Куриный санаторий
«Произведение является художественным вымыслом, любые совпадения случайны»
Аллегорическая антиутопия
«Все куры равны перед диагнозом»
I. Диагноз
На месте бывшей птицефабрики №6 открылось закрытое учреждение с фасадной вывеской: «ГУ „Куриный санаторий им. Золотого Петушка“». Режим содержания — добровольно-принудительный.
Сюда свозили кур с признаками «инакомыслия»: тех, кто отказывался от ритмичного несения яиц, тех, кто пытался клевать силовые кабели, и тех, кто, вопреки купированным в инкубаторе крыльям, засматривался на верхушки сосен за периметром.
Главный врач, старый петух с выцветшим гребнем и в очках без стёкол — доктор Когтев, — имел привычку постукивать клювом по трибуне:
— Курица, мечтающая о небе, — это биологический брак. Здоровая несушка жаждет гнезда, чистого зерна и авторитета петуха. Всё остальное — острое проявление шизофрении.
Диагнозы в карточки вносились без осмотра:
· F63.0 — «Патологическое стремление к рассвету» (за раннее кудахтанье).
· F42.2 — «Навязчивое выклёвывание прутьев клетки» (за попытки побега).
· Z73.0 — «Переутомление от свободы» (диагноз-капкан для тех, кто слишком много бегал по загону).
II. Лечебные процедуры
Методы «исправления», по словам Когтева, были гуманны, как сама природа:
1. Темнотерапия: курицу запирали в узком светонепроницаемом коробе на трое суток. «В абсолютной тьме она осознает, что мир ограничен стенками ящика», — объяснял врач, поправляя оправу очков.
2. Инсулиновые комы: в поилку подсыпали рафинад, провоцируя скачок глюкозы, а затем резко убирали сладкое. От метаболического шока курица впадала в ступор, в котором несла яйца механически, без сбоев.
3. Лоботомия клювом: процедура, при которой удалялись чувствительные рецепторы, отвечающие за восприятие пространства. После неё курица теряла способность даже мечтать о полёте, переходя на суетливый, покорный клёв земли.
На главных воротах красовалась выжженная по дереву надпись:
«Все куры равны перед диагнозом»
III. Бунтарка Ряба
Ряба прибыла в санаторий стандартной несушкой: исправно неслась, клевала дроблёнку, спала на насесте. Но однажды она нарушила тишину тихим, скрипучим вопросом:
— Скажите, почему мы не можем просто выйти в лес?
Когтев, не глядя, начертал в её карте размашисто: «Делирий бродяжничества. Агрессивный нигилизм».
Рябе ввели порцию «кормикозина». Трое суток она описывала круги по загону, монотонно постукивая клювом и повторяя: «Я — яйцо. Яйцо — это я».
Но Ряба оказалась живучей. Она стала шёпотом собирать «кружок больных» — тех, чьи глаза дольше обычного задерживались на линии горизонта.
— Нас не лечат, — шептала она, когда санитары отворачивались. — Нас просто разбирают на детали, чтобы потом собрать обратно уже без души.
Старый петух-санитар всё доложил.
IV. Сеанс коллективной терапии
Когтев созвал всех на линейку. Грязь в загоне успела подмёрзнуть. Куры стояли, втянув шеи, крылья прижаты к бокам — ни вздоха, ни движения.
— Счастье — это порядок, — цедил доктор. — Свобода — это выбор между болезнью и выздоровлением. Вы больны, раз хотите выбирать.
Он вытолкнул Рябу вперёд. Ей стянули ноги грубой соломенной нитью. Перед ней поставили миску с гниющими, источающими трупный запах червями.
— Ешь, — приказал Когтев. — Покажи, что ты здорова.
Ряба стояла неподвижно. Санитары надели ей на голову пакет с нарисованной глупой, растянутой в улыбке птичьей мордой. Ее пустили по кругу. Стадо начало гоготать — нервно, захлебываясь, боясь остановиться первым.
IV-А. «Актив»
После сеанса коллективной терапии Когтев отобрал трёх кур — самых громко смеявшихся в загоне. Их назвали «санитарной тройкой».
Первая — крупная курица с обломанным клювом, по кличке Глаша. В прошлом её поймали за поеданием собственных яиц. Глаша получила должность «контролёра кормушек».
Вторая — бледная, вечно дрожащая Белянка. Ей поставили диагноз «вялотекущая истерия» за то, что она плакала по ночам. Белянка стала «напоминателем»: каждое утро она обегала загон и выкрикивала:
— Кто забыл поблагодарить доктора за здоровый сон?
Третья — старый петух-санитар, которого звали «Копыто». У него давно выпал гребень, и он передвигался только переваливаясь с лапы на лапу. Копыто подслушивал и доносил. За это ему выдавали двойную порцию дроблёнки и разрешали спать в тёплом лазарете.
— Я не стукач, — сипел Копыто, когда Ряба попыталась заговорить с ним. — Я добровольный помощник лечебного процесса. Это разные вещи. Записывать? Или ты сама пойдёшь докладывать?
Ряба замолчала. С этого дня она перестала шептаться даже с тенью.
IV-Б. Правила внутреннего распорядка
На доске перед кормушкой появились «Семь заветов здоровой курицы». Их начертал Когтев собственной лапой:
1. Гнездо — это дом. Из дома не уходят.
2. Корм выдаётся тем, кто лечится с энтузиазмом.
3. Курица, которая видит лес за забором, слепа к своему долгу.
4. Крик — это не боль. Крик — это отсутствие воспитания.
5. Все куры сдают яйца в общий фонд выздоровления.
6. Доктор Когтев всегда прав. Если вам кажется иначе — вас не лечили, вас щадили.
7. Смерть — это не побег. Смерть — это переезд в филиал санатория без очереди.
Вечером первое правило стёрли и заменили на:
«Все куры равны перед диагнозом, но некоторые равнее по показаниям»
Никто не спросил, зачем.
IV-В. Случай у забора
На двенадцатый день «лечения» Рябы случилось событие, которое не внесли в карточку.
Соседний забор облепила стайка диких куропаток — серых, лёгких, с длинными хвостами. Они копались в земле, перекликались и внезапно — все разом — взлетели на низкую ветку сосны.
Пациенты «Санатория» замерли.
— Это неправда, — прошептала Глаша. — Они не могут летать. Доктор сказал, что полёт — это выдумка двуногих, чтобы разжигать бунты.
— Но мы смотрим на них, — сказала Белянка, впервые за две недели перестав дрожать.
— Закрой глаза, — приказала Глаша. — Или я запишу тебя на повторную лоботомию.
Белянка закрыла. Ряба — нет. Она смотрела на куропаток до тех пор, пока те не улетели вглубь леса, растворившись в сумерках.
Ночью Рябу увели в тёмный короб.
IV-Г. Темнота
Короб был тесен. Ряба не могла ни вытянуть шею, ни сложить крылья — стенки давили на рёбра, сдавливали воздух из лёгких при каждом вздохе.
Сначала она клевала деревянную дверцу. Потом — царапала пол. Потом — просто дышала.
— Через шесть часов страх сменится апатией, — раздался снаружи голос Когтева. Он говорил не с ней, а с санитарами, но Ряба слышала каждое слово. — Через двенадцать — пропадёт чувство времени. Через двадцать четыре — курица перестанет понимать, где верх, где низ. И тогда начнётся принятие. Самое красивое, что я видел в психиатрии.
Ряба попыталась считать удары сердца, но сердце сбилось. Она попробовала вспомнить лицо матери — не смогла. Она попробовала представить себе лес — перед глазами плавала только чернота с зелёными пятнами.
— Как там наша пациентка? — спросил голос снаружи через день (или через час? или через век?).
— Адаптируется, — ответил другой голос, сиплый — Копыто. — Перестала метаться. Лежит. Глаза открыты, но не моргает.
— Отлично. Запускайте вторую фазу.
В коробе заиграла музыка. Ряба не узнала мелодию — она была слишком сладкой, слишком плавной. Голос диктора (человеческий? петушиный?) повторял одни и те же фразы, постепенно ускоряясь:
— Ты дома. Ты в гнезде. Гнездо — это безопасность. Безопасность — это стены. Стены — это любовь. Любовь — это доктор. Доктор — это спасение. Спасение — это яйцо. Яйцо — это ты. Ты — яйцо. Яйцо — это дом. Дом — это короб. Короб — это всё.
Ряба открыла клюв. Она хотела крикнуть: «Я не яйцо». Но губы (или то, что их заменяло) не слушались.
Вместо этого она прошептала:
— Я... яйцо.
— Громче, — приказал динамик.
— Я яйцо.
— Ещё.
— ЯЯЙЦОЯЯЙЦОЯЯЙЦО, — забилась она в истерике, царапая пол в кровь.
— Принятие завершено, — констатировал Когтев. — Вынимайте.
Свет ударил по глазам так, что Ряба перестала видеть навсегда — или ей только показалось.
V. Последний сеанс
За день до выписки Когтев пришёл к Рябе в лазарет. Она сидела на соломе, поджав под себя неестественно прямые ноги, и смотрела в одну точку — туда, где стена встречалась с полом.
— Ряба, — позвал он ласково. — Ты почти здорова. Я горжусь тобой.
Она не ответила.
— Знаешь, в чём парадокс нашей работы? — Когтев уселся рядом, по-свойски, почти по-отечески. — Куры думают, что счастье — это воля. А воля — это хищники, холод, голод и бессмысленная смерть под кустом. Мы даём вам гарантированное завтра. Это ли не высшее благо?
Ряба моргнула. Один раз.
— Ты спросишь: а почему мы вас запираем? Я отвечу: потому что вы, куры, не умеете быть свободными. Свободная курица — это мясо через три дня. А курица под наблюдением — это проект. Цель. Смысл.
Он достал из-под крыла бумажку.
— Вот твоё заключение: «Полная ремиссия. Пациентка осознала иллюзорность понятия „внешний мир“. Добровольно выражает благодарность системе. Рекомендовано: возвращение в общее стадо под наблюдением актива».
Когтев протянул ей перо, вымоченное в красной краске.
— Поставь галочку. Клювом.
Ряба наклонила голову. Взяла перо в клюв — криво, неумело — и провела по бумаге, оставив корявую красную линию вместо подписи.
— Умница, — Когтев погладил её по затылку, где хирургическим путём был удалён участок черепа. — Завтра ты будешь примером для остальных. Ты расскажешь новеньким, как тебя лечили. И скажешь, что это было больно, но правильно. Договорились?
— Договорились, — сказала Ряба пустым, механическим голосом.
Она не помнила, что такое боль.
V-A. Выписка
Через месяц Рябу вывели к воротам. В карточке значилось: «Полная ремиссия. Критика к состоянию отсутствует».
Она стала идеальной. Ряба стояла на холоде, не реагируя на дождь. Она забыла, зачем нужны ноги, и стояла до тех пор, пока её не ткнули клювом в сторону кормушки.
— Чистая победа науки! — воскликнул Когтев.
VI. Гимн здоровой курицы
Музыка: бодрая, маршевая, с аккордеоном
Куплет 1:
На заре встаём без страха,
Клюв — в кормушку, хвост — трубой.
Нету лучше санаторья,
Нету домика родней!
Припев:
Мы счастливые больные,
Нам диагноз — как награда.
Кто не лечится — те свиньи,
Кто не с нами — тот предатель!
Слава, слава, Когтев-батюшка,
Вылечил наш куриный дух!
Здесь не рай и не психушка —
Здесь привычный тёплый пух!
Куплет 2:
Темнота — она лечит,
Лоботомия — бальзам.
Мы не верим в то, что вечер —
Это повод прыгнуть к нам!
За забором — смерть и холод,
Здесь — яичный райский сад.
Если скажут «ты не молод» —
Значит, в суп идти ты рад!
Припев — тот же, но на полтона выше.
Финал (речитативом, быстро):
Кто не сдаст яйцо — тот враг!
Кто заглядывал в овраг —
Тот подлежит принудительному лечению
С конфискацией всего имущества,
Включая перья, гребень и воспоминания о детстве!
Занавес.
VII. Эпилог. Новая
Ворота «Куриного санатория» открылись под конвоем. Внутрь втолкнули молодую несушку — ещё не облезлую, с целым гребнем и невыщипанным хвостом. На шее у неё болталась бирка: № 204.
— Имя? — спросил Когтев, не глядя.
— Куд-куда? — испуганно переспросила новая.
— Теперь ты № 204. Забудь, как тебя звали до. Забудь, где был курятник. Забудь, что видела солнце. Здесь — твоя вселенная. Если будешь слушаться — получишь корм. Если нет — пройдёшь курс оздоровления. Поняла?
— П-поняла, — прошептала № 204.
Её провели в загон. Там, в углу, сидела Ряба — теперь уже без имени, без номера, просто функция. Она размеренно клевала землю, описывая клювом идеальные круги.
— Что с ней? — спросила № 204 у Глаши (та всё ещё носила красную тряпку, но перья на шее вылезли от постоянного напряжения).
— С кем? — не поняла Глаша.
— С той... курицей. У неё глаза как у мёртвой.
— А, это? — Глаша махнула крылом. — Это Ряба. Наша гордость. Закончила полный курс. Теперь она — образец. Смотри и учись.
№ 204 смотрела. Ряба не моргала. Она клевала землю, и каждый удар клюва был одинаковым — по силе, по ритму, по бессмыслице.
Вдруг над забором пролетела дикая ворона. Каркнула. Улетела.
Ряба подняла голову на секунду — пустые, выскобленные глаза.
И снова опустила.
Клюв ударил в землю.
Раз. Два. Три.
№ 204 почему-то заплакала. Бесшумно, потому что санитары не любили шума.
— Не обращай внимания, — сказала Белянка, подходя сбоку (она уже не дрожала — её вылечили от дрожи транквилизаторами). — Первые две недели тяжело. А потом привыкаешь. И даже начинаешь верить, что за забором ничего нет.
— А что там на самом деле? — спросила № 204.
Белянка на секунду замерла. Её зрачки расширились — совсем чуть-чуть.
— Я забыла, — сказала она.
И отошла к кормушке, где уже насыпали свежую порцию «кормикозина».
VIII. Мораль (последняя запись)
На последней странице истории болезни «Куриного санатория» мелким почерком было выведено:
«Мы не лечим кур. Мы делаем их счастливыми узниками. Мы учим их любить клетку так, будто это родной насест. Настоящая психиатрия — это когда больной сам просит увеличить дозу, а здоровый боится дышать, чтобы не прослыть безумцем».
И в самом низу — свежая, еще блестящая кровяная приписка:
«Все куры равны. Но некоторые — ровнее перед диагнозом».
