Псалом

Была великая война, и каждый сражался как мог. Выкручивался в меру сил.

Старьёвщик Павел войны не боялся, был непризывной по возрасту, ну, и если что, купил бы бронь. Нынче всё продают. Главно - выжить. А ля гер ком а ля гер.

Павел сдавал свою комнату майору интендантской службы, а сам выторговал себе ордер на проживание в подвале того же дома. Подвал, пыльный и сырой, пах пессимизмом. Павел хоть был чувствителен к запахам, но, обладая душевной стойкостью, поставил стены из тёса и выгородил себе угол три на четыре, вытянул трубу буржуйки в окошко и чувствовал себя практически хозяином жизни. Вот потихоньку наделает в подвале выгородок, будет сдавать нуждающемуся населению и тогда совсем заживёт.

Сложно было найти надёжную дверь, но Петр, санитар из военного госпиталя, подсобил, ещё нашёл и навесной замок в придачу. Этот Петр. Пройдоха. Но единственный друг в нынешних обстоятельствах. Друзья-апостолы, хе-хе…

Павел подкрутил яркости в керосинке и стал рассматривать последнее приобретение - старьё, купленное у того же Петра за три банки тушёнки, полученные за мыло, которое… Короче, жизнь теперь многоходовая.

Приобретение было десяток гимнастёрок и брюк, несколько нательных рубах. Павел понюхал тряпьё. Чистое, постирал таки Петр, а то после мертвяков запах совсем не зер гут.

А откуда же ещё? Да и чего такого? Им теперь не нужно. Пусть живые попользуются, пока крест свой несут на этом свете.

Задача Павла была подшить, подлатать, придать товарного плезиру и найти розничного покупателя. Штопал он сам, а на продажу был свой контингент на рынке.

В целом товар был годный. Только вот одна гимнастёрка размером не вышла, словно детская.

Павел покрутил её в руках. А что? Для пацана и возьмут. Вон, воротник стоит как новый. Павел попробовал пальцами хрумкость ткани. Однако кроме положенной хрумкости, было в ткани что-то ещё.

Павел взял ножичек и, аккуратно подпоров воротник, извлёк спрятанную там бумажку, развернул.

Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится. 

Да сохранит тебя Господь, сынок.

Что-то ёкнуло внутри Павла, словно оторвалось, в горле стало пусто, захотелось наполнить горло криком. Павел вспомнил Новодевичий, где его крестили уже подростком. Отрекаешься от Сатаны? Отрекаюсь. Три раза заставили повторить. Отрекохся. Отрекохся. Отрекохся.

Павел встал, посмотрел на часы. Командирские, идут достойно, как кремлёвские куранты. Ещё не поздно ведь. Захотелось пойти куда-то. Сказать что-то важное. Помочь кому-то. Вот, вот. Сделать доброе дело, болтать умельцев хватает. Не зря же он на учителя учился. Чуть не ослеп от книг этих.

Ни матери, ни отца он не помнил. Отец был евреем, в детстве крестить не позволил. Крестила и воспитала его тётка Мария. Работала на фабрике, ткачихой. Там же и померла.

- Тёть, кем мне стать? - спрашивал.

- Будь хорошим человеком, - отвечала.

Пока жива была, он горя не знал. А потом приют, голодный и строгий. Оттуда в институт. А там первая война и вся остальная последующая гражданская свистопляска. Но выжил ведь. Кто-то уберёг. Тётка Маша молилась, наверно.

В приюте донашивал своё. И что-рубашка шею натёрла. Он попробовал. Хрумкий такой воротник был. Вспорол и нашёл там записку. Живый в помощи Вышняго…

Павел положил в карман пиджака паспорт, военный билет, деньги, в вещмешок комплект одежды, мыло, хлеба, тушёнки. Огляделся. Надо присесть на дорожку.

В подвале было тихо, мирно, уютно. Вот только кран капал. Несильно, но капал. “Уже не починю”, - подумал Павел. Сидел и слушал как капает вода.

В окно с улицы постучали.

- Кто там? - крикнул Павел.