Я ничего не придумала

Чертыхаясь, я уныло пылила по незнакомому проселку и, кажется, окончательно заблудилась. И угораздило же меня сунуться в эту глушь из-за дурацкого паркетного лака, которого нигде не было в продаже, кроме этой тьмутаракани.

Лак редкий, канадский, ужасно едкий, но качественный, таким ступени деревянные красят, и износа нет, но этот лак уже давно не выпускают, а я к нему как прикипела. При работе с таким лаком я вынуждена напяливать СИЗ, это респираторы, очки, перчатки, там много чего.

И я, дура упертая, нашла-таки в интернете несколько банок этого адского лака в крохотном хозяйственном магазинчике, засохшем в паутине пыльных дорог на самом краю области. Бешеной собаке семь верст не крюк, это про меня. Перед поездкой заказала в соседней кофейне латте «Тирамису» с сырной шапочкой (ненавижу маскарпоне, но плачу за эту ненависть, чтобы знать ей цену) плюс пару печенюшек савоярди, ну и отправилась за проклятым лаком. И заблудилась.

С час колесила по грунтовкам и цапалась с навигатором, он у меня с мужским голосом, потому что я терпеть не могу сладкие бабьи голоса, у которых в жизни всё слишком в порядке. А вот у меня жизнь — это вечная стройка, то краску заморозят, то растворитель перепутают, то перелив лака, то для акриловых грунтов дадут сопло для жидкой шпатлевки, то у них краскопульт немытый, то грунтовку с купоросом под водоэмульсионную краску подсунут, то кельма поломана, то ковш штукатурный погнут, то бригадира нет толкового, то денег, то нервов.

Навигатор у меня терпеливый, прямо мужик-мужик, из последних сил пытался сохранить свою воспитанность, и у него это все-таки получилось, вот же ты тварь упрямая, подумала я о нём с благодарностью, добравшись до магазина.

Магазин был ржавым гаражом, переделанным из морского контейнера, с плохо приваренными дверями и покосившейся вывеской. Продавец вышел на порог в рыцарских доспехах из крашенного серебрянкой картона. На голове ведром торчал сияющий топфхельм времен крестовых походов. Поверх доспехов на нём пузырилась белая майка и семейники в мелкую цветущую розу.

— Лак отдам дешевле, — рыцарь учтиво подтянул труселя, — это последняя партия, у одной банки крышка сковырнулась, но я как мог придавил обратно. Брать будете?

— Возьму все, — я даже не раздумывала, — этого лака нигде нет, не до капризов.

— Удачу следует обмыть, у меня есть виски со льдом, в точности такой, какой пьют в американских фильмах, — прогудел рыцарь сквозь щели шлема, укладывая банки в багажник, — вы любите кино?

— Я люблю театр, — пробормотала я, садясь в машину, — помните, как говорил великий Белинский? «Ступайте, ступайте в театр, живите и умрите в нём, если можете!»

— Только прикажите мне это, прекрасная дама! — сказал рыцарь и запалил свои картонные доспехи газовой горелкой с пьезоподжигом. Потом он тяжело повалился на землю, порвал трусы о рыцарскую перчатку и мирно затих. Доспехи чадили и не разгорались.

— Поеду-ка я восвояси, — прошептала я.

Но это «восвояси» волшебным образом каждый раз ускользало за поворотом. Казалось бы, вот-вот появится трасса, но я ехала и ехала, а трассы всё не было. Болела голова, сохли губы, и навязчиво казалось, что я сплю. И еще дико пахло сволочным лаком, словно я ехала на дне скользкой лаковой банки.

Петляла я петляла и наткнулась на деревню в десять дворов, ну, может, больше, если скворечник на шесте считать за избу. Вышла из машины, оглянулась. За пьяно покосившейся оградой на засохшем огороде стоял ладный кружок из деревенских жителей.

— Извините, — я как могла изящно помахала им рукой, — трасса в какую сторону?

Они даже головы не повернули.

Подошла ближе.

— Простите, — я попыталась разглядеть лица в тени платков и картузов, — я заблудилась и ищу выезд на трассу.

Молчат.

Я еще ближе подошла и увидела свежую яму на грядке, утыканной палками старого укропа, в которой лежал дядька в брезентовом плаще. А вокруг ямы стояли молчаливые фигуры.

Мне стало слегка страшно. Не каждый день наблюдаю, как на огороде хоронят. Отодвинулась я подальше и двинулась спиной к машине. Пятилась я, пятилась, пока на кого-то спиной не налетела.

Обернулась, вижу, стоит бабка в синем хозяйственном халате, на голове платок повязан, лицо умильное, доброе, с таким светлым взором хорошо было бы новорожденным котяткам пуповинки отмахивать, бережно отмерив два пальца от пупка.

— Трассу я ищу, — спешу с объяснениями, — хотела дорогу у людей спросить.

— А где тут люди? — бабка глянула по сторонам. — Все люди давно отсюда в город подались.

— А вон там, — я посмотрела на молчаливое похоронное мероприятие.

— Какие же это люди, милая, это же пугала огородные, наши, местные, — отозвалась бабка. — Без пугал у нас нельзя, хищная птица всю рассаду склюёт. Клюют всё подряд, окаянные. И иргу, и рябину, и крыжовник, и клубнику, даже саженцы, твари неуёмные. Вот эти пугала огороды и караулят.

— А с виду как люди, — осторожно возразила я.

— Да на них же вся хозяйская одежда напялена, — сказала бабка, — крепкая, без дырок, чтобы птица вредная поверила. Она и верит.

— И я верю, — сказала я. — Первый раз такое сходство вижу.

— А у наших пугал огородных всё как у людей, — сказала бабка, — они и свадьбы играют, и именины справляют, и хоронят друг друга. А того, которого хоронят, третьего дня молния убила. Только плащ и уцелел, а внутри головёшки.

— Ужас! — вырвалось у меня.

— Почему же ужас, если они хоронить любят? — протянула бабка. — Они, черти, мою собаку похоронили, не старую еще. Задушили всем скопом и прикопали вон под той яблоней. Неглубоко, правда, нужно бы еще присыпать. Поможешь?

— Пора мне, — сказала я, — мне еще трассу искать.

— Они и меня зароют, — бабка пропустила мои слова мимо ушей, — давно подбираются. Сперва пугало с моего огорода к себе переманили, вон оно, в кисельном платье с вишневыми пуговицами сидит, даже не смотрит на меня, гадина. Меня убьют, а её главной сделают.

Я увидела, как одна из сидящих подняла голову и посмотрела в нашу сторону. И тут я разглядела, что вместо головы у неё ведро в платке. Потом подняли головы остальные и долго смотрели в нашу сторону. И у всех ведра вместо лиц. Как же я сразу-то не увидела?

Я потопала к машине.

— Куда это ты собралась? — бабка ловко ухватила меня за руку.

— Домой! — меня тошнило и качало. Запах лака пропитал меня до кишок.

— Тут твой дом, — сказала бабка.

— Пустите!

— Не веришь? — заорала бабка. — Сама гляди!

Она внезапно и быстро намотала мои волосы на свой сухенький кулачок и рванула на себя.

Волосы легко слетели с головы. Я в ужасе схватилась за свою лысую макушку и ощутила под маникюром гладкое жестяное дно. Моей головой было ведро с наштукатуренным лицом, подведенными глазами, нарисованными перламутровыми губами и носом из куска отогнутой жести.

— Видишь? — верещала бабка. — Ты такое же пугало огородное, как все, тут твой дом, милая, тут. Приехала ты!

— Пусти, сука! — я истерически ударила проклятую бабку по сладкой улыбке. И больно ушиблась ладонью о такое же жестяное ведро под бабкиным головным платком. И эта туда же! Пугало на пугале и пугалом погоняет.

Силы меня разом покинули. Даже ужас прошел. Я села на дорогу. Бабка опустилась рядом.

— Ну чего ты тут психуешь? — миролюбиво сказала бабка, поправляя сбитый платок.

— Дурдом, потому что, — оцепенело сказала я.

— Называй как хочешь, только ты отсюда, — сказала бабка, — ты родня наша, Верка, ты пугало огородное, как и все мы.

— Ты и имя моё знаешь? — очнулась я.

— А я всех наших знаю, — сказала бабка, — вон же ваш огород, третий от околицы, заросший весь да птицами траченный, не стыдно тебе, а? Всё шляешься где-то, а огород без твоего присмотра. Чего молчишь?

— Голова болит, — я машинально коснулась стенки ведра, она была горячей.

— Это ты лака надышалась, — сказала бабка, — посиди на воздухе, полегчает. А потом мы с тобой гостей позовем, отметим твое возвращение как положено. Мы, Верка, не хуже людей гулять любим.

— Пугала вы огородные, а не люди, — сказала я, — нечего мне с вами делать.

— Ты на себя погляди, — обиделась бабка, — сама ты пугало, просто мордочка у тебя смазливая, потому что рисовать умеешь, вон глазюки себе какие красивые вывела. Ты с детства ходила все кругом раскрашивала. То солнце нарисуешь, то деревья, то реку, я знала, что добром это не кончится, что сбежишь ты. И сбежала. Только от себя не убежишь, Верка.

— Послушайте вы наконец, — я собрала последние силы для объяснения, — вы просто сумасшедшая женщина, я не пугало, я вообще тут проездом, не лезьте вы ко мне.

— Нет, Верка, ты не проездом, ты дома, — заботливо придвинулась ко мне бабка.

Я даже отвечать не стала. Да и какой смысл объясняться с сумасшедшей?

— Кошку-то свою помнишь? — не успокаивалась бабка. — Картезианскую? Чудная кошка у тебя была, породы шартрез, не мяукала, даже мурлыкала про себя, но мышей ловила. Помнишь или нет?

— Ничего я не помню, отвяжитесь вы наконец.

— Врешь, всё ты помнишь, — перебила бабка, — небось эта кошка у тебя до сих пор живет? Ты же её с собой взяла, Верка, коли нету её тут?

— В горле пересохло, — я обвела языком сухие губы, — воды бы.

— Принесу, — сказала бабка, — и кисет с табачком голландским принесу. Почти полный, со вкусом бергамота, самокрутку тебе сверну. Бумага папиросная хорошая, с тиснением, только лакричная, ментол душа не принимает.

Я легла на землю. Небо так кружилось, что пришлось закрыть глаза, но это мало помогло. Где я?

— На острове ты, — бабка словно прочитала мои мысли, — а с острова тебе не убежать, потому что он внутри тебя самой. Пей лучше брагу, глядишь и поумнеешь!

Я открыла глаза и увидела прямо перед собой огромный богемский штоф с прозрачным хардзельцерем, а проще говоря, сахарной брагой.

— С возвращением, — бабка быстро протерла подолом халата цветные бокалы для мартини, — брага такая, как ты любишь, на французских дрожжах, исключительно на «Ферментис», да на холоде осветленная, с лимоном, имбирем и медом. Пей, голуба моя, ты дома.

Я выпила, в голове зашумело. Мир вращался, вкручиваясь раскаленным красноватым острием в голубой небесный ледник, расходящийся от центра гулкими трещинами. Я ощутила тепло, закрывшее мои глаза, как это умеет делать только ласковая материнская рука. И вдруг разом поняла, что бабка не врет и я на острове, с которого не убежать. Потому что этот остров внутри меня. Все мы острова, тесно сбившиеся в единый могучий континент. Мы живем в нём сообща, мы встречаемся друг с другом, потом расстаёмся, но никогда не покидаем границ нашего континента.

Континент так огромен, что его острова не знают, где он заканчивается, зато они хорошо знают своё место в нём, которое радует их или огорчает, кому как повезёт. Но иногда сквозь общий привычный шум континента мы слышим негромкий голос своего острова, напоминающий о нашей островной индивидуальности и непохожести на другие острова, о наших беспокойных прибрежных скалах и спасительных тихих бухтах, о наших проснувшихся вулканах и ненасытных безднах, и мы теряемся, не понимая, что нам делать с этими островными знаниями о самих себе.

И тогда мы привычно отталкиваем эти знания в сторону, чтобы опять с облегчением ощутить себя крохотной частью континента, свободного, уверенного в себе и сильного. А наш остров снова затихает, но он всегда внутри нас, как косточка в сливе, вокруг которой растёт её сладкая и податливая мякоть.

— А Гришка по тебе по сию пору сохнет, — сладко сказала бабка, — как он тебе?

— Я не знаю никакого Гришки, — неуверенно сказала я.

— Память у тебя ну просто девичья, Верка, — чему-то обрадовалась бабка, — ты у кого сегодня лак паркетный покупала? У Гришки и покупала, он даже целый магазин для тебя придумал, чтобы свидеться. Контейнер где-то нашел.

— А, вспомнила, рыцарь в тряпичных трусах, — невольно улыбнулась я, — он смешной.

— Вот учись, Верка, он смешное пугало огородное, а у него и магазин свой, и виски со льдом. И тебе пора своим огородом жить, чтобы не одной среди грядок торчать. Вдвоем веселее и уважения больше. У Гришки и костюм новый спортивный, с капюшоном. Он и тебе такой достанет, сейчас домов-то брошенных да бесхозных море. Будете красивой парой на огороде, издалека любо-дорого. Давай еще выпьем, дядьку твоего помянем.

— Какого дядьку? — спросила я.

— А того, которого молния убила, — сказала бабка, разливая брагу, — он же дядькой тебе доводится, у вас межа между огородами общая была. Помянем его, Верка?

— Нет, — сказала я, — счастливо оставаться, мне пора.

— Стой, дура, — сказала бабка, — некуда тебе ехать. Да и зачем ехать? Чтобы снова вернуться? А ты вернешься, как пить дать вернешься! Пугало всегда на свой огород возвращается.

— Не вернусь я, ясно? — язык у меня еле шевелился, губы немели. — И запомни, что я никакое не пугало огородное, у меня есть квартира, работа и машина. И семья у меня обязательно будет, потому что я нормальный обычный человек! И я сюда не вернусь!

— Да какой ты человек, — насмешливо пропела бабка, — у тебя вон ведро заместо башки, руки из веток, одежда старая, пугало ты, пугало огородное, нашенское, родное.

Я встала и, покачиваясь, пошла к машине. По дороге наклонилась и подняла с земли свои спутанные волосы, кое-как пристроила их на прежнее место.

— Противишься мне, Верка? — бабка кинулась мне на плечи хищной птицей. — Никуда ты не уедешь, я тебя не пущу, я тебе всю твою башку как тыкву выклюю.

Я с легкостью сбросила бабку на землю и села в машину. И едва только тронулась, как увидела проклятую потерянную трассу, которая будто ждала меня сразу за околицей.

Домой я приехала поздно, на парковке возле дома оставалось одно единственное место, и оно тоже ждало меня. Я чуть слезу не пустила. Это так приятно, когда тебя ждут. Даже когда не тебя, даже когда не специально, даже когда просто случайно, ну и пусть, все равно приятно. Мне нужно было еще одно усилие, чтобы выгрузить лак из багажника. Я набрала в грудь воздуха и открыла багажник. Но он был пуст, никакого лака в нём не было.

Я поднялась в квартиру, открыла бутылку фруктово-цветочного виньо-верде, нашла в своей сумочке дамские сигареты со вкусом туринского кофе и включила любимую Адель:

Когда я наедине с тобой,

Ты заставляешь меня снова почувствовать себя как дома.

Когда я наедине с тобой,

Ты заставляешь меня снова почувствовать себя одним целым...

Допев и коснувшись глаз платком, я пошла на кухню и налила полное блюдце молока трущейся о ноги картезианской кошке.

— Понимаешь, шартрез, — сказывала я ей, — мы с тобой два острова. Снаружи я хозяйка кошки, а внутри я пугало огородное. И это еще не самое худшее, что могло бы быть. С тобой тоже всё не так плохо. Снаружи ты черная кошка, а внутри ожившая мягкая игрушка. Мы снаружи не те, что внутри, так устроен мир, так устроены острова, так устроено одиночество.

Я смотрю в окно и вижу силуэты больших домов, мерцание звезд и беззвучную тень самолета, скользящую по светящемуся лунному овалу. Он словно застежка молнии разводит в стороны покровы луны, обнаруживая внутри неё остров, укрытый лунным грунтом. Все мы острова, и нет никаких исключений.

Я опускаю штору, и в комнате становится темно.

— А Гришка по тебе по сию пору сохнет, — слышу я бабкин голос и улыбаюсь во тьме. Бабка права, пугало я огородное, потому что непременно вернусь за своим канадским лаком, я к нему прикипела.