Стены не будут молчать

Ульяна проснулась раньше будильника и просто лежала на кровати. Искусственный свет снаружи прокрался в зазор между жалюзи и метил прямо в глаз, пришлось откатиться к краю. Теперь уже не важно, к какому: Егор уехал, никто не станет сонно бурчать про свои и чужие стороны кровати. К хорошему быстро привыкаешь. К плохому, впрочем, тоже.

С куполом Ульяна смирилась быстро: на его внутреннюю поверхность проецировалось почти то же самое небо, те же степи, леса и поля пригорода. Даже плюсы были: купол не пропускал осадки, искин регулировал влажность, так что проклятая астма почти стихла, да и межсезонье теперь выглядело весьма прилично, а не грязевой жижей. Новая работа тоже совсем скоро стала привычной: проводить опросы оказалось проще, чем готовить экспозиции для городской картинной галереи. Денег больше, стрессов меньше, свободное время появилось, правда, на что его тратить — непонятно. Привычные дела приходилось доводить до ритуала, чтобы не сойти с ума от безумства новых реалий.

Раскрыть глаза по звонку будильника, под однообразное треньканье немного размять ноги и руки, потянуться. Медленно досчитать до десяти, выключить будильник и только тогда встать. На кухне всё, как обычно: продукты, заботливо упакованные в безликие белые тары с названиями, выведенными чёрными буквами. Ульяна всё ждала, когда там, снаружи, очередная компания выкупит право на производство обезличенных предметов быта для их резервации. Ждала и со всей серьёзностью выбирала, из какой кружки будет пить утренний кофе. Зелёная с коровками? Новогодняя? Белая с тигрёнком? Гостевая, с жемчужным орнаментом? Пусть будет зелёная. Молоко в последнее время стало подозрительно безвкусное, будто разбавленное. И ведь не проверишь никак: белая упаковка утверждала только то, что молоко — это молоко. Кто производитель? Какой процент жирности? С заменителями молочного жира или обычное? Не задавай вопросов — или бери, или не бери. Ульяна исправно брала, но очень хотела получить ответы. Когда-нибудь, лет через пять, когда эксперимент закончится и резервацию расконсервируют.

Кофе допит, время собираться. Два комплекта белой униформы офисного работника занимали центральную часть шкафа, оттеснив к краям домашний халат и белое же праздничное платье. Раньше Ульяна любила белый цвет, он немного разбавлял её строгий образ — тёмные прямые волосы, карие глаза, очки в чёрной прямоугольной оправе и острый подбородок. Теперь белый ассоциировался с больницей, перевязками, стерильными бинтами и прочими обезличенными предметами.

Градация работников по цвету униформы — наиболее странная затея. Ульяну было сложно назвать офисным работником: половину рабочего времени она проводила на улице, отлавливая из потока людей кого-то не сильно занятого и готового ответить на несколько вопросов касательно текущей ситуации. Потом она возвращалась в офис и оцифровывала опросники. Остальным занималась система — сводила, анализировала, обобщала, обезличивала, превращала в сухую статистику. Уровень тревожности повысился на столько-то, уровень удовлетворения понизился на столько-то. Цифры, конечно, предназначались не для её глаз.

Пока незримые показатели обрабатывались и передавались, Ульяна пила чай — много, долго и в одиночестве. Раньше она приходила в комнату отдыха к остальным сотрудникам, но вскоре ей это наскучило. Нынешние коллеги и нынешние реалии накладывали неприятный отпечаток на темы разговоров и способы отлынивания от работы. Играли в шахматы, шашки, лото — остальное оказалось под запретом из-за пресловутых картинок. Говорили в основном о склочных жёнах, равнодушных мужьях, плохом здоровье, непослушных детях, смешных собаках и милых котиках. Еле дотянув до конца испытательного срока, чтобы заручиться хорошими рекомендациями от коллег, Ульяна с облегчением забыла о комнате отдыха и пила чай прямо на рабочем месте. Система не возражала.

Ульяна привела себя в порядок и оделась, вернулась на кухню, потому что забыла помыть кружку. Белые разводы задумчиво осели на дне. Она улыбнулась. Если есть гадание по кофейной гуще, то должно существовать и гадание на молочных осадках. Белая полоса напоминала дорогу или перо, или лодку — и как только гадалки в этом ориентируются? Ульяна включила воду и замерла с кружкой в руках. Вот так в детстве, когда развлечений было значительно меньше, она вечерами рассматривала узорчатый ковёр, висевший на стене возле кровати. И это было здорово! Особенно обсудить с другими, кто что увидел. Главное — никто ни с кем не спорил. И никто не видел в разных мнениях угрозу для общества.

— Хватит, — безапелляционно заявила Ульяна, прекращая поток мыслей, который грозился вылиться в море расстройства.

Если ты не совсем дурак, то ширма «экспериментального проекта по обезличиванию окружения и ликвидации творчества как предмета споров и конфликтов» выглядит нелепо. За этим стоит нечто финансово привлекательное — да хоть для тех же производителей обезличенной упаковки. Кто-то это понимал и уехал, когда ещё была возможность, кто-то понимал и остался, кто-то не понимал. Кто-то думал, что понимал.

— Пусть будет дорога, — Ульяна смыла остатки молока, поставила кружку на сушилку и вышла из дома, исполнять пророчество.

До места работы можно было добраться на общественном транспорте, но Ульяна предпочитала ходить пешком. Когда интернет превратился в тщательно контролируемую внутреннюю сеть, когда закрылись театры, галереи, концертные залы, а в кинотеатрах и библиотеках оставили только познавательный контент, оказалось, что делать особо нечего. Кто-то играл на улице в шашки и нарды, кто-то занялся спортом, кто-то завёл питомца, кто-то ушёл в декрет. Ульяна просто шла — разными дорогами, с остановками в разных местах.

Сегодня она решила сделать большой крюк: вдоль кооперативных гаражей и заброшенного завода. Интересно, что тут раньше производили? Теперь уже не узнать так просто — выхода в интернет нет, надо зарываться в книги или узнавать у старожилов. На полуразрушенных крышах, присыпанных пылью и землёй, росли молодые карагачи и тополя. Вырастут побольше — и устелют дорогу мягким пухом и бледными семенами-монетками…

Дорога, предсказанная молочным осадком, ничем не отличалась от обычной. Даже немного обидно.

Ульяна встала на своём обычном месте, недалеко от остановки рядом с площадью на пересечении Гагарина и Ленина. В центре площади высилась стела. Её не демонтировали, просто завесили зелёной пылеулавливающей сеткой, как и фасад драмтеатра напротив. Каких-то шесть лет назад его полностью отреставрировали лишь для того, чтобы стыдливо прикрыть.

В «тихом центре» располагались в основном офисы, так что вокруг сновали люди в таких же белых униформах. Серые униформы рабочих встречались реже. Ульяна достала пластиковый белый планшет с прижатой стопкой листов, по привычке занесла ручку над нижним левым уголком и нарисовала кошачью мордочку, потом быстро заштриховала. Хорошо, что никто не видит, а система при оцифровке документа определяет это как случайную помарку. Совсем без творчества было слишком тоскливо.

Вот теперь можно и за работу. Она с дежурной улыбкой обращалась то к одному, то к другому. Кто-то, завидев её с опросником наперевес, подходил сам, кого-то Ульяна умудрялась уговорить пройти очередной, не пойми кому нужный, опрос. Большая часть народа заблаговременно обходила маленькую фигурку стороной.

В бело-сером потоке машин и микроавтобусов образовалось чёрное пятно, словно прореха на старом стёганом одеяле. Патрульная машина; если без «мигалок», то ничего серьёзного. А раз ничего серьёзного, то и отвлекаться не стоит.

Люди, наоборот, интересовались машиной и становились лёгкой добычей для анкетирования. Ульяна подловила какую-то женщину и за вопросами-ответами не заметила, как чёрная машина остановилась совсем рядом. Только когда женщина переключила внимание на полицейских и замолчала, Ульяна вынужденно отвлеклась от работы и тоже решила немного понаблюдать.

Из патрульной машины вышли двое совершенно противоположных по внешности людей, будто их специально выбирали по этому критерию. Один высокий, худощавый, с аристократично тонкими чертами лица и тёмными волосами; двигался он неторопливо, уверенно и с некоей грацией, которая в представлении Ульяны не сочеталась с его профессией. Второй приземистый и крепкий, со смешно торчащими ушами, крупным носом и волосами цвета соломы; он немного сутулился и шёл торопливо.

Толпа замедляла ход, кто-то и вовсе остановился: так всем было интересно наблюдать за полицейскими. Интересно и страшно. За кем явились? За что забирают? То, что кого-то заберут, понятно без слов. Чёрные униформы аристократичного и торопливого разрезали серо-белый поток, и создавалось впечатление, будто волны расходились перед острым носом крейсера.

Полицейские смотрели прямо на Ульяну или на женщину рядом, хотя… Она уже скрылась в толпе работяг, так что сомнений не осталось.

— Здравствуйте, — заговорил первым аристократичный полицейский. — Вы — Мальцева Ульяна Андреевна?

— Да, я, — растерянно пробормотала она.

Не понятно, почему подошли именно к ней. Вроде бы ничего плохого не сделала. Вроде бы… Вдруг забылась и пела по дороге на работу, а кто-то услышал и вызвал полицию? Странно ощущать себя виноватой, когда ничего противозаконного не делала… Нет, делала! Глаза Ульяны расширились от ужаса, когда она случайно взглянула на анкету, на заштрихованную мордочку кота в уголке. Она. Рисовала. Каждый. Будний. День.

Без паники. Медленно и спокойно спрятать анкету. Ульяна прижала её к груди, опустила вниз, переложила из руки в руку и наконец решила, что лучше совсем убрать. Стянуть с плеча рюкзак оказалось сложнее, чем обычно: руки едва слушались. Анкета наконец провалилась в недра почти пустого рюкзака, Ульяна вернула его на плечо и взглянула на полицейских.

Аристократичный плавно достал из кармана форменной куртки удостоверение в матовой чёрной корочке и аккуратно развернул.

— Капитан следственного отдела внутренней безопасности резервации номер один, Виноградов Максим Владимирович, — представился он, слегка прищурился на левый глаз и приподнял уголки губ, словно пытался воспроизвести выражение лица с фотографии.

— Капитан следственного отдела внутренней безопасности резервации номер один, Синявский Евгений Романович, — торопливый тоже предъявил удостоверение, но более дёргано и резко, Ульяна не успела толком разглядеть фото, но вроде похож.

— Что-то случилось? — осторожно спросила она.

— Вы смотрели утренние новости? — вместо ответа задал вопрос Максим.

— Я не смотрю местные новости, — не задумываясь, ответила Ульяна и с испугом хватанула воздух.

Что за чушь она несёт? Как будто в резервации есть ещё какие-то новости, кроме местных… Ужасный ответ. Глупый. И сама она глупая.

— Мы бы хотели переговорить с вами насчёт происшествия, которое произошло сегодня ночью на северной окраине города, — перешёл к делу Евгений.

— А, — сразу стало легче, словно огромный валун прокатился мимо, лишь обдав ветерком. — Это возле цемзавода? Ночью я была дома, не знаю, чем смогу помочь, но постараюсь.

— Это по части вашей работы, — уточнил Максим. — Вашей прошлой работы. Статьи 214 и 282 УК РФ.

Как будто от номеров ей станет легче, всё равно не помнит. Ульяна совсем запуталась. Кто-то подделал известную картину? Но рисование вообще сейчас под запретом, кто бы стал заниматься этим в закрытом городе, где невозможно продать ни оригинал, ни подделку? Но вроде к самой ней никаких претензий нет (не могла же она посреди ночи во сне сорваться на другой конец города и что-то там натворить?), так что Ульяна просто кивнула и спросила, что от неё требуется.

Как оказалось, требовалось проехать с полицейскими в центр внутренней безопасности. «Чтобы не произошло утечки закрытой информации», — важно заметил Евгений.

Изображать спокойствие становилось всё сложнее, особенно когда Ульяну усадили на заднее сидение патрульной машины — отгороженное решёткой, жёсткое, неудобное, оно грозило массивной скобой для наручников. Место преступника. Её место. Никто вслух это, разумеется, не озвучил.

Максим сел за руль и совсем ничего не говорил, а Евгений, напротив, болтал без умолку. Он повернулся назад и улыбнулся. Сквозь решётку улыбка казалась хищным оскалом.

— Ульяна Андреевна, просим оказать содействие в расследовании. Уж извините, что так сразу с корабля на бал, да ещё и на такой некомфортабельной карете. Вы, должно быть, удивились? Я бы на вашем месте точно удивился!

Она кивала, пожимала плечами и мечтала поскорее выбраться с заднего сиденья. К горлу подкатывала тошнота, слова застревали и неприятно кололи изнутри.

— Какие-то вандалы влезли в код Крайона и вместо поля на северном выезде проецировалось граффити. Ребята из инфобеза уже занимаются расследованием инцидента со своей стороны, а вы будете помогать нам — со своей. Как это у вас, искусствоведов, называется? У нас-то графологическая экспертиза.

От волнения в голове всё перепуталось.

— Принцип похож, — уклончиво ответила Ульяна. — Вы хотите, чтобы я проверила рисунки подозреваемых? Сколько их? Десять, двадцать?

— Триста. Для начала проверяем всех, у кого был доступ — прямой или опосредованный — к системам Крайона. Если повезёт — на этом и закончим.

— Хорошо бы.

— А что так? — усмехнулся Евгений. — Не терпится найти виновного или хотите побыстрее от нас отделаться?

— Далеко добираться, — ляпнула Ульяна первое, пришедшее в голову.

— И пешком не походишь, — ввернул молчавший до сих пор Максим.

Ульяна поёжилась. Не походишь, ага… Скоро уже никуда не походишь.

Машина миновала пост охраны со шлагбаумом и остановилась у группы неприметных двухэтажных панелек на юго-восточной окраине города, за трамвайным депо. Когда Максим открыл заднюю дверь, Ульяна не раздумывая выскочила и шумно вдохнула суховатый тёплый воздух.

— Укачало или волнуетесь? — заботливо уточнил он.

Тут, наверное, есть правильный ответ. Ульяна глубоко дышала, пытаясь его отыскать.

— И то, и другое, — слукавила она, не оборачиваясь к Максиму. — Я первый раз в жизни еду куда-то с полицией.

Громко хлопнула дверца, заставив её вздрогнуть.

— Отдышитесь и идём дальше. Скоро начнётся допрос.

Тут уж Ульяна не вытерпела и обернулась. Максим едва заметно улыбался.

— Не ваш, Ульяна Андреевна, не переживайте.

После таких слов захотелось поскорее разделаться с экспертизой, найти виновного и спрятаться дома под одеялом, а на следующий день сходить ко врачу, пожаловаться на головные боли, боли в шее, спине — где угодно, лишь бы подольше побыть дома, в безопасности.

— Я готова, идём… те.

Полицейские повели Ульяну через контрольно-пропускной пункт: один, другой. Она заполнила бесконечное множество бумаг, на пятой устала считать, сколько дат и подписей поставила, сколько соглашений, информированных согласий и других форм заполнила. После каждой бумаги они продвигались всё дальше и дальше: с улицы внутрь, из одного коридора в другой, с этажа на этаж, из здания в здание — по подземному переходу. После очередного этапа проверки Ульяна всё же решилась задать волнующий вопрос.

— Я могу посмотреть на... изображение?

Максим прищурил левый глаз, но промолчал, за него ответил Евгений:

— Это запрещено, вы ведь понимаете? Мы расскажем, что там было нарисовано.

Ульяна понимала. И очень хотела взглянуть на виртуальное граффити. Пыталась найти нужные слова, но в нынешних реалиях они вряд ли имеют вес.

— Могу я попросить вас обоих взять лист бумаги и ручку?

— Прямо посреди коридора? — Максим едва заметно улыбнулся.

Ульяна кивнула, тогда он достал из кармана блокнот, вырвал два листочка, один протянул напарнику.

— Только осторожнее в просьбах, Ульяна Андреевна.

Она тихо, почти шёпотом попросила написать букву «а». Евгений чуть приподнял брови, Максим усмехнулся, и оба склонились над листками. Через пару секунд они закончили. Ульяна тоже написала на обратной стороне анкеты. Чистой, без заштрихованных рисунков.

— А теперь посмотрим, что у кого вышло, — предложила она дрожащим от волнения голосом.

Максим вывел изящную прописную с петелькой и завитушками, у Евгения была печатная, с размашистой перекладиной, больше смахивающей на значок анархии. Ульяна написала округлую строчную с коротким хвостиком.

— Если уж мы расходимся в таких мелочах, что говорить о картине? — она глотнула воздуха и чуть повысила голос. — Иногда нужно увидеть самому, чтобы понять, о чём речь.

Максим приподнял брови, обменялся с коллегой многозначительными взглядами и скрылся за одной из дверей. Пока он отсутствовал, Евгений продолжал сыпать какими-то деталями вроде количества допросов в день или длительности, которая могла варьироваться от пяти минут до нескольких часов. Что-то ещё говорил о том, что надо контролировать количество выпитого кофе и не забывать есть, но Ульяна почти не слушала. Она ждала Максима с граффити.

Он выплыл из кабинета с двумя папками — одна потолще, одна совсем тонкая. Между ними выглядывал уголок листа. Максим подошёл почти вплотную, так, что рукав куртки задел Ульянино плечо, и навис над ней — вроде ненамного выше, но, когда нависает, становится неуютно. В голову лезли клишированные образы вроде коршуна над голубкой или кота, загнавшего в угол мышь. Максим вытянул листок и передал Ульяне.

— Прошу.

Она аккуратно ухватила листок двумя пальцами, сосредоточила взгляд, хмыкнула, еле сдержав смех, крякнула, икнула, а потом всё-таки рассмеялась. На листочке была распечатана фотография с изображением граффити — угловатый, почти треугольный полицейский, грозно нависший над испуганным белым пакетом с надписью чёрными буквами «Молоко» и вопрошающий «Ваши документы?»

— Извините, — но потом смех грянул с новой силой.

— Вы находите это смешным? — вкрадчиво осведомился Максим.

— А вы — нет? — утерев слёзы, ушла от ответа Ульяна. — Видимо, у меня специфическое чувство юмора. Зато можно сузить мотивы вашего вандала до скуки, протеста и пропаганды.

— Как вы пришли к таким выводам? — продолжил мягко напирать Максим, в прямом и переносном смысле.

Он взял листок с другой стороны, и теперь его локоть касался Ульяниного предплечья.

От необходимости немедленного ответа её избавил Евгений.

— Близится время допроса, — торопливо напомнил он.

Максим кивнул и, вытянув листочек из Ульяниных пальцев, жестом пригласил следовать за ним. В конце коридора он отворил дверь, пропуская Ульяну вперёд. В комнате совсем пусто — стол и три стула, за стеклянной перегородкой та же картина. Тусклый свет. Пугающая обстановка…

— Присаживайтесь, Ульяна Андреевна, — вежливо предложил Максим, прикрывая дверь.

— На какой стул? — она не хотела выбирать, потому что боялась ошибиться, будто опять был правильный и неправильный ответ.

Максим улыбнулся и медленно, с изяществом танцора обвёл помещение рукой.

— Где вам будет удобнее.

Ульяна приблизилась к месту, с которого можно было смотреть прямо на комнату для допросов. Максим в два шага нагнал её и отодвинул стул.

— Вы всегда такой обходительный? — Ульяна попыталась улыбнуться и рассмеяться, но из горла вырвался только сдавленный писк, а уж какие эмоции отразились на лице — даже думать не хотелось.

— Зависит от ситуации.

Он снял форменную куртку и повесил на спинку стула справа, положил перед Ульяной распечатку с фотографией граффити, папку с несколькими чистыми листами и ручку. Себе оставил папку потолще, но раскрывать её пока не собирался. Если листы пустые, то можно заполнять их как угодно, не боясь, что при оцифровывании перед передачей в систему что-то пойдёт не так. Главное не рисовать.

— Мои записи не передадут в систему? — деланно равнодушно уточнила Ульяна.

— Нет. Согласно вычислениям Крайона, оптимальный результат расследования достигается посредством привлечения специалиста в области искусствоведения к анализу граффити с целью определения авторства, без задействования алгоритмов и вычислительных мощностей искусственного интеллекта.

Ульяну словно обстреляли канцеляризмами. Даже когда на предыдущей работе она оформляла документацию на экспонаты, таких длинных «паровозиков» не строила, а Максим выговорил на одном дыхании и не запнулся. Это пугало и впечатляло одновременно.

За стеклом в это время начался допрос. Евгений теперь действовал не торопливо, а основательно, с выдержкой. Даже голос изменился: зазвучал ниже, глубже и лишился почти всех интонаций, стал подчёркнуто деловым. Он предложил допрашиваемому присесть и начал задавать вопросы.

— Запишите ФИО и дату рождения, — подсказал Максим, делая пометки в своих бумагах. — Так будет проще ориентироваться в записях.

— Извините, Максим… — Ульяна вдруг осознала, что не запомнила его отчество.

— Владимирович.

— Максим Владимирович, я не совсем понимаю, как я смогу проверить авторство в этой обстановке.

— Ах, да…

Он нырнул рукой под стол; послышался тихий щелчок, и из потайного отделения стола выехал небольшой монитор, передающий приближенное изображение из комнаты для допросов. Крупным планом руки, рядом листок бумаги и ручка.

— Крайон предложил использовать ручку, но, если вы считаете, что лучше поменять на карандаш, в следующий раз будем использовать его.

Ульяна не верила своим глазам и ушам.

— Вы хотите заставить людей рисовать? Нарушать закон?

— Ну, это не рисование, скорее баловство. Интуитивные каракули. К тому же, Крайон определил: если люди заранее будут знать, что им придётся рисовать, многократно возрастает риск фальсификации результата. А как вы считаете, Ульяна Андреевна?

— Я же не искин… А вы не должны слушать то, о чём они говорят?

Максим рассмеялся и сосредоточился на том, что происходило в соседней комнате. Ульяна смотрела в монитор и вроде бы начинала успокаиваться. Теперь, когда цель её пребывания здесь обретает ясные очертания, страх отступал. Руки в кадре сцеплялись, расцеплялись, разворачивались ладонями вверх, постукивали по столу, но ни в какую не хотели брать ручку. Ульяна заскучала и то и дело поглядывала на Максима. Он, занятый работой, выглядел почти умиротворяюще: спокойный, сосредоточенный, внимательный, молчаливый. Красивый. Галантный. Воспитанный. Кольца на пальце нет. О чём только она думает…

— И правда сработало, — после долгого молчания подал голос Максим.

Ульяна встрепенулась и оглянулась на монитор: в кадре руки взяли ручку и принялись вертеть в разные стороны. Постукивать кончиком по бумаге. Через несколько бесконечных секунд на листе появилась первая линия. Ушла вниз ломаной лесенкой, вильнула змеёй в сторону, заклубилась спиралью, ощерилась иглами, словно металлический одуванчик… Не то, не хватает твёрдой руки и опыта, да и переходы неуверенные...

Ульяна сделала напротив записанных данных пометку «неуверенные линии» и дорисовала в конце квадратную скобку. Зачем? Ладно, скобка — не кошачья мордочка, можно оставить. Наверное. Ульяна посмотрела на Максима, тот внимательно разглядывал рисунок на экране, потом взглянул на фото граффити и её пометки. Уважительно приподнял брови и вновь вернулся к своим записям. Какое-то время допрос продолжался, а потом Евгений вывел допрашиваемого и заглянул в комнату к Максиму и Ульяне.

— Ну что?

— Ничего.

— Ещё?

Максим помедлил с ответом.

— Ульяна Андреевна, вы не устали? Может, проголодались или хотите пить?

Ульяна покачала головой.

— Тогда ещё, — кивнул Максим Евгению.

Следующий допрашиваемый взялся за ручку почти сразу. На экране возникали шероховатые линии, выстроившиеся в некое подобие рыбьего скелета, который потом заимел квадратную курточку.

— Его же за это не посадят? — тихо спросила Ульяна.

— Что? — переспросил Максим, не отрываясь от наблюдения. — А… Нет, конечно. Считайте это следственным экспериментом.

Удовлетворённая ответом, Ульяна дополнила записи фразой «неаккуратно» и задумчиво дорисовала справа круглую скобку. Интересно, что будет с тем, кто ответственен за это граффити? Зачем он это сделал? Протест против эксперимента? Крик души? Творческий порыв, который невозможно было унять?

Второй допрос длился дольше, чем первый, хотя Ульяна думала, что раз уж картинку они получили так скоро, то и закончат побыстрее. Но нет, у Евгения было на этот счёт иное мнение, озвучивать он его, разумеется, не стал. Вывел посетителя и исчез.

— Максим… — надо уже запомнить отчество.

— Владимирович, — охотно напомнил он и едва заметно улыбнулся.

— А что будет с автором граффити? Его посадят?

— А как вы считаете, Ульяна Андреевна?

— Время обеда, — объявил внезапно вернувшийся Евгений, боком открывая дверь и давая Ульяне несколько секунд на размышления.

— Отлично, — Максим потёр руки в предвкушении и словно забыл о предыдущем вопросе. — Ульяна Андреевна, не желаете освежиться?

— Можно, — радостно выдохнула она.

Он отодвинул ей стул. Эта учтивость немного смущала, но Ульяна тихо поблагодарила и последовала за ним. Маленькое окно закрыто решёткой. В остальном ничем не отличается от обычной уборной. Но эта деталь не давала покоя. Как и всё в последнее время — вроде всё как всегда, но что-то мешает жить полноценно. Ульяна освежилась, долго смотрела в отражение, на напряжённо сжатые губы, потом приблизилась к зеркалу, выдохнула и на запотевшем пятнышке нарисовала перевёрнутую дугу. Улыбнулась, подражая нарисованной улыбке, протёрла стекло ладонью, и вышла.

За обедом Евгений опять болтал без умолку, Ульяна ковыряла в тарелке остывшее пюре с кусочками говядины в томатном соусе, а Максим поглядывал на обоих и иногда отвечал коллеге.

Потом начался ещё один допрос. Совсем короткий — едва ли прошло больше пятнадцати минут. Мужчина ничего не нарисовал, но Евгений его отпустил. Ульяна нарисовала знак вопроса и с сомнением покосилась на Максима.

— Это нормально, — заверил он. — Рабочий момент. Пригласим ещё раз позже.

Ещё допрос, ещё. Чёрточки, завитушки, цифры — всё мимо. Закончили почти в восемь. Ульяна, усталая, но со странным чувством спокойствия, заверила Евгения и Максима, что доберётся до дома сама, на трамвае, и вышла в посвежевший вечер. Это сложнее, чем казалось, но вне всяких сомнений интересно. И, самое главное, сегодня Ульяна посмотрела на красивое граффити. И несколько спонтанных рисунков. Отличный способ провести вечер.

Она почти сразу уснула, хотя и думала, что не сможет и проведёт всю ночь в нетерпении перед завтрашним днём.

Утро. Кофе «Кофе», без молока, потому что оно так и не предъявило документы. Белая униформа, анкета, в углу — тщательно заштрихованный кактус в горшочке. Они условились, что до обеда она выполняет основную работу, а после — приезжает в отдел безопасности. Ульяна проводила опрос, то и дело поглядывая на часы, потом оцифровала данные в офисе, прыгнула в маршрутку и помчалась навстречу граффити. Как оказалось, новому.

Максим передал Ульяне новый листок, на котором была изображена клетка со следами когтей, внутри мышка, снаружи кошка, в окружении множества человеческих рук, которые протягивали крысиный яд, мышеловки, ошейник, клетку поуютнее.

— Есть совпадения со вчерашними каракулями или смотрим дальше? У нас новый вандал или тот же самый?

— Линии и цветовые решения схожи, предположу, что это один человек, — немного подумав, выдала вердикт Ульяна. — Со вчерашними совпадений нет.

— Тогда продолжим.

Из сегодняшних допрашиваемых ничего интересного и хоть немного значимого вытянуть не удалось, только один суровый сисадмин за три с лишним часа беседы с Евгением нарисовал нечто, смахивающее на фэнтезийный лабиринт.

Максим заинтересованно заглянул в записи Ульяны.

— Здесь случайно нет совпадений? Геометрично, угловато, не похоже на вчерашнее граффити? — он поймал её удивлённый взгляд и улыбнулся. — Извините, если лезу не в своё дело, я вижу, что вы указали «плавность», я не прав?

— Вам правда интересно?

Он кивнул.

— Смотрите, у допрашиваемого более плавные линии между углами, если бы он рисовал полицейского, это выглядело бы…

Она взяла чистый лист и, время от времени сверяясь с оригиналом и лабиринтом, создала нечто, с первого взгляда похожее на граффити, но более изящное.

— Любопытно… Я вижу разницу. Спасибо, что объяснили.

Ульяна отодвинула рисунок и вернулась к записям.

— У вас отлично получается.

Только сейчас она поняла, что рисовала. Прямо над ухом послышался мягкий смешок.

— Не переживайте, Ульяна Андреевна. Я спросил вашего экспертного мнения, вы мне его предоставили.

Максим склонился над ней, дотянулся до листочка и аккуратно сложил его в свою папку.

— Приложу как пример вашего экспертного заключения, потому что у меня возникли вопросы насчёт допрашиваемого, — охотно пояснил он, когда заметил испуганный взгляд Ульяны. — Вам нечего бояться, Ульяна Андреевна.

Она боялась. Но снова заснула легко и быстро. И снова с нетерпением ждала возможности поработать с Максимом.

На следующий день он был без напарника. Учтиво поприветствовал Ульяну и проводил в уже знакомую комнату.

— Евгений сегодня занят, — Максим улыбнулся и вроде как даже подмигнул, хотя, может просто прищурил левый глаз. — Так что я буду работать по ту сторону, а вы — по эту.

Ульяна осторожно кивнула.

— Часа через полтора-два организуем обед. Если до этого времени вам нужно будет выйти по делам… — Максим убористым почерком записал ряд цифр. — Звоните. Я не возьму трубку, но буду знать, что вы ушли. Когда вернётесь — позвоните ещё раз.

— У меня ведь нет телефона.

Он растерянно улыбнулся.

— Ах, да, совсем забыл. Как же тогда нам всё устроить…

— Я посижу до обеда, всё нормально.

— Я рад, — говоря это, он и правда улыбнулся шире обычного, словно и правда был рад. — Могу я ещё чем-то вам помочь?

Ульяна покачала головой, и вскоре Максим ушёл за очередным допрашиваемым. Он долго игнорировал ручку, но едва взял, сразу принялся вырисовывать знакомые элементы — стебель, чашелистик, листья… Только лепестки и тычинки отличались от привычного. Ульяна оглядывала результаты его трудов и, вздохнув, покосилась на свежее граффити. Человек выпускает птицу из грудной клетки. Кажется, нечто подобное было нарисовано на торце здания по их улице, только ближе к вокзалу… Но нет, опять не то. Напротив данных допрашиваемого появилось слово «пропорции».

Без Максима, сидящего рядом, Ульяна вдруг остро ощутила собственное одиночество. Не только сейчас, в целом. Пустой стул рядом, пустая квартира, пустая кровать, пустые вечера, пустые мысли… Её часть работы закончена. Взгляд сам собой переместился на Максима. Она слушала его голос, звучавший ниже, бесстрастнее и солиднее обычного, и ей остро не хватало его улыбки, его ненавязчивой заботы, его внимания ко всему на свете… Он вдруг наклонил голову из стороны в сторону, словно разминал затёкшую шею, медленно отвёл волосы со лба и, развернувшись к стеклу, мимолётно улыбнулся. Ох…

Если бы Максим был знаком препинания, Ульяна бы сказала, что он — тире. Утончённый, прямолинейный и подчиняется строгим правилам. Себя Ульяна ассоциировала скорее с многоточием, особенно в последнее время: задумчивая и скрытная. И встречаются они друг с другом только в репликах…

Два часа пролетели незаметно, за обедом Максим активно интересовался результатами работы Ульяны, выслушал её замечание по поводу граффити на стене одного из домов по улице Советской, сделал несколько пометок в своей папке. Потом — снова работа порознь.

Так они и встречались — то только вдвоём, разделённые стеклянной перегородкой, то вместе с Евгением, но теперь иногда Максим проводил допрос, а Евгений наблюдал рядом с Ульяной.

Прошло две недели и несколько десятков исписанных листов. Кажется, Евгений говорил о трёхстах подозреваемых? Надо было вести учёт. Потому что с каждым новым допрашиваемым приближалось время расставания с Максимом. И с граффити. Ульяна прикипела к этому вандалу и уже не представляла себе жизни без его работ. Может быть, он дотянет до времени, когда эксперимент закончится — всего каких-то пять лет. Тогда она непременно организует экспозицию с его работами в картинной галерее…

Сегодня работали с Максимом вдвоём и почти совсем безрезультатно: пара незначительных каракуль, повторные допросы и уже знакомые зарисовки, которые не привнесли в расследование ничего нового. Ульяна собиралась домой, уставшая и расстроенная.

— Можно я тебя провожу?

В какой момент они перешли «ты»? Ульяна резко обернулась.

— С чего это?

— Боюсь, заснёшь в трамвае и уедешь в депо, — ответил он со всей серьёзностью.

— Нельзя, — ни с того, ни с сего обиделась Ульяна.

— Нельзя, потому что не хочешь? Или есть другие причины?

На этот вопрос у неё не было ответа: ни правильного, ни неправильного.

— Не знаю.

Он с улыбкой вздохнул.

— А на свидание можно тебя пригласить?

— Куда?

— На прогулку по вечернему городу.

— Я живу на Советской, это…

— Другой конец города, я знаю. За пару часов дойдём.

Они шли, огибая редких прохожих — чёрная точка и белая точка на карте города. Максим рассказывал про своё детство, про родителей, сестёр и братьев, разбежавшихся кто куда, про мысли и идеи. Вёл её странными местами, совсем заброшенными и глухими, замедлял шаг и шептал на ухо про занятия танцами и школьные театральные постановки, смеялся, мягким голосом спрашивал, не страшно ли ей, не холодно ли, не хочет ли она сбежать со свидания и укатить на первом попавшемся трамвае. Ульяна, с удивлением для себя, брала его за руку и отвечала на все вопросы «нет».

Когда они наконец добрались до её квартиры, прошло значительно больше обещанных двух часов, перевалило за полночь.

— Останешься?

— Только если ты хочешь.

Она кивнула. Так легко ей ещё ни с кем не было. Так тепло и уютно. Так страстно и так… заботливо. Среди ночи она проснулась от того, что Максим накрыл её стопы своими и грел их. И словно всё стало на свои места, словно всё наконец наладилось с тех пор, как законсервировали этот треклятый город. С тех пор, как уехал Егор, сказав, что не променяет творчество на эту недожизнь ради денег… Ульяна всхлипнула от нахлынувших воспоминаний, от стыда за то, что осталась, от осознания того, что обманывает себя и всё летит в пропасть… Она свернулась в калачик и готова была заплакать, когда услышала сонный голос:

— Куда ноги дела? Пойдём греться…

— Обнимешь меня? — дрожащим шёпотом попросила Ульяна.

— Ага…

Они заснули в обнимку, лицом друг к другу, а утром, едва назойливый луч скользнул по глазу и Ульяна хотела было по привычке откатиться на правую половину, Максим подул ей на волосы.

— Похожа на сонного ёжика, — улыбнулся он и притянул её к себе, спасая от беспощадной полоски света.

Близилось время завтрака. Ульяна налила себе кофе в новогоднюю кружку, любимую кружку с коровками поставила перед Максимом.

— Что ты хочешь на завтрак? — спросила Ульяна и внезапно поняла, что счастлива, впервые за последнее время.

— «Йач», — усмехнулся он, указав на упаковку чая, отражающуюся в маленьком зеркале. — Хорошо звучит, мне нравится.

— А что к «йачу»?

— Что сочтёшь нужным, мне всё понравится.

Она сделала пару бутербродов с маслом и сыром.

— Максим… — Ульяна по привычке ждала, что он напомнит ей отчество, но не дождалась и продолжила: — Сколько мы ещё будем работать вместе?

— Мы закончили со списком от инфобеза, идём по расширенному, — коротко отозвался он. — Будем работать, пока не найдём преступника.

— А это нормально, что мы…

— Встречаемся? Нормально. Ты же не подозреваемая и не коллега, а приглашённый эксперт.

Он задумчиво созерцал «йач», пережёвывая бутерброд, потом внимательно посмотрел на Ульяну.

— А ты сама против или за?

— Ну… — замялась Ульяна. — Если тебе нормально, то и мне нормально… Это нормально?

Она слабо улыбнулась. Максим доел бутерброд, аккуратно вытер рот салфеткой и поцеловал её в кончик носа.

— Более чем. Увидимся после обеда.

Они увиделись после обеда. И он снова довёл её до дома. Снова остался, грел её мёрзнущие ноги своими ногами и на рассвете повернулся лицом к ней и улыбался, сдувая растрёпанные пряди с её щеки. И спас её от надоедливого луча света. От надоедливых воспоминаний.

***

Она исписала сотни листов, может, уже перевалило за тысячу. Сколько ещё предстоит? До начала эксперимента в городе проживало около четырёхсот тысяч человек, сейчас — примерно двести пятьдесят. Скольких из них будут допрашивать? Странно всё это. Вероятно, было бы проще проделать всю эту работу без неё и позвать только для экспертного заключения. А так…

— Девушка, садитесь! — чуть ли не в ухо крикнула ей кондуктор. — Куча мест свободных!

Ульяна опустилась на ближайшее сиденье, трамвай качнулся и покатился дальше. На спинке кресла перманентным синим маркером была нарисована улыбающаяся рожица.

— У вас тут нарисовано, — задумчиво ткнула в рисунок Ульяна.

— Хулиганьё! — возмутилась кондуктор, но слишком наигранно. — Вы такая сознательная, я непременно сообщу, куда надо. После этих разрисованных стен все пустились, кто во что горазд. Ух, нарушители! Поймать бы их.

Ульяна не слушала. Она смотрела на рожицу. Нет, это не хулиганы. Это вандалы. Только что ими движет? Гнев? Скука? Желание продолжить начатую кем-то игру? Стремление расширить влияние пропаганды?

— Совсем распустились без контроля!

Ульяна аж подскочила. Контроль. Как там по Оллену и Гринбергу? Желание вернуть ощущение контроля над ситуацией и средой! Кто мог потерять контроль и каким образом? Ох, проклятый транспорт! Как вообще можно думать, сидя на одном месте?

На следующей же остановке Ульяна выбежала на улицу, в жару и сухость, в кашляющий выхлопными газами юго-восточный спальный район. Всё это время Ульяна анализировала не то. Она сравнивала граффити с каракулями, не придавая значения образам и смыслам оригиналов. Бежала от того, что все мотивы, запечатлённые на рисунках, перекликаются с её собственными мыслями. Она замерла посреди тротуара. Это что, она всё-таки виновата? А как? Возможно ли такое, что она просто не помнит? Глупости… Или нет? Наверное, подобные мысли посещают многих. Даже Максим смеялся над чаем «Чай» и называл его «Йач», потому что ему больше нравилось именно такое звучание… А может, Максим? Нет, делать выводы — не её забота. Она просто придёт и выложит ему новый мотив совершения вандализма, проведёт полный анализ содержания граффити, а потом хоть трава не расти.

Абсолютно опустошённая, Ульяна прошла два КПП, когда её окликнул один из сотрудников.

— Максим Владимирович ожидает вас в другом отделе.

Ульяна молча следовала за спиной в чёрной униформе, петляла незнакомыми коридорами и переходами, пока за очередной дверью не возникли створки лифта. Сотрудник нажал нижнюю кнопку, и они опустились на подземный ярус. Единственный коридор облепили двери, он напоминал гигантский позвоночник. Сотрудник постучался в одну из них, дождался появления Максима и вернулся на пост.

Ульяна боялась смотреть ему в глаза.

— Зайдёшь или так и будешь тут стоять? — голос звучал ниже, чем обычно.

— Всегда будешь давать мне два варианта или примешь решение за меня? — внезапно огрызнулась она.

— Можем и тут поговорить. Взгляни.

Он протянул Ульяне стопку листов. Её анкеты. С перечёркнутыми, но обведёнными по контуру красной ручкой, мордочками котиков и собак, с розами и кактусами, с жирафами и страусами, с тучками и солнышками…

— Значит, всё-таки, я? — Ульяна почувствовала, как в глазах защипало. — Я совсем не помню, чтобы делала граффити… Я даже названия вашей системы не знала… Котики… Котиков на листочках рисовала, но я никому… никому…

Ульяна тихо расплакалась, смяв листочки и прижав их к груди. Спустя мгновение она почувствовала, как Максим мягко обнял её и прижал.

— Не ты. Я проверил. Не мог же я заводить отношения с преступницей.

— Тогда кто? — шмыгнула носом Ульяна. — А… Я же про мотив хотела сказать… Надо?

— Надо.

Ульяна говорила медленно, восстанавливала сбивчивое дыхание, иногда всхлипывая, а Максим гладил её по плечам, голове, успокаивающе целовал в лоб, в макушку, куда мог дотянуться.

— Контроль, значит… Ну, цель свою он достиг. Процент напряжения снизился, процент удовлетворённостью жизнью понемногу растёт, количество самоубийств за последний месяц ненамного выше показателей до начала эксперимента.

Ульяна наконец посмотрела Максиму в глаза. Он улыбался.

— Это Крайон. Насмотрелся твоих «случайных помарок», проанализировал и пришёл к выводу, что возможность рисовать положительно сказывается на людях, находящихся в зоне его ответственности.

— Значит, граффити нужно было, чтобы все начали рисовать? И схему с обязательной экспертизой на допросе он предложил тоже из-за этого?

— Точно.

— И… — Ульяна замялась и крепче прижала листочки к груди. — Ты теперь закроешь дело?

— Что? Нет. Мы же так и не выяснили, кто из жителей города ответственен за граффити. Ребята из инфобеза уверяют, что Крайона взломали, не будем же мы сомневаться в их компетенции? — подмигнул Максим. — Нам ещё многих нужно проверить. Наверное, так до конца эксперимента и будем смотреть, как люди рисуют свои каракули. А теперь пойдём. Все распечатки данных, полученных Крайоном, подлежат утилизации. Хочешь сама опускать листочки в шредер или доверишь это мне?

— Ты даёшь мне выбор, потому что это профессиональная привычка или действительно хочешь, чтобы это решение приняла я?

— И то, и другое.