Шёпот шахт. Глава 8. Загадки множатся

Тейто присел на корточки и стал пристально разглядывать обгоревший лист.

— Что это? — удивлённо спросил Артион.

— Тайнопись, — ответил Тейто. — Невидимая, проявляется при нагреве. Классика прошлого. Так, например, можно молоком писать.

— Вау… А что там написано? — Артион наклонился ближе. Его волосы кольнули плечо Тейто, и тот рефлекторно отмахнулся.

— Пытаюсь разобрать, не мешай.

К счастью, огонь лишь слегка тронул бумагу, не повредив основную часть листа. Сфокусированный солнечный свет прожёг в центре дыру, которую окружала волнистая чёрно-жёлтая кайма. Именно на ней проступали неровные коричневые буквы.

— Некоторые слова вроде знакомые, язык похож на наш. Вот, например: «ниче…» — наверняка «ничей» или «ничего». Интересно… А это слово, кажется, в старой орфографии.

— Так прочитай, кто из нас лингвист? — Артион от нетерпения аж извертелся вокруг брата, но тот, не глядя, махнул рукой в его сторону. Не попал.

— Я лишь будущий лингвист, а не состоявшийся криминалист-переводчик. И то я ещё окончательно не решил. Давай лучше думать, как остальной текст проявить.

— Развести костёр?

— Нет, только бумагу сожжём. Погоди, у меня идея, — Тейто торопливо стал натягивать одежду. — Возвращаемся в лагерь.

* * *

В лагере Тейто действовал по заранее намеченному плану. Мальчик развёл костёр и поставил кипятиться чайник. Пока вода грелась, Тейто достал откуда-то сито для просеивания горных пород и аккуратно поместил на него обгоревший лист, прижав края камешками. Вышло что-то вроде решётки для барбекю, где вместо мяса распласталась бумага.

Чайник закипел. Тейто снял крышку и стал держать сито в потоке пара. Получилась импровизированная паровая баня.

Результат не заставил себя ждать — вскоре весь лист бумаги покрылся неровными строчками светло-коричневых букв. Эксперимент удался!

Артион заворожено наблюдал за действиями брата. В их паре он считал себя «технарём» и «инженером» и потому весьма впечатлился тем, как быстро Тейто справился с задачей.

— Ну, что там? — спросил он, увидев проявившиеся на бумаге слова.

— Погоди, листок ещё влажный, плохо читается. Слушай, убери чайник.

Артион сразу же выполнил просьбу, и Тейто попробовал держать мокрый лист над костром — не слишком низко, чтобы огонь не поджёг бумагу, но и не слишком высоко, чтобы жар мог просушить листок.

И тут идея оказалась верной — вскоре листок стал сухим, а камешки на краях не дали ему свернуться в трубочку.

Тейто осторожно поднял тёплый лист и осмотрел с обеих сторон.

— Идеально! — констатировал он, весьма довольный собой, — Арти, а разведи-ка дополнительный костёр и тащи ещё сито.

Дважды просить не пришлось. Через минуту рядом с первым костром разгорался второй, и братья организовали настоящий конвейер. Тейто разброшюровал тетрадь и последовательно клал каждый листок на сито, проявляя скрытый текст в облаке пара. Затем он менялся ситами с братом, который к тому моменту успевал высушить предыдущий листок над вторым костром.

Пару раз к ним подходил отец Тейто. В первый раз он интересовался, чем таким важным занимаются ребята, что потребовалось аж два костра и два геологических сита; пришлось вкратце объяснять. Второй раз спросил, как идут дела у чертей из преисподней. Сравнение оказалось уместным — работалось с паром на жаре тяжко. Мальчики, хоть и разделись до трусов, всё равно вымокли с головы до ног; к их телам липла зола, щедро разносимая ветром. Однако результат того стоил — через полчаса листы с тайнописью кончились: уже на нескольких страниц не проявлялось ничего. Тейто для проверки взял ещё пату-тройку листков из случайных мест тетради — бестолку. Невидимый текст закончился.

— Уфф… — удовлетворённо выдохнул Тейто, собирая проявленные листки в пачку. — Осталось всё это прочитать.

— А ты сможешь? — засомневался Артион. Он усердно вглядывался в каждый листок, который сушил над костром, но не понял практически ничего. Текст походил на их родной язык, встречались даже похожие слова, но всё же незнакомых слов было больше.

— Думаю, что смогу, — ответил Тейто, — похоже, это один из старых диалектов. До Катастрофы на таких иногда даже говорили. Старики, конечно, но говорили. Я переведу, но нужно время. Займусь чуть позже, а пока пошли купаться. Я будто неделю не мылся! Только на этот раз не вздумай на меня нападать.

— Ахах, не, не буду. Можешь на меня напасть!

— Больно надо! Пошли.

* * *

Солнце клонилось к закату. Искупавшись второй раз за день, братья вернулись в лагерь, где Тейто засел за перевод. Артион вызвался помогать, но вскоре осознал, что толку от него мало: диалекта он не понимал, а словарём пользовался заметно медленнее Тейто. В итоге Артион забросил безнадёжное занятие, оставив брата одного, а сам отправился бродить по окрестным холмам.

«Интересно, что там написано?» — думал он. Артион не любил строить теорий и планов, предпочитая всегда действовать по обстоятельствам, но даже его занимала эта загадка. Кому-то же пришло в голову исписать листки тайными чернилами. Значит, был повод, и Артион хотел этот повод узнать. Его природное любопытство не давало покоя.

С такими мыслями он слонялся вокруг лагеря, пока вдруг не сообразил: Уилбер! Быть может, это его тетрадь? Она ведь лежала на одном чердаке с керосиновой лампой, пусть и совсем в другом месте.

На мгновение Артион почувствовал себя неловко, будто, активно пихаясь локтями, пролез туда, куда его не пускали — в чужую жизнь. Однако почти сразу любопытство взяло верх. В разговоре с Тейто об Уилбере Артион хоть и отмахнулся бритвой Оккама, но всё же подумал, что брат в чём-то прав. Уилбер и компания действительно казались несколько… странными. Не от мира сего. Потому возможность узнать о них побольше, пусть и не самым честным способом, заинтриговала Артиона.

Он вспомнил, что Уилбер приглашал его с братом приходить и этим вечером.

«Отлично! Тейто всё равно не пойдёт, пусть переводит, а я попробую что-нибудь сам узнать. И про тетрадь, и про друзу», — решил Артион и зашагал прочь от лагеря, в сгущающуюся вечернюю тьму.

* * *

Тейто любил делать переводы. Именно интерес к языкам склонял его пойти учиться на лингвиста в будущем. Неизвестный текст писали от руки, перьевой ручкой (Тейто понял это по изменяющейся толщине линий), крупными буквами и довольно небрежно, но это лишь добавляло азарта. Слово за словом, строчка за строчкой, абзац за абзацем скопления малопонятных слов превращались в осмысленный текст.

Исходная мысль оказалась верной. Текст был написан на старом диалекте, но в ранней, докатастрофной орфографии. Кроме того, в тексте встречались ошибки — похоже, автор был не особо грамотен. Тем не менее, суть дела понятна. Когда Тейто нашёл в словаре нужный исторический модуль, перевод стал раскручиваться как брошенный на пол клубок.

Тетрадь оказалась дневником, куда неизвестный автор делал записи, чаще короткие, чем длинные. Они отделялись друг от друга пустыми промежутками в несколько строк. Дат не было, полных имён — тоже; последние скрывались за сокращениями. Судя по записям, этот дневник продолжал другой, начатый ранее. Похоже, Тейто досталась вторая из двух тетрадей.

«Погода ясная. Расспрашивал МсС, никто ничего не слышал»

«Погода ясная. Расспрашивал МсВ, ничего»

«Погода переменчивая. Ничего подозрительного»

«Погода переменчивая. Ничего подозрительного. Намечается праздник»

«Умер старый Джейкоб. Долго болел. Погода ясная»

«Ездил в город. При выезде и при приезде погода ясная. Смотрел в библиотеке ботанический справочник — подобных цветков не нашёл»

«Погода переменчивая. Ничего подозрительного»

«Погода испортилась. Долгожданная гроза. До и после — ничего»

Тейто потянулся и сменил позу — он слишком долго сидел на корточках, и ноги затекли. Перевод первых восьми записей, с учётом состояния бумаги и текста, занял у него более получаса, но мальчик так и не понял, что они означают и зачем их потребовалось скрывать за невидимыми чернилами. Больше всего озадачивало, почему везде упоминается погода. Записывать в дневник ситуацию вокруг нормально, но делать явные указания о погоде в каждой записи, даже если она состоит из одной строчки… Зачем? Какой смысл? Автор — начинающий метеоролог?

«Погода ясная. Удалось поговорить с родителями МД, они вернулись. Ничего»

«Погода переменчивая. Напросился в помощники к МрК, удалось поговорить. Ничего»

«Поговорил с МрП. Ничего. Это последний взрослый. Никто ничего не слышал и не знает»

«Родителями? Взрослый? — подумал Тейто. — Автор дневника — ребёнок? Вполне возможно. Текст с ошибками, хотя неграмотно писать может любой. Или диалект не имел норм правописания. Мс — миссис, Мр — мистер, большая буква за ними — несомненно, фамилия».

Шуршание бумаги, щелчки кнопок коммуникатора. Перевод двинулся дальше.

«Погода переменчивая. Почти готов поверить, что это — всего лишь древняя сказка»

«Решено. Ночью схожу в рудник. И погода портится…»

Последняя запись особо бросилась в глаза. Недавние сомнения вновь нахлынули на Тейто. Он — не единственный, кого интересовал покинутый рудник.

Стоп! Полёт мыслей мгновенно остановился, будто впечатавшись в стену.

«Покинутый ли? А насколько стар этот дневник?»

Тейто внимательнее присмотрелся к бумаге. Потом — к оставшимся в переплёте листкам, не попадавшим под воздействие костра, а затем и к самому переплёту. Бумага не выглядит новой, но навскидку возраст не определишь. Переплёт, кажется, из натуральной кожи. Тейто не поленился потянуться за спичками, отковырнуть кусочек и поджечь. Горит, но не плавится. Действительно, натуральная. Швы на торце неровные — листы переплели вручную.

Тейто вертел тетрадь и так и этак, рассматривая со всех сторон, пока не нашёл то, что наконец-то выдало возраст. Текстура бумаги! Грубая, неровная, с лёгкими хаотичными поверхностными разводами. Проще говоря, плохая. Листы изготовили либо сразу после Катастрофы, либо сильно до неё — но в обоих вариантах получается, что их с братом находка очень старая.

«Антиквариат…»

Тем не менее, возраст тетради не давал зацепок относительно года, который указывался в базе данных как последний год работы рудника. Тетрадь могла быть как новее, так и старее.

Тейто вновь углубился в текст, написанный неизвестно кем и неизвестно когда. «Погода портится» — это были не просто слова на старой бумаге. По мере того, как Тейто двигался дальше, они всё сильнее давили на мальчика. Будто бы где-то впереди и автора, и читателя ожидало что-то нехорошее.

«Погода портится. На небе тучи. Идти боюсь. Хочу отложить на хорошую погоду. Боюсь оказаться как прав, так и не прав. МД ничего не сказали, боюсь за них»

«Начинается гроза, вдалеке слышны удары грома. Всё будто бы подтверждается. Идти страшно, но быть трусом — ещё страшнее. Иду»

«Вернулся. Сжёг почти весь керосин. Не случилось ничего. Гроза была всю ночь, на обратном пути промок насквозь»

«Всё это — сказка для детей. Рассказал всё МД, они смеялись, особенно про подземный голос. Спрашивали, как я мог в это всё поверить. Предложили как-нибудь сходить под землю вместе. Не хочется возвращаться, но пришлось согласиться»

«МД всё-таки правы. Поход в рудник ночью развеял страхи. Не понимаю, как я мог поверить в Ритуал»

При переводе последнего слова Тейто обожгло невидимой искрой. Мальчик остановился и перечитал запись ещё раз. Приблизил листок к глазам, рассмотрел буро-оранжевые строки поближе. Да, последнее слово было написано с большой буквы. Не просто с увеличенной, которая могла бы пониматься двояко, а однозначно с большой. С прописной.

«Уилби, расскажи им про ритуал!» — сама-собой прозвучала в голове фраза младшего из компании Уилбера. Прозвучала, будто магнитофонная запись.

Следующим этапом стал продвинутый словарь. Тейто нашёл в нём слово из диалекта, полагая, что основное значение при переводе — неточное. Однако ни мальчик, ни коммуникатор не ошиблись. «Ритуал», «обряд», «церемония», «таинство», «действо» — выдал словарь, причём перевод «ритуал» значился как основной. Смысл переведён верно.

«Странно, — поневоле подумал Тейто. — Быть может, это всё же совпадение?»

Убедить себя получилось не особо. Тейто продолжил перевод. Уже переведённую и ещё не переведённую части разделял самый большой промежуток бумаги, не менее десятка строк.

Следующая же запись вновь обожгла — не так внезапно, как первая, но более остро.

«Почувствовал, что должен вернуться к хронике. Что-то меняется вокруг меня»

«Проснулся среди ночи. Снился кошмар. Меня тянуло под землю, а голос шептал что-то страшное. От крика проснулась сестрёнка, успокаивал»

«Погода ясная. Снова слежу за погодой, не знаю почему. Чувствую, что не могу перестать»

 «Погода ясная. Солнце светит слишком ярко. Чувствую странную усталость»

«Кажется, я простыл. Слабость. Хочется спать. Солнце слишком жаркое»

«Заболел. Родители переживают, сёстрёнка не отходит от кровати. Давно не болел, боюсь её расстраивать»

«Жар. Лекарство не помогают. Я чем-то заразился там?»

«Не могу терпеть… тянет к холоду, где никогда нет солнца… я не хочу туда возвращаться, но он шепчет мне идти... я горю… помогите…»

На этом дневник обрывался. Последние записи писались нетвёрдой рукой — строки виляли по бумаге, буквы то жались ближе, то разбегались врассыпную. Похоже, что автору и правда было плохо.

Тейто ещё раз перебрал листы — теперь над каждой строчкой имелся надстрочный перевод. Перечитал записи от начала до конца. Рудник, цветок, Ритуал, подземный голос. Какая-то бессмыслица.

«Либо это оригинальная шутка, либо автор не дружит с головой», — попытался убедить себя Тейто.

«Либо в руднике когда-то случилось что-то ужасное», — сама собой втиснулась в голову неприятная мысль.

Почему-то рациональный Тейто в глубине души догадывался, какая из версий верная. И это знание не добавляло спокойствия. Они ведь тоже ходили на рудник.

«Они бежали», — очень некстати вспомнилась фраза Уилбера, сказанная в ту ночь.

Могла ли быть тайной рудника неизвестная смертельная болезнь?

«Мы тоже ходили на рудник…»

Тейто поёжился.