть что-то, сначала натыкались на равнодушное молчание. Затем, после очередного вопроса, «костюм» дал мне пощёчину. Я попыталась возмущаться и получила уже прикладом в живот от рядом сидящего «шлема». После этого мы ехали молча.
Местность, по которой мы ехали, я не узнавала. Возможно, мы ехали по ЕКАДу — кольцевой дороге вокруг Екатеринбурга. Потом мы несколько раз сворачивали на дороги поменьше, поуже и, наконец, поехали по просёлку посреди леса. Деревья стояли голые, чёрные, с обломанными ветвями — словно после пожара, но без запаха гари. Наконец машина остановилась. Солдаты выскочили наружу и стали вытаскивать меня. Из-за связанных ног я не смогла удержаться и упала на холодную мокрую траву лужайки, на которой остановились роверы. Помогать встать мне никто не собирался. Я смогла разглядеть, что мы приехали к частному дому — большому двухэтажному особняку, построенному посреди леса. Его стены из тёмного камня казались вросшими в землю, окна были заколочены досками, а крыша местами просела.
— Где Карл и Майк? — услышала я незнакомый голос кого-то, кто стоял вне моего поля зрения.
— Там было много чернолябинских тварей, — ответил ему «костюм».
— С Лидией что?
— Скормили жиже.
— Дьявол, — выругался незнакомый голос. — Надеюсь, она стоит потери трёх моих людей. Тащите её вниз. И да, Серж, найди замену Лидии.
Двое в шлемах рывком подняли меня и потащили к дому. Мы вошли внутрь через боковую дверь, ведущую вниз, в подвал. Внутри было тепло — душное, спёртое тепло, смешанное с запахом дезинфекции и ещё чего-то сладковато-гнилостного. Я снова захотела в туалет. Протащив по коридору, меня завели в низкую металлическую дверь. За ней я увидела помещение, разделённое решётками — несколько клеток, как в собачьем приюте, только для людей. В одной из этих клеток меня и оставили, сняв с рук и ног ремни.
Я осмотрелась. У стены стояла железная кровать без матраса, лишь с грубой стальной сеткой — мелкие холодные звенья, которые впиваются в спину при малейшем движении. В углу в полу было углубление с отверстием посередине. Судя по запаху, оно было связано с канализацией. Оглядевшись вокруг и, вроде, никого не заметив, я облегчилась в эту дыру, а затем легла на кровать. Лежать было неудобно: волосы постоянно цеплялись за сетку, а мелкие холодные звенья решётки впивались в кожу даже через одежду.
Нужно было понять, что происходит, почему я здесь и что этим людям от меня нужно. Но я не могла придумать ни одного ответа на свои вопросы. У меня не было ничего, что могло бы заинтересовать кого-то в плане выкупа или получения каких-то сведений. Я больше не могла списывать происходящее на алкогольное или наркотическое опьянение или на сон. Во снах не бывает такого похмелья, какое испытывала я. И что это за «чернолябинские твари», о которых говорил человек в костюме? Неужели он имел в виду, что это чёрное тесто и то нечто в седьмой квартире — живые? Само слово «чернолябинск» было очень похоже на Челябинск — город в полутора сотнях километров к югу от Екатеринбурга. Там, конечно, всё очень плохо с точки зрения экологии, и даже до нас иногда ветер приносит частицы сажи и неприятный запах. Но чтобы от этого завелись какие-то твари, распространяющиеся по земле, заполняющие жилые дома, способные поглотить человека — такого просто не может быть.
Неожиданно я услышала, как что-то зашевелилось рядом. Я рывком села на кровати, выдрав несколько волос, застрявших в сетке. Глаза уже привыкли к сумраку подвала, и я заметила, что я тут всё-таки не одна. В соседней клетке напротив кто-то был. Или что-то. Я видела непонятную груду лохмотьев, участки голой кожи и чего-то неприятно красного, как мясо, много чёрных волос, хаотично торчащих лохматыми пучками. Под всем этим разливалась тёмная лужа — то ли воды, то ли крови. Сложно было понять, был ли это человек или какое-то животное, но оно явно было живое. Существо дышало — тяжело, с присвистом — и периодически дёрганно ворочалось.
Раздался лязг дверного замка, эхом прокатившийся по подвалу, и я услышала приближающиеся шаги. К моей клетке подошли двое: мужчина и женщина. Они были одинаково, по-армейски коротко подстрижены, одеты в одинаковые блестящие латексные комбинезоны, большие резиновые сапоги и чёрные резиновые перчатки. Их лица мне смутно показались знакомыми. В руках у женщины я увидела пистолет, но, приглядевшись, поняла, что он больше похож на медицинский прибор — инжектор с прозрачной колбой.
— Иди сюда и протяни руку, — приказала женщина, и тут я вспомнила.
Лица этих двоих были похожи на тех двоих полицейских, которые пришли ко мне домой в тот день и сообщили о смерти родителей. Они врезались в мою память, отпечатанные там вместе с испытанным тогда шоком. Эти лица мне потом часто снились, и самые жуткие кошмары были связаны именно с ними, пока боль не утихла и я не стала постепенно всё забывать. И вот они снова явились ко мне.
Я сидела неподвижно, не в силах пошевелиться, и с ужасом смотрела в глаза этой женщины. Та смотрела в ответ — спокойно и выжидающе. Не дождавшись, что я выполню её приказ, она открыла клетку.
— Держи, — сказала она своему напарнику.
Но это было излишне. Я лишь сдвинулась чуть назад, пытаясь отстраниться от этих людей, продолжая сидеть на кровати, но упёрлась в стену. Мужчина схватил меня за руку, поднял её так, чтобы можно было сделать инъекцию, и придавил к спинке кровати всем своим телом, чтобы я не двигалась. Вырываться было бесполезно. У меня до сих пор ещё болел живот от удара в машине. Я не знала, на что эти люди были способны и что могут ещё со мной сделать, если я начну сопротивляться. На мои вопросы они всё равно не отвечали, к тому же мне было всё ещё плохо от похмелья — я была дезориентирована и напугана.
Но какой-то маленький огонёк надежды в голове пульсировал и убеждал меня, что это всё-таки люди, они не станут делать ничего плохого. Пусть страшно и непонятно, но, возможно, они хотят помочь мне. Я помню, как в детстве сломала руку. Я каталась с ледяной горки, как все, подложив под зад кусок картона. Но старшие мальчишки, показывая свою смелость, скатывались стоя на ногах. Я решила тоже попробовать так же. Я почти скатилась, но в конце упала и ударилась рукой о ледяной бугор. Было не больно, но дома рука распухла и посинела. Мать отвезла меня в травмпункт, и там сказали, что у меня перелом со смещением. Мне наложили гипс, а через неделю, когда отёк спал, — сняли. Большой сильный врач с закатанными рукавами медицинского халата и волосатыми руками отвёл меня в один из кабинетов и из большого шприца с толстой иглой стал закачивать в сломанную руку какую-то жидкость. Было страшно, и я, чтобы хоть как-то успокоиться, пыталась спрашивать, что он делает, зачем. Но врач не отвечал. Он молча взял мою только начавшую срастаться руку и снова сломал. Это сейчас я понимаю, что он обкалывал место перелома физраствором, чтобы отвести ткани от трещины, а потом сломал и вправил кость. Но тогда я была в ужасе от увиденного и от неизвестности происходящего.
И теперь, когда я тоже не понимала ни где я, ни что со мной делают, лишь надежда на то, что со мной не могут сделать ничего плохого, поддерживала меня. Скоро всё должно проясниться. Всё обязательно должно выясниться. Я должна вернуться к нормальной жизни. Это всё лишь временно, нужно лишь потерпеть и подождать.
Но, скорее всего, на меня уже начало оказывать действие то, что мне вкололи. Я успокоилась и почувствовала абсолютное безразличие ко всему происходящему.
— Встань, — сказал уже отпустивший меня латексный мужчина.
Я не нашла для себя причин не подчиняться и встала. Меня вывели из клетки и отвели в соседнее помещение. Оно было такое же, но без решёток. На полу зияли всё те же сливные отверстия. На стене висела бухта со шлангом, из которого сочилась вода.
— Раздевайся, — приказала латексная женщина.
Раздеваться мне не хотелось. Несмотря на то, что и в одежде, и без неё человек одинаково уязвим перед большинством опасностей, в одежде он всегда чувствует себя спокойнее, защищённее. Страх оказаться совсем беззащитной, голой, в этом подвале, в клетке, перед этими людьми не позволял мне на этот раз выполнить их приказ. Физически сопротивляться я не могла, поэтому просто стояла и дрожала, когда женщина стала меня раздевать.
Я стояла голая, прикрывшись, как могла, руками, и моё тело периодически сотрясалось от судорог. Холодно мне не было, но организм сводило от спазмов. Хотелось сжаться, свернуться в точку и исчезнуть. Но я стояла перед ними и смотрела, как мужчина разматывает шланг.
Вода не была холодной, но я продолжала дрожать. Мощная струя делала мне больно, попадая на чувствительные участки тела — на живот, на внутреннюю сторону бёдер. Под её напором я прижалась к стене и пыталась хоть как-то защититься, но женщина грубо поворачивала меня разными сторонами, а мужчина окатывал из шланга, смывая грязь.
Когда помывка закончилась, женщина на время вышла из помещения и вскоре вернулась, катя перед собой металлический столик. На нём в стеклянной кювете лежал какой-то прибор — похожий на устройство, которым закатывают банки, — стояла пустая чашка Петри с крышкой, коробка с медицинскими перчатками и пачка влажных салфеток. Женщина сняла свои большие резиновые перчатки и достала из коробки тонкие, синие, медицинские. Надев их, она взяла прибор, салфетку и подошла ко мне.
— Не дёргайся, — предупредила она меня строго, — будет больно.
— Что это? — спросила я, но мне опять не ответили.
Женщина приложила прибор к моему левому плечу, сильно прижала и начала крутить рукоять. Резкая боль пронзила мою руку — острая, режущая, как будто кто-то водит лезвием по живому. Что-то впилось мне в плечо и начало буквально резать его. Я не видела, что происходит под диском прибора, но ощущения были именно такие. Инстинктивно я пыталась вырваться, но подошедший мужчина крепко сжал меня за локти и держал, не давая даже шелохнуться. Я кричала от боли, но мои крики никого не волновали. Женщина только морщилась от того, что я кричала прямо ей в ухо.
Наконец экзекуция закончилась. Женщина отняла прибор от моей руки, отнесла его обратно к столику и что-то вытряхнула из него в чашку Петри. Но я смотрела на своё плечо. Как только прибор сняли, по руке обильно потекла кровь. Скопившись, пока меня резали, она хлынула вниз, стекая по пальцам и капая на пол. Кровь продолжала течь, обнажая ровный круглый срез на коже. Из меня вырезали аккуратный диск кожи с идеальными краями и сняли его до самого мяса.
— Что вы сделали! — закричала я.
Рука болела — пульсирующей, жгучей болью, — но мужчина лишь молча протянул мне чистую салфетку. Женщина к тому времени уже ушла, укатив столик с образцом моей кожи. Я прижала салфетку к ране, и мужчина отвёл меня обратно в клетку.
Одежды мне не выдали, и лежать на кровати стало ещё больнее — голое тело на холодной сетке, влажная рана, которая саднила при каждом движении. Меня клонило в сон, но я пыталась сопротивляться. Страх, что когда я засну, со мной ещё что-то сделают, заставлял меня лежать с открытыми глазами и рассматривать трещины на потолке. Они тянулись по цементу, образуя причудливый изломанный узор. В какой-то момент мне даже показалось, что они начали передвигаться, переползая с места на место, как змеи, извивающиеся по песку. Потолок был низкий, и змеи-трещины ползали прямо у меня перед глазами. Вдруг одна из них свесилась вниз и стала медленно спускаться ко мне. Я попыталась отвернуться, откатиться в сторону, но не смогла даже пошевелиться. Змея опустилась до самого моего лица и стала обвиваться вокруг шеи. Вслед за первой ко мне с потолка устремились и другие. Они падали мне на голову, зарывались в волосах и тянули их в разные стороны. От боли я выгнула голову, пытаясь освободиться, но мою шею крепко держали шершавые тела змей-трещин, медленно сжимая хватку. Начав задыхаться, я попыталась освободиться. Я начала раскачиваться из стороны в сторону. Тело не слушалось меня, но понемногу у меня начало получаться. Давление на шею ослабло, но волосы змеи по-прежнему крепко держали. Я закричала, попыталась оторвать их руками, соскользнула с кровати и проснулась.
Мои волосы крепко запутались в панцирной сетке кровати. Одна из прядей перехлестнулась поперёк шеи — именно она меня и душила во сне. Я сидела на полу, запрокинув голову назад, и пыталась освободиться. Волосы были ещё мокрые и выпутывались плохо. Часть из них мне пришлось просто силой вырвать из плена. Наконец я освободилась, встала и тут же рухнула обратно на кровать, вскрикнув от испуга.
В клетке напротив стоял человек. Похоже, что он и был той непонятной волосатой кучей, которую я видела раньше. Это был мужчина, и он был весь голый. Но это было не самое страшное в нём. По всему его телу висели обрывки отслоившейся кожи — лохмотья, которые болтались при каждом движении, как грязные тряпки. На лице висел кусок щеки, обнажая зубы и десны. У него не было одного века; на правой руке висел вывернутый наизнанку кровавый лоскут, словно не до конца снятая перчатка. И все эти куски были покрыты жёсткой шерстью — чёрной, колючей, похожей на щетину. Я не понимала, как волосы могли расти на обратной стороне отслоившейся кожи, но я видела это на нём и не могла отвести взгляд от этого кошмара.
Он захрипел, заставив меня вздрогнуть. До этого я не могла поверить, что в таком виде человеческое существо может быть живым. Но он дышал, двигался и хотел мне что-то сказать. Дёрнув рукой, он стряхнул с неё висящие остатки, и перчатка из его же кожи с мокрым шлепком упала на пол. Я видела на его руке мышцы, сухожилия, суставы — это было очень похоже на рисунок в анатомическом атласе. Только эта рука была живой, она двигалась, и с неё капала кровь.
— Убей себя, — снова прохрипел пленник.
— Что? — переспросила я на автомате, потому что, хоть и расслышала, что он сказал, смысл сказанного был мне непонятен.
— Убей себя, — повторил он. — Станешь как я.
Произнеся это, он поднял руку, на которой ещё оставалась кожа, к своему горлу и легко оторвал от него очередной лоскут. Затем запустил пальцы в глубь шейных мышц, захрипел, мотая головой, и наконец вытащил их, сжимая какую-то синюю пульсирующую трубочку. Издав вопль, он дёрнул её изо всех сил и тут же рухнул на пол. Из его шеи, из разорванной артерии, хлестала кровь, заливая всё вокруг — решётку, пол, стену.
Я сидела, зажав рот руками, не в силах пошевелиться от увиденного. На моих глазах человек только что убил себя, собственноручно порвав себе шейную артерию. Кровь вытекала из него слабеющими толчками, его тело несколько раз дёрнулось в конвульсиях и замерло. Он умер.
Никто не пришёл посмотреть, что случилось, никто не забрал тело. Я несколько раз кричала, звала на помощь, но никто так и не появился. Мне пришлось сидеть и смотреть на труп.
Я не знаю, сколько прошло времени. Я пыталась считать, но сбилась, едва отсчитав шестьдесят раз по шестьдесят. Наверное, я всё-таки задремала, сидя на кровати. Я очнулась от шума. По подвалу вдоль решёток кто-то шёл. Я стала всматриваться, думая, что это опять та пара в латексе, но это оказались не они. К моей клетке приближалось существо в странном, неприятного оттенка жёлтого, прозрачном костюме. Но когда оно подошло ближе, я поняла, что это не костюм. Под слоем прозрачного пластика, покрывающего его тело, я видела мышцы, крупные сосуды, слои подкожного жира. Вот только кожи на нём не было вообще. Вместо неё был этот пластик, под которым, повинуясь сокращениям мышц и движениям суставов, лениво перетекала жидкость, смачивая тело и не давая этой искусственной оболочке прилипнуть к тканям. Оно увидело труп.
— Ну Джек, ну как же так… — произнесло существо мужским голосом, полным усталой горечи.
Из одежды на нём были только шорты с тёмными пятнами посередине, но я до последнего не была уверена в его половой принадлежности, пока он не заговорил. Было ясно, что это человек, но в таком виде было трудно воспринимать его как разумное существо. В руках он держал поднос с пластиковым контейнером и бутылкой воды. Отвернувшись от трупа, он просунул поднос ко мне в клетку и быстрыми шагами удалился.
Я не думала, что смогу есть в этой ситуации, но организму было всё равно. В контейнере оказалось что-то вроде жареных пельменей — тёплых, жирных, с мясом, которое я не стала разбирать на вкус. Ни ложки, ни вилки не было, и я, почувствовав наконец голод, быстро съела всё руками. Так же жадно я выпила и всю воду.
Человек с пластиковой кожей вернулся с медицинской каталкой. Открыв клетку, он подкатил её к мёртвому телу, опустил вниз, затащил на неё тело и поднял обратно. Затем он обратил внимание на меня.
— Пузырянка, — сообщил он, кивнув в сторону Джека.
— Что? — спросила я.
— Поднос давай, — вместо ответа приказал пластиковый.
Я поставила поднос на пол и пододвинула его наружу ногой. Пластиковый взял его и водрузил прямо поверх трупа.
— Ультрихозный эпидермолиз, говорю, — назидательно произнёс он. — Пузырчатая болезнь.
Сказав это, он замолчал и покатил каталку с телом прочь. Вслед за пластиковым пришёл мужчина в латексе. За собой он тащил шланг. Он вымыл клетку, где лежало тело, и собрал в мешок остатки оторванной кожи. На меня он лишь мельком взглянул и удалился. Больше никто не приходил долгое время, пока снова не появился пластиковый с очередным подносом.
— Ужин, — провозгласил он, подталкивая ко мне поднос.
Я надеялась, что он уйдёт, чтобы я смогла поесть, но он стоял и ждал, рассматривая меня. Я сидела, сжавшись, стараясь прикрыться, но, судя по заинтересованному взгляду пластикового, что-то он всё равно смог разглядеть.
— Что такое ультра… дермо… пузырянка? — спросила я, пытаясь вспомнить название.
Я догадалась, что, вероятно, это была какая-то болезнь, но я о ней слышала впервые.
— Ультрихозный эпидермолиз, — охотно ответил пластиковый. — Ультрихоз, пузырчатая болезнь. Ты знаешь, зачем ты здесь?
Я помотала головой.
— Да ты ешь, ешь, — напомнил он о подносе. — Я всё равно не уйду. Хочу посмотреть на тебя. А потом расскажу.
Есть, на самом деле, действительно очень хотелось. Но мне было сложно заставить себя встать перед ним без одежды. Мне хотелось узнать хоть что-нибудь, хоть даже от этого неприятного озабоченного человека, но для этого придётся встать, и он увидит мою наготу. Я сидела и собиралась духом сделать это, а он терпеливо ждал. Наконец я слезла с кровати, быстро схватила поднос и вернулась обратно. Поставив поднос на колени, я ела одной рукой и прикрывалась второй. Пластиковый с интересом смотрел. Выпив воду, я аккуратно, боком, стараясь, чтобы он ничего не увидел, поставила поднос на пол и подтолкнула к нему. После этого я снова сжалась в углу кровати.
— Пузырчатая болезнь, — начал говорить пластиковый, — это когда у тебя на теле начинают появляться припухлости. Начинается всё с небольших вздутий, уплотнений. Их становится всё больше, они растут. Всё тело опухает, покрывается плотными пузырями и начинает зудеть так сильно, что хочется расчесать себя до мяса. А всё потому, что под этими пузырями у тебя растут волосы. Это какой-то генетический дефект. Волосы начинают расти внутрь, под кожу. Кожа потом отмирает, рвётся и отваливается волосатыми кусками. Как у Джека. И ты умираешь от потери кожного покрова. А бывает и по-другому: волосы из-под кожи переползают на слизистую и начинают расти во рту, на губах, языке, других местах. Но это редко. Вот так. Но зато видишь меня? Нет кожи — нет проблем. Дай пощупать?
— Что? — удивилась я.
— Дай тебя потрогать — расскажу, зачем ты здесь, — пояснил пластиковый.
— Нет, — в ужасе от того, что эти пальцы могут ко мне прикоснуться, замотала я головой.
— Ну ладно, — пожал он плечами. — Всё равно скоро сама узнаешь.
С этими словами он взял поднос и ушёл, оставив меня в раздумьях.
Если этот особняк — какая-то клиника, и они занимаются этой страшной болезнью, то зачем им я? Я судорожно осмотрела своё тело, но не нашла никаких уплотнений, кроме синяков. Если эти люди научились лечить эту болезнь заменой кожи на искусственную, то почему дали умереть этому несчастному Джеку? И что в таком случае ждёт меня? Я посмотрела на свою рану на плече. Салфетка присохла и не отдиралась. Этот образец кожи, который они у меня взяли, — они проверяли, нет ли у меня этой болезни, или для чего-то ещё? Что имел в виду пластиковый, подразумевая, что я для чего-то нужна? Пластиковый пообещал, что я скоро сама всё узнаю. Но когда? Под эти размышления я и уснула.
На этот раз волосы нигде не застряли. Я спала без сновидений и проснулась, будто меня снова включили. Перед клеткой стояли эти двое латексных. Женщина опять держала в руке инжектор с транквилизатором.
— Зачем я вам нужна? — спросила я, но ответа, как и ожидала, не получила.
Они зашли ко мне, но я вскочила и отбежала в дальний угол.
— Скажите, зачем я вам! — потребовала я. — Я буду сотрудничать, только скажите, что происходит! Пожалуйста!
Но они молчали. Я пыталась вырываться, но было бесполезно. Мужчина, сумев ухватить меня за руку, резко вывернул её, и мне тут же вкололи препарат. Вывихнутая рука повисла плетью, а по телу снова разливалось безразличие и полная безвольность. Я осознавала, что происходит, но не контролировала ничего. Что-то мокрое капнуло мне на грудь. Я опустила голову и увидела, что это моя собственная слюна — тонкой ниткой тянущаяся из онемевшего рта.
Латексные толчками направили меня к выходу. Я шла как пьяная, обмякшее тело несло меня, механически переставляя ноги. Мы вышли из подземелья с клетками, прошли насквозь подземелье со шлангом и зашли в следующую дверь. За ней оказалась небольшая комната — чистая и светлая, отделанная белой плиткой и оборудованная сантехникой. Мужчина ушёл, а женщина усадила меня на унитаз. Я облегчилась. Затем она затолкала меня в душевую кабину и стала мыть. Салфетка на плече отмокла, и из раны снова пошла кровь — алая, яркая, смешиваясь с водой. Закончив мытьё, женщина вытерла меня и чем-то прыснула на рану. Кровь быстро остановилась, оставив лишь липкий след.
Вернулся мужчина с креслом-каталкой. Меня усадили на него, и мы поехали дальше. А дальше был снова подвал, но белый и чистый, как лаборатория. Резкий медицинский запах — смесь спирта, антисептиков и ещё чего-то сладковато-химического, — какой бывает в кабинетах стоматологии, заставил меня передёрнуться от неприятных воспоминаний. Посреди помещения стояли две большие — то ли цистерны, то ли барокамеры — из полированного металла, с тяжелыми люками и вентилями. От них тянулись провода и шланги к металлическому шкафу, стоящему посередине. Перед шкафом стоял столик с компьютером — старым, громоздким, с мигающими зелёными лампочками. Человек в синем медицинском халате и повязкой на лице повернулся, кивнул моим сопровождающим и указал на цистерну справа.
Меня подвезли к ней. Мужчина в латексе повернул ручку и открыл люк. Внутри было светло и пусто — гладкие зеркальные стены, никаких опор. Латексные вдвоём подняли меня и подвели к этому люку. Я осознала, что больше вообще не контролирую ни ноги, ни руки. Меня, как мешок, засунули в камеру головой вперёд, затем запихнули целиком, толкая в ноги, и закрыли люк.
Я очутилась в абсолютной звенящей тишине. Поверхность камеры изнутри была вся зеркальная — моё искажённое отражение смотрело на меня со всех сторон. Маленькие точечки света, располагавшиеся вокруг люка, многократно отражались от неё, создавая целые созвездия. Я лежала на спине и смотрела на своё искажённое лицо. Вдруг что-то зашипело, и камера стала наполняться дымом — белым, густым, холодным. Но дым был странный: казалось, он целенаправленно оседал на моём теле, будто притягиваясь к коже. Я почувствовала, что даже на спине, которая была прижата к поверхности камеры, прилип этот дым. От малейшего движения, на которое я была ещё способна, я начинала медленно плыть, как на воздушной подушке.
Места на теле, где скопился дым, начали зудеть — сначала слабо, потом всё сильнее. Я стала плохо видеть, так как дым был и на лице, на глазах. Вскоре зуд стал быстро распространяться и усиливаться, переходя в нестерпимую боль — жгучую, рвущую, как будто с меня сдирали кожу тысячами игл. Я попыталась смахнуть дым, но руки меня не слушались. Я стала кататься по гладкой поверхности, хотела перевернуться, стала кричать. Но мой крик в замкнутом пространстве лишь оглушил меня саму.
От обилия боли тело начало неметь. Я перестала ощущать что-либо — ни рук, ни ног, ни туловища. Я будто парила в зеркальной невесомости, не чувствуя прикосновений к поверхности. Дым начал истончаться и рассеиваться. Мои глаза высохли, но у меня не получалось моргнуть — веки словно приклеились, и перед глазами стояла мутная пелена. К конечностям постепенно возвращался контроль, и мне удалось перевернуться на бок. Я увидела, что подо мной по гладким изогнутым стенкам бокса растекается какая-то красноватая жидкость. И её становится всё больше. Я подняла голову и увидела чьё-то отражение. На меня смотрела красная голова — без волос, без век, без губ, без кожи.
Я не сразу поняла, что отражение было моё. Я замерла, не в силах поверить в это. У меня перехватило дыхание, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить дышать. Это я. Этот дым забрал всю мою кожу. Мозг, не в состоянии ещё осознать это, заставлял меня гадать, почему я ещё жива, если лишилась вообще всей кожи. Отмахиваясь от этой бесполезной мысли, я пыталась понять, что будет дальше. Перед глазами стоял тот человек, покрытый пластиковой прозрачной плёнкой вместо кожи.
И тут, будто в ответ на мои мысли, камера начала быстро наполняться жёлтой жидкостью — густой, маслянистой, с резким химическим запахом. От жидкости шёл пар, но без кожи я не чувствовала температуру. Я испугалась, что утону, и попыталась сесть, но тут же соскользнула обратно. Камера быстро заполнялась. У меня получилось немного держаться на плаву, но воздушный мешок сверху быстро иссякал. Я успела сделать вдох и задержать дыхание, прежде чем воздуха в камере не осталось. В глазах стало темнеть, организм требовал сделать новый вдох, и ему было всё равно, что дышать уже нечем.
Я вспомнила утонувших родителей. Я часто задумывалась, каково это — утонуть. Что чувствовали они, когда тонули в ледяной воде Исети? Что думала мать, когда боролась за жизнь, пытаясь выбраться обратно на лёд? Что ощущал отец, когда понял, что не сможет ни спасти мою маму, ни выбраться сам? Вспомнили ли они обо мне?
Тело настойчиво требовало вдохнуть в лёгкие воду. Я не знала, что обычно после этого происходит — сопровождается ли это агонией или ты просто теряешь сознание из-за отсутствия кислорода. Похоже, я просто отключилась.
Очнулась я на полу всё той же лаборатории. Я валялась в остатках той самой жидкости, в которой захлебнулась, и меня ею же и тошнило — жёлтой слизью, смешанной с кровью. Перестав кашлять, я попыталась подняться, оперлась рукой о пол, соскользнула и попробовала опять. Наконец мне удалось сесть. Кресла-каталки не было, латексных тоже. Зато рядом стоял пластиковый. Он протянул мне руку, и мне показалось, что в ней он держит вторую свою руку — такую же пластиковую. Я заморгала, провела рукой по лицу, стерев наплывающие на глаза остатки жидкости, но видение не ушло. Пластиковый держал своей рукой точно такую же руку. Только мокрую и более тонкую. Женскую. Мою.
Он помог мне встать. Мои новые руки — прозрачные, липкие, странно лёгкие — казались чужими. Я смотрела на них и не верила, что они мои.
— Без кожи это просто отверстие, — непонятно к чему сообщил он.
Но моё внимание было приковано ко второй камере. Она была открыта, и человек в халате заботливо помогал кому-то из неё выбраться. Показалась нога — мясистая, розовая, гладкая, — затем рука. Наконец из камеры вышел мужчина. Он был толстый, голый и весь какой-то розовый и гладкий, как огромный младенец. Он улыбался и ощупывал себя — проводил ладонями по животу, по груди, по лицу. Я смотрела на него, и мой взгляд зацепился за что-то знакомое. Я пригляделась. Под нависающими складками живота, на лишённой волос коже, я увидела свою татуировку — переплетённые колючими стеблями голубую и розовую розы.
