Колодец

У Аглаи всё было ладно… Как это бывает тогда, когда баба счастлива.

Их дом стоял на краю деревни, не на самом краю, а вторым от леса, крепкий ещё, от свёкра достался. Муж — Егор, работящий, не пьющий, весёлый. Двое ребятишек: старший Петенька, семи годков, весь в отца — такой же светлый, улыбчивый, и младшенькая, Марфуша, трёх лет, пухлая, крикливая, мамина радость.

Жили небогато, но дружно. Егор с утра до ночи в поле или по хозяйству, Аглая с детьми, с огородом, со скотиной. По вечерам садились у окна, Егор Петьку на колени сажал, Марфуша рядом возилась в тряпицах, и так хорошо было, так тихо, что Аглая порой думала: «Не к добру такая тишина. Ох, не к добру…» — и тайком крестилась, стараясь защитить своё тихое счастье.

Когда Егор в город засобирался, Аглая напряглась вся. Дело у него там было какое-то — то ли продать что, то ли договориться, Аглая не вникала. Мужик — он мужик и есть, со своими заботами. Не гоже с бабьими глупостями к нему лезть, мало ли что кажется. Потому она Егора перекрестила, велела возвращаться скорее и проводила.

Он уехал на рассвете, на своей гнедой лошадёнке, что была с ним всюду, подспорье и верный друг. Марфуша спала ещё, Петька выбежал за ворота, помахал вслед. Егор обернулся, улыбнулся, рукой махнул.

Больше они его не видели.

---

Через три дня лошадь пришла одна.

Стояла у ворот, мокрая, вся в мыле, дрожала мелко, глаза бешеные. Седло пустое, стремена болтаются. Аглая выскочила, схватила уздечку, заглянула лошади в глаза — и поняла: не знает лошадь, где хозяин. Или знает, да сказать не может.

Она искала. Всю округу обошла, в город ездила, в волость ходила, мужиков собирала — прочёсывали лес, овраги, дороги. Ни следа, ни весточки. Будто Егор сквозь землю провалился.

---

Месяц прошёл, другой. Аглая почернела лицом, высохла вся. Днём ещё держалась — дети, хозяйство, ночью лежала без сна, смотрела в потолок и слушала, как ветер воет в трубе.

Петька перестал улыбаться. Марфуша плакала по ночам, звала тятьку.

И тогда Аглая вспомнила про колодец.

---

Не про тот, что в деревне, у церкви, куда бабы ходят с коромыслами. Про другой. Про лесной.

Старики говорили, есть на опушке, в самой чаще, колодец. Не люди его рыли, сам собой появился, ещё при прадедах. Вода в нём чёрная, холодная, никогда не замерзает. И если в полнолуние зачерпнуть из него да выпить — увидишь то, что потерял. Или того, кто потерялся.

Аглая дождалась полной луны, оставила детей на соседку, старую Маланью, и пошла.

---

Лес встретил её тишиной. Не птица не крикнет, не ветка не хрустнет — замерло всё, притаилось. Тропинка, что вела к колодцу, заросла, пришлось поплутать; несколько раз Аглая возвращалась к одному и тому же месту, но снова упорно шла — мимо замшелых пней, мимо чёрных, бездонных луж, мимо грустных, дрожащих осин, что цеплялись тонкими ветками за рукава и подол, словно тянули и шептали: «Не ходи, оставь». Но она шла.

Колодец открылся не сразу. Стоял в низине, в окружении старых елей, которые словно по сговору прикрывали его развесистыми лапами. Сруб почернел от времени, местами мхом оброс, но вода в глубине была чёрная-чёрная, и даже луна не могла пробить эту черноту.

Аглая постояла в нерешительности, перегнулась, опершись о склизкие чёрные брёвна, и посмотрела в колодезное нутро — оно обдало разгорячённые щёки ледяным холодом. Затем она зачерпнула воды ведёрком, что стояло рядом (видно, не одна она приходила к колодцу за чудом), и сделала глоток.

Вода была холодная — не просто холодная, а ледяная, будто из самой преисподней. Обожгла губы, горло, грудь. Аглая пила, пока не затошнило, и она зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела.

---

Ночь. Ту самую, когда Егор не вернулся. Вот он едет верхом на своей гнедой, торопится, луна светит, видно всё как днём. Вот поравнялся с колодцем — и вдруг лошадь шарахнулась в сторону, встала как вкопанная.

А на краю колодца сидит девушка. Красивая, бледная, в белом, волосы распущены, ноги свесила внутрь, в чёрную воду. И плачет.

Егор спрыгнул с лошади, шагнул к ней:

— Ты что, дура, делаешь? Слезай, утонешь!

Она обернулась. Лицо красивое, а глаза — пустые, чёрные, без зрачков. Улыбнулась:

— А ты спаси меня, добрый человек.

И схватила его за руку. Да так сильно, что он и охнуть не успел — рванула вниз, в колодец. Только вода булькнула, принимая.

Лошадь дико заржала и понеслась прочь.

Аглая закричала, рванулась к срубу, но видение растаяло, и она снова стояла одна в лесу; ведро выпало из рук, ударилось оземь и намочило юбку, а ветер дёрнул вершины елей, и те закачались, затрясли колючими головами, зашептали.

---

Она не помнила, как вернулась домой. Всю ночь просидела у окна, глядя на лес, и в голове стучало одно: он там. Он там, в чёрной воде, с той девкой-утопленницей.

Вечером она снова пошла к колодцу.

И ещё. И ещё.

Она перегибалась через край, смотрела в чёрную глубину и звала:

— Егор! Егорушка! Отзовись!

Иногда ей казалось, что из глубины доносится слабый стон. Иногда казалось, что вода покрывается рябью, дрожит, будто кто-то дышит там, внизу, а слова пузырями вверх идут, да теряются, лопаются словно, — не вода их держит, а лёд.

А на седьмую ночь колодец заговорил.

Голос был глухой, будто из-под земли:

— Не зови, Аглая. Не услышит он.

Она вздрогнула, но не отшатнулась.

— Кто ты?

— Хозяйка здесь. Водяная, стало быть.

— Где Егор? — выдохнула Аглая. — Отдай!

Вода тихо засмеялась:

— Он сам пришёл. Сам меня спасать кинулся. Вот и спас. Теперь он мой. Ему у нас хорошо, не тужит. А тебе не видать его больше.

— Врёшь! — закричала Аглая. — Не мог он добровольно!

— Хочешь — проверь, — усмехнулась вода. — Нырни — и будете вместе.

Аглая рванулась было, но в последний миг остановилась. Вспомнила детей. Петьку. Марфушу.

И вода задрожала, мелкой рябью пошла, словно там, в глубине, кто-то смеялся, надсмехался над ней, над её беспомощностью.

И Аглая запела:

Воротись, мой свет, воротись,

Хоть на миг один — покажись,

Я свечу в окне для тебя зажгу,

Я всю ночь не лягу, прожду…

Ту самую песню, что часто пела Егору. Простую, старинную, как сама земля. Голос её лился над колодцем, чистый, горький, и вода затихла, слушала.

Аглая пела долго. А когда замолчала, из глубины донёсся шёпот:

— Хорошо поёшь, баба. Запомню.

---

С той ночи Аглаю будто подменили. Каждую ночь она ходила к колодцу. Петька видел, как мать крадучись уходит в лес, и сердце его сжималось от страха. Он пробовал идти за ней, но она гнала его обратно, наказывала сидеть с Марфушей и не сметь выходить.

Аглая пела. Песня становилась её молитвой, её оберегом, её проклятием. Она не знала, что колодезная тварь запоминает каждое слово, каждый вздох, каждую ноту. И ждёт.

---

В одну из ночей Петька не выдержал.

Мать ушла, как всегда, а он, дождавшись, пока Марфуша уснёт, накинул зипунишко и побежал по знакомой тропе. Луна светила ярко, лес не пугал — рядом матушка. Вот и колодец. Чёрный сруб, чёрная вода.

Только матери не было. Но из колодца доносился голос. Тонкий, печальный, родной.

Петька прислушался — знакомый мотив, и голос материн.

— Мама? — позвал Петька, подходя ближе.

Песня оборвалась. Из глубины донёсся шёпот, ласковый, как тогда, когда мать укладывала его спать:

— Петенька… подойди… я здесь…

Он наклонился над срубом, вглядываясь в черноту. Там, в глубине, что-то белело. Лицо? Или просто лунный блик?

— Мама, ты чего там делаешь?

— Иди ко мне, сынок… я покажу тебе папку…

Петька замер. Папку? Он так скучал по отцу, так хотел его увидеть! И мама там, и папка… Значит, они вместе?

Он перелез через край, повис на руках, ища опору для ног. Но стены были скользкие, мокрые. Пальцы сорвались…

---

Аглая вернулась под утро. Увидела открытую дверь, пустую постель Петьки — и всё поняла. Побежала к колодцу, упала на сруб, закричала, завыла, но из глубины не донеслось ни звука.

Аглая долго сидела у колодца. А когда встала и пошла обратно в деревню, в глазах её было пусто, черно и бездонно.

---

Говорят, иногда по ночам у лесного колодца слышат два голоса — женский и детский. Поют одну и ту же песню. А некоторые видели, как из чёрной воды поднимается женщина с распущенными волосами и держит за руку мальчика, светлого, как лён.